Он проследовал мимо дома покойного Николаса Пейна, мимо таверны Ван Ганди, где веселье было в самом разгаре, мимо лечебницы доктора Шилдса и мусорной клоаки Эдварда Уинстона. Мэтью шел, опустив голову, с половинкой каравая в руке; ночное небо над ним сияло россыпью звезд, но его душа была окутана тяжелой, непроглядной тьмой.

Он свернул налево, на улицу Правды. Замедлил шаг перед обугленными останками школы Джонстона, напоминавшими о неукротимом адском огне и чьих-то воистину адских кознях. Он вспомнил бессильную ярость Джонстона в ту ночь, когда стало понятно, что потушить пожар не удастся. При всех его странностях (включая напудренное лицо и деформированное колено), этот человек определенно видел в учительстве свое жизненное призвание, а потерю школы воспринимал как ужасную трагедию. Пусть у Мэтью и были кое-какие подозрения насчет Джонстона, но то, что учитель не видел в Рейчел колдунью — да и в целом считал ведьмовские процессы основанными на очень зыбкой почве, — позволяло верить в светлое будущее местного просвещения.

Мэтью двинулся дальше, теперь уже точно зная, куда направляется. Вот и здание тюрьмы. Он без колебаний вошел внутрь.

Хотя он старался двигаться бесшумно, звук открываемой двери встревожил Рейчел. Мэтью услышал шорох соломы, как будто она подобралась, принимая защитную позу. Ведь, если подумать, до сих пор не запертая дверь позволяла кому угодно войти сюда, чтобы посмеяться или подразнить ведьму. Правда, на такое мог решиться мало кто из жителей городка. А вот пастырь Иерусалим был вполне на это способен — и не исключено, что сей лукавый змий уже пару раз наведывался сюда потолковать без свидетелей.

— Рейчел, это я, — произнес Мэтью и поспешно добавил, пока она не начала протестовать против его визита. — Да, я помню, что вы просили меня не приходить, и я уважаю ваше желание… но я лишь хотел сообщить, что продолжаю заниматься вашим… вашим делом. Пока не могу раскрывать подробности, но некоторые успехи уже есть. — Он сделал несколько шагов вперед и снова остановился. — Не скажу, что уже нашел какое-то решение или конкретное доказательство, но знайте, что я все время об этом думаю и не собираюсь сдаваться. И еще… я принес вам очень вкусный укропный хлеб.

Мэтью приблизился к решетке и просунул каравай между прутьями. В темноте он смог разглядеть лишь смутные контуры шагнувшей навстречу фигуры, как это бывает при попытке вспомнить ускользающий сон.

Рейчел молча взяла хлеб. Затем другой рукой схватила руку Мэтью и крепко прижала ее к своей щеке. Он ощутил теплую влагу слез. Послышался сдавленный звук, как будто она изо всех сил сдерживала рыдания.

Он не знал, что сказать. У него самого при столь неожиданном проявлении чувств сердце облилось кровью, а глаза наполнились слезами.

— Я… буду работать над этим, — пообещал Мэтью севшим голосом. — День и ночь. Если решение вообще может быть найдено… я его найду, клянусь.

Вместо ответа она коснулась губами тыльной стороны его ладони, а потом снова прижала ее к своей мокрой щеке. Какое-то время они стояли неподвижно. Рейчел цеплялась за него так, словно в эти минуты ей уже не нужно было ничего на свете, кроме теплоты — и заботы — другого человеческого существа. Он хотел свободной рукой дотронуться до ее лица, но вместо этого обвил пальцами один из железных прутьев между ними.

— Спасибо, — прошептала она и затем, видимо усилием воли поборов минутную слабость, отпустила его руку и вернулась на соломенную подстилку, взяв с собой хлеб.

Задержавшись здесь дольше, он только причинил бы боль ей и себе, сделав расставание еще более тягостным. Изначально Мэтью собирался лишь напомнить Рейчел, что она не забыта, и теперь это было сделано. Посему он вышел наружу и зашагал на запад по улице Правды, глядя в землю и задумчиво хмуря лоб.

Любовь.

Она не обрушилась на него, как удар грома, а подкралась незаметно, легкой тенью.

Любовь. Что же это такое? Желание обладать или стремление освободить?

Мэтью не мог сказать, что бывал влюблен прежде. Точнее, он знал наверняка, что этого с ним не случалось. Посему, не имея такого опыта, он сейчас не мог толком разобраться в своих чувствах. Возможно, это вообще не могло быть проанализировано и втиснуто в жесткие рамки здравого смысла. Оттого во всем этом было нечто пугающее… нечто дикое и неуправляемое, нечто не поддающееся логическому осмыслению.

Однако он чувствовал, что, если бы любовь сводилась только к желанию обладать кем-то, в действительности это было бы лишь слабым подобием самовлюбленности. Ему казалось, что большая, истинная любовь предполагает стремление открыть клетку — будь то железные прутья или незримые тиски жестокой несправедливости — и выпустить ночную птицу на волю.

Он уже не мог уследить за ходом собственных мыслей. Когда дело касалось латыни, французского языка, английской истории или судебных прецедентов, он чувствовал себя уверенно благодаря накопленным знаниям, но в доселе неведомой ему сфере любви он был полным профаном. А также — как сказал бы судья — заблудшим юнцом, рискующим навлечь на себя гнев Господень.

Есть он, Мэтью. И есть Рейчел. А с недавних пор здесь объявился и призрачный Сатана, воплощениями которого были похоть Исхода Иерусалима и растленная душа неведомого кукловода, дергавшего марионеток за ниточки.

Но где же среди всего этого был Бог?

Если Бог намеревался проявить свой гнев, то прежде того, по разумению Мэтью, Ему следовало хотя бы отчасти взять на Себя ответственность за происходящее.

Мэтью подозревал, что такие мысли могут навлечь на его голову молнию с небес даже тихой безоблачной ночью, но парадокс заключался в том, что хотя человек и был сотворен по образу и подобию Бога, людские деяния и замыслы нередко основывались на самых что ни на есть дьявольских идеях.

В особняке Бидвелла он узнал от миссис Неттлз, что хозяин еще не вернулся, занятый своими срочными делами, а доктор Шилдс только что отбыл после того, как дал Вудворду третью дозу своего снадобья и судья погрузился в сон. Мэтью выбрал в библиотеке книгу — сборник английских пьес, дабы лучше ознакомиться с ремеслом лицедеев, — и поднялся на второй этаж. Заглянув к Вудворду и убедившись, что тот действительно спит и достаточно ровно дышит, Мэтью ушел в свою комнату, намереваясь скоротать время за чтением и размышлениями.

Хотя день выдался очень насыщенным, а зрелище истерзанного трупа Пейна было еще очень свежо в памяти, Мэтью удалось немного подремать. Где-то после полуночи он зажег свечную лампу — которую погасил перед тем, как лечь, — взял ее и вышел в коридор.

Несмотря на поздний час, в доме не спали. Из кабинета приглушенно доносился сердитый голос Бидвелла. Мэтью задержался перед закрытой дверью, чтобы понять, с кем он беседует, и вскоре уловил негромкий ответ Уинстона. Прозвучало имя Пейна. Мэтью не захотел приобщаться — даже сквозь дверную толщу — к их похоронным планам, проследовал дальше по коридору и тихо спустился по лестнице.

Каминные часы показывали тридцать восемь минут первого. Он прошел в библиотеку и предусмотрительно открыл шпингалеты ставней — теперь, если входную дверь запрут, он сможет проникнуть в особняк, не будя звонком миссис Неттлз. После этого он направился к источнику, светя себе под ноги низко опущенным фонарем.

На восточном берегу озерца Мэтью поставил лампу на землю под большим дубом, снял башмаки, чулки и рубашку. Ночь была теплой, но когда его нога соскользнула в воду, та оказалась намного холоднее, чем он мог ожидать. Требовалось огромное усилие над собой, чтобы просто зайти в такой студеный водоем, не говоря уже о плавании и нырянии.

Но раз уж он пришел сюда именно за этим, так тому и быть. Если найдется хоть малая толика из того, что было, по его предположениям, спрятано в источнике, он сильно продвинется в разрешении загадки приезжего землемера.

Мэтью побрел по мелководью, и у него сразу же перехватило дыхание от холода. Когда вода достигла паха, его бубенчики вмиг окаменели. На глубине по пояс он помедлил, увязая ногами в мягком иле и настраиваясь на продолжение. Понемногу он начал привыкать к холоду и наконец рассудил, что если черепахи и лягушки это выносят, то как-нибудь вынесет и он. Нужно было двигаться дальше, что он и сделал со стиснутыми зубами.

Шаг за шагом он удалялся от берега. Уклон дна стал более крутым. Еще три шага, и он оказался по шею в воде. Потом еще два… и он забарахтался, удерживаясь на плаву. Что ж, подумал он, пора.

Он набрал в легкие воздуха, задержал дыхание и нырнул.

В темноте он поплыл вдоль дна, трогая пальцами ил, слыша стук своего сердца и бульканье выходящих изо рта пузырьков. Дно уходило вниз под углом примерно в тридцать градусов. Под руки порой попадались выступающие из ила камни или мягкие, как мох, водоросли. Но воздух в легких почти закончился, и пришлось подниматься к поверхности.

Во второй раз он нырнул глубже, активно работая руками и ногами. Давление воды начало сжимать голову. Погружаясь, он ощутил глубинное течение, идущее с северо-западной стороны озерца. Он успел схватить со дна пригоршни ила и всплыл.

На поверхности воды он просеял собранный ил между пальцами, но не обнаружил в нем никаких предметов. Мэтью сделал глубокий вдох и нырнул в третий раз.

Погрузившись футов на двадцать, он снова отчетливо почувствовал стабильное течение, которое набирало силу с увеличением глубины. Потянувшись к склону, чтобы набрать ила, он нащупал большой плоский камень, который внезапно ожил и ускользнул из-под его пальцев. От неожиданности он выпустил изо рта воздух и был вынужден всплыть вслед за пузырями.

На поверхности ему пришлось сделать паузу, чтобы успокоить нервы перед следующей попыткой, хотя он вполне мог бы предвидеть, что потревожит водных черепах. При четвертом погружении он добыл еще две пригоршни ила, но и в них не оказалось золотых или серебряных монет.

Он решил в пятой попытке как можно дольше задержаться у дна и поворошить ил. Набрал полные легкие воздуха и нырнул, хотя его тело уже начало противиться таким физическим нагрузкам, а разум склонялся к отвержению всех этих темных тайн. И все же он сумел под водой захватить и просеять меж пальцами несколько пригоршней ила, но вновь без успеха.

После шестой попытки Мэтью пришел к выводу, что он лишь зря мутит воду. Его легкие уже горели, голова опасно кружилась. Если внизу и впрямь лежал клад золотых и серебряных монет, он наверняка был спрятан в самых заветных владениях черепах. Надо полагать, пираты ни за что не устроили бы тайную сокровищницу в таком месте, до которого сможет добраться всякий посредственный пловец вроде Мэтью. Посему он изначально не тешился надеждой — да, собственно, и не стремился — достичь самой глубокой точки озера (там было добрых сорок футов, по утверждению Бидвелла), однако надеялся найти какую-нибудь случайно оброненную монету. Он понимал, что для подъема клада нужно несколько опытных ныряльщиков из числа тех, кто в гавани очищает от наростов днища кораблей. Для этого дела также понадобятся крючья, цепи, прочная мелкоячеистая сеть и подъемное приспособление, соответствующее тяжести извлекаемых сокровищ.

В последний раз он вынырнул уже близ середины озерца, после чего поплыл обратно к берегу. Его заинтриговало течение, которое начинало ощущаться на пятнадцатифутовой глубине и усиливалось по мере дальнейшего погружения. Оставалось только гадать, насколько жестокими будут его объятия на глубине сорока футов. Одно было ясно: этот поток формировался каким-то необычным природным механизмом.

Коснувшись ногами дна, он побрел в сторону дерева на берегу, где остались его одежда и лампа.

И только теперь понял, что лампа исчезла.

Тотчас же в его голове зазвенел тревожный колокол. Стоя по грудь в воде, он осмотрел берег в поисках вероятного недруга.

И тут из-за дерева появился человек. В каждой руке у него было по лампе, но он держал их так низко, что Мэтью не мог разглядеть лица.

— Кто здесь? — спросил Мэтью, прилагая все силы к тому, чтобы его голосу не передалась дрожь от замерзающего тела.

— Вы не могли бы объяснить, чем вы тут занимаетесь? — прозвучало в ответ.

— Я плаваю, мистер Уинстон. — Мэтью продолжил движение к берегу. — Разве это не очевидно?

— Да, я это вижу. Однако мой вопрос остается в силе.

Имея всего несколько секунд на сочинение ответа, Мэтью постарался придать ему весомости за счет изрядной порции сарказма.

— Если бы вы имели какое-то представление об оздоровительных упражнениях — на что рассчитывать не приходится, судя по состоянию вашего жилища, — вы бы знали о пользе ночных купаний, укрепляющих сердечную мышцу.

— Ну да, конечно же! Прикажете подать воз и маленькую тележку для ваших нелепиц?

— Уверен, что доктор Шилдс охотно просветит вас по этой части.

Мэтью выбрался из воды и, обильно роняя капли, приблизился к Уинстону. Последний передал ему лампу.

— В Чарльз-Тауне я часто купался по ночам, — продолжил Мэтью, развивая тему.

— Так я и поверил.

— Однако это правда.

Мэтью нагнулся, чтобы поднять с травы рубашку и вытереть ею лицо. При этом он закрыл глаза. А когда открыл их, одного из башмаков не оказалось на месте, хотя он только что, наклоняясь, видел перед собой оба. Одновременно он заметил, что Уинстон сменил позицию и встал у него за спиной.

— Мистер Уинстон, — произнес Мэтью тихо, но вполне отчетливо, — я уверен, что вам совсем не хочется делать то, что задумали.

Уинстон не ответил ни словом, ни звуком.

Мэтью подозревал, что удар тяжелым деревянным каблуком будет нацелен ему в висок, как только он начнет поворачиваться.

— Не стоит усугублять предательство убийством. — Мэтью нарочито небрежными движениями смахивал капли с груди и плеч, но внутренне он был подобен натянутому луку со стрелой, выбирающей цель. — Допустим, меня сочтут случайно утонувшим, когда найдут в озере утром… но вы-то будете знать о своем преступлении. Я не верю, что вы на такое способны.

Мэтью сглотнул слюну и — с бешено колотящимся сердцем — решился повернуть голову. Удара не последовало.

— Причина ваших бед отнюдь не во мне, — сказал Мэтью. — Могу я получить назад свой башмак?

Уинстон с тяжелым вздохом, опустив голову, протянул ему обувь — каблуком вперед, как отметил Мэтью.

— Вы не убийца, сэр, — сказал он, принимая башмак. — Будь у вас намерение проломить мне голову, вы не стали бы раньше времени выдавать свое присутствие, забирая лампу из-под дерева. Можно узнать, как вы здесь очутились?

— Я… только что разговаривал с Бидвеллом. Он хочет, чтобы я нашел способ избавиться от тела Пейна.

— И вы подумали об озере. Это плохая идея. Да, можно привязать к телу груз потяжелее и спустить его на дно, но тогда вы заразите источник. Впрочем… быть может, к этому вы и стремитесь.

Мэтью надел рубашку и начал застегивать пуговицы.

— Нет, это не входит в мои планы, хотя я и рассматривал вариант с источником. Мне нужно, чтобы Фаунт-Ройал стал мертвым городом, но я не желаю смерти его жителям.

— Одна поправка, — сказал Мэтью. — Вы не хотите, чтобы в гибели Фаунт-Ройала обвинили вас. В то же время вы надеетесь улучшить свое финансовое и служебное положение при Бидвелле. Так?

— Да, вы правы.

— Значит, вы понимаете, что теперь Бидвелл крепко сидит у вас на крючке?

— Как это? — озадачился Уинстон.

— Вы оба владеете информацией, которую он хотел бы скрыть от остальных горожан. На вашем месте я бы извлек из этого максимальную пользу. Вы ведь набили руку в составлении договоров, не так ли?

— Это верно.

— Тогда вам стоит подготовить письменный договор между вами и мистером Бидвеллом. По этому договору вы возьмете на себя труд избавиться от мертвеца, а взамен должны будете получить то, что сами туда впишете. Конечно, вам вряд ли удастся выторговать у него все, чего вы, на ваш взгляд, заслуживаете. Однако смею предположить, что ваш образ жизни заметно изменится к лучшему. К тому же, располагая подписью Бидвелла на договоре столь… деликатного свойства, вы можете не опасаться потери своего места в компании. Напротив, это даст вам шанс подняться по служебной лестнице. Где сейчас этот труп? Все еще в доме?

— Да. Спрятан под лежанкой. Бидвелл так плакал и стенал, что мне… пришлось ему помочь, и мы вместе запихнули туда тело.

— Уже тогда вам представилась первая возможность обсудить условия договора. Надеюсь, вы не упустите следующую.

Мэтью уселся на траву, чтобы надеть чулки.

— Но Бидвелл никогда не подпишет документ, уличающий его в сокрытии убийства!

— По доброй воле — никогда. Но он подпишет, мистер Уинстон. Особенно когда уяснит, что вы — его ближайшее доверенное лицо — готовы решить эту проблему, не прибегая к помощи посторонних. Это тревожит его в первую очередь. Еще больше его убедит ваш намек — недвусмысленный, но достаточно тактичный, я надеюсь, — что выполнить эту работу не сможет никто, кроме вас. Можете сделать упор на том, что подписание договора — это просто формальность для обеспечения вашей правовой защиты.

— Да, это хороший довод. Но он будет знать, что я всегда смогу использовать этот документ для давления на него!

— Конечно, он этого не забудет. И потому, как я сказал, вы не останетесь без хорошей должности в компании Бидвелла. Он даже может отправить вас обратно в Англию на одном из своих кораблей, если вы того пожелаете.

Покончив с надеванием чулок и башмаков, Мэтью встал на ноги.

— А чего вы, собственно, хотите, мистер Уинстон?

— Больше денег, — сразу ответил Уинстон, после чего ненадолго задумался. — И справедливого отношения. Я должен быть вознагражден за все свои труды. Хочу, чтобы мой вклад в осуществление проектов, наполнивших карманы Бидвелла, был оценен по достоинству.

— Только и всего? — удивился. Мэтью. — Ни особняка, ни статуи?

— Я реалист, сэр, и понимаю, что большего мне из Бидвелла не вытянуть.

— Думаю, вам все же стоит хотя бы замахнуться на особняк. А сейчас, извините, я должен вас покинуть.

— Постойте! — окликнул Уинстон уже уходившего Мэтью. — Как вы посоветуете поступить с телом Пейна?

— Честно говоря, я об этом не задумывался, и мне нет дела до того, как вы с ним поступите, — ответил Мэтью. — Единственное, что приходит в голову… Грунт под полом в доме Пейна ничем не отличается от кладбищенской земли по соседству. Насколько знаю, Библия у вас найдется и вы считаете себя христианином.

— А что, хорошая мысль. Да, еще один момент… — поспешил добавить Уинстон, прежде чем Мэтью продолжил свой путь. — Как нам объяснить исчезновение Пейна? И как отыскать его убийцу?

— Объяснение придумайте сами. А насчет поисков убийцы… как я понимаю, Пейн путался с чужими женами. Так что во врагах у него недостатка не было. Однако я не мировой судья, сэр. Расследование вправе начать мистер Бидвелл, как мэр этого города. Если он того пожелает… — Мэтью пожал плечами. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Уинстон ему вслед. — И приятных купаний.

Мэтью прямиком направился к оставленному незапертым библиотечному окну в доме Бидвелла, распахнул ставни и поставил лампу на подоконник. Затем влез в окно — осторожно, чтобы не опрокинуть расположенный рядом столик с шахматами, — взял лампу и проследовал в свою комнату наверху. Он был расстроен тем, что не удалось найти никаких признаков пиратского клада, но возлагал надежды на завтрашний — точнее, уже сегодняшний — день, который мог указать верный путь в лабиринте головоломных вопросов.

Когда пятничным утром грянул петушиный хор, Мэтью пробудился и смог задержать в памяти лишь один отчетливый образ из уже тающего сновидения: разговор с Джоном Гудом о найденных монетах и его слова: «Мэй вбила себе в голову, что нам надо бежать во Флориду».

Он поднялся с постели и посмотрел в окно. Красное солнце вставало на восточном горизонте. Дождя не предвиделось, судя по светлым тонам немногочисленных облаков, которые, как галеоны на всех парусах, плыли в рассветном небе.

Флорида, подумал он. Испанские владения, откуда можно добраться до великих — пусть и ненавидимых англичанами — городов вроде Мадрида и Барселоны. А также до португальской родины Рейчел.

Он вспомнил слова Шоукомба: «Ты наверняка знаешь, что испанцы засели во Флориде, а это меньше семидесяти лиг отсюда. Они рассылают по всем нашим колониям своих шпионов, и те пускают слух, будто всякая черная ворона, улетев от хозяина во Флориду, станет там свободным человеком. Неужто никогда об этом не слыхал? То же самое испанцы обещают всем бандитам, убийцам и прочей мрази».

Семьдесят лиг, подумал Мэтью. Это примерно двести миль. И это не просто двухсотмильное путешествие. Как насчет диких зверей и столь же диких индейцев? С водой проблем не будет, но как насчет еды? Как насчет укрытия, если небесные хляби разверзнутся вновь? По сравнению с этим их недавнее бегство из трактира Шоукомба по раскисшей лесной дороге выглядело как идиллическая послеобеденная прогулка.

Но ведь некоторым удавалось живыми добраться до Флориды, преодолев при этом куда больше двухсот миль. Даже Мэй, в ее-то возрасте, без колебаний решилась на побег. С другой стороны, это была ее последняя надежда на свободу.

Ее последняя надежда.

Мэтью отвернулся от окна, подошел к тазику с водой на комоде и ополоснул лицо. Промелькнувшая в его голове — и даже не успевшая толком оформиться — мысль была самой нелепой и безумной из всех возможных. Он не имел никаких навыков охотника или следопыта и вдобавок гордился своим британским подданством. Нет-нет, надо сразу же подавить столь сумасбродные мысли и даже малейшие намеки на них.

Он побрился, оделся и через коридор прошел в комнату судьи. Очевидно, последнее снадобье доктора Шилдса оказалось действенным, поскольку Вудворд все еще пребывал в царстве сна. Потрогав его руку, Мэтью возрадовался: в течение ночи лихорадочный жар спал.

Завтракал Мэтью в одиночестве. Подкрепившись омлетом с ветчиной и чашкой чая, он вышел из дома. Предстояла еще одна непростая встреча: с крысоловом в его чисто прибранном гнездышке.

Утро выдалось теплым и солнечным, хотя порой и набегала тень от череды белых облаков. На улице Усердия он ускорил шаг, минуя лагерь Исхода Иерусалима, но ни пастыря, ни его родственничков нигде не было видно. Вскоре он достиг участка близ дома Гамильтонов, где стала лагерем актерская труппа. Несколько лицедеев расположились вокруг костра, над которым были подвешены три котелка. Дородный мужчина фальстафовского типа курил длинную трубку и, выразительно жестикулируя, что-то рассказывал двум своим коллегам. Женщина такой же, если не еще более массивной комплекции орудовала иглой и нитью, чиня шляпу с красным пером, а другая, постройнее, занималась чисткой сапог. Мэтью имел слабое представление о ремесле актеров, однако знал, что все роли на сцене играют мужчины; так что эти две особы, скорее всего, были актерскими женами, сопровождающими труппу.

— Добрый день, молодой человек! — приветствовал его один из лицедеев и помахал рукой.

— И вам добрый день! — кивая, ответил Мэтью.

Еще через несколько минут он добрался до умирающих садов. По-своему символично, что именно здесь решили казнить Рейчел: в данном случае правосудие оказалось таким же кривым и уродливым, как эти деревца. Мэтью взглянул на голое бурое поле, посреди которого высился отесанный столб для казни. Вокруг его обложенного камнями основания громоздилась куча из сосновых поленьев и вязанок хвороста. Еще одна куча дров лежала ярдах в двадцати от столба. Этот пустырь был выбран с таким расчетом, чтобы легко вместить всех городских зевак и чтобы при этом ни одна случайная искра не смогла долететь до окрестных крыш.

В понедельник на рассвете Рейчел доставят сюда на повозке и привяжут к столбу. Далее под руководством Бидвелла пройдет фарсовая церемония, а когда страсти в толпе достаточно разгорятся, к дровам будут поднесены факелы. Чтобы пламя костра не ослабевало, в него будут подкидывать поленья из соседней кучи. Мэтью никогда не видел казни через сожжение, но полагал, что процесс должен быть долгим, жутким и очень мучительным. Одежда и волосы Рейчел сгорят быстро, а потом изжарится плоть, но если поддерживать огонь на умеренном уровне, полное сожжение займет несколько часов. Быть может, целый день, ибо Мэтью подозревал, что даже самое яростное пламя не способно в короткий срок полностью испепелить человеческое тело.

Нельзя предугадать, на каком этапе Рейчел потеряет сознание. Она надеялась умереть с достоинством и готовила себя к этому всеми возможными для нее способами, но может случиться так, что ее крики будут разноситься по всему Фаунт-Ройалу в пределах городской ограды. Также не исключено, что Рейчел умрет от удушья прежде, чем ее пожрет пламя, если ей хватит выдержки для того, чтобы ускорить свою смерть, активно вдыхая горячий дым. Да только кому под силу в минуты агонии сделать что-либо осознанное, а не просто вопить от боли и корчиться в страшных муках?

Мэтью предположил, что костер будет гореть всю ночь и многие горожане проведут здесь все это время, радостно наблюдая за тем, как ведьма превращается в слабую тень самой себя. Обгорит и столб, но его будут регулярно поливать водой, чтобы не рассыпался до срока. А утром во вторник, когда от тела останутся лишь пепел и обугленные кости, придет кто-нибудь — возможно Сет Хэзелтон, — чтобы молотом раздробить на мелкие части череп и скелет. Скорее всего, одновременно с ним сюда нагрянет и Лукреция Воган с целым набором корзинок, горшочков и прочих сосудов, спеша поживиться останками ведьмы для амулетов против злых чар. Учитывая ее алчность и предприимчивость, Мэтью вполне допускал, что эта женщина заключит позорную сделку с Бидвеллом и пастырем Иерусалимом: первый может оплатить начальные расходы, включая упаковку зловещего товара, а второй — заняться его распространением по городам и весям вдоль побережья колоний.

Но сейчас надо было избавиться от этих мыслей, ибо они подрывали его веру в то, что решение проблемы еще может быть найдено до наступления рокового понедельника.

Он двинулся дальше по улице Усердия. Наконец впереди показалась струйка белого дыма над трубой дома Линча. Повелитель крыс готовил себе завтрак.

Ставни были широко раскрыты. Линч явно не ожидал появления здесь посторонних. Дойдя до двери под висящими крысиными скелетами, Мэтью без промедления постучался.

Прошло несколько секунд. И вдруг ставни на ближайшем окне затворились — без шума или спешки, а скорее аккуратно и деловито. Мэтью постучал в дверь снова, на сей раз настойчивее.

— Кто там? — донесся изнутри настороженный голос Линча.

Мэтью слегка улыбнулся, понимая, что Линч вполне мог бы это узнать, просто выглянув из окна.

— Это Мэтью Корбетт. Мы можем поговорить?

— Я завтракаю. Нет охоты спозаранку точить лясы.

— Это займет всего минуту.

— У меня нет и минуты. Проваливай.

— Мистер Линч, — сказал Мэтью, — у меня к вам очень важный разговор. Если вы возражаете, я буду вынужден настаивать.

— Настаивай сколько влезет, мне от того ни холодно ни жарко.

Послышались звуки шагов, удаляющихся от двери. Закрылись ставни на втором окне, а потом и на третьем. Последнее окно захлопнулось резче, с презрительным стуком.

Мэтью знал один верный способ, как заставить Линча открыть дверь, хотя это было рискованно. Но он решил пойти на риск.

— Мистер Линч! — сказал он, подойдя к двери почти вплотную. — Что вас так заинтересовало в культуре Древнего Египта?

Внутри брякнул упавший на пол котелок.

Мэтью сделал несколько шагов назад и стал ждать, сцепив руки за спиной. Лязгнул открываемый с яростной силой внутренний засов. Но, вопреки ожиданиям Мэтью, дверь не распахнулась сей же миг, чуть не слетая с петель. Вместо этого возникла пауза.

Самоконтроль, подумал Мэтью. Самоконтроль — это религия Линча, и он сейчас обращается с молитвой к своему богу.

Дверь отворилась. Медленно. И только на щелочку.

— Культура Египта? Что за вздор ты несешь, парень?

— Вы знаете, о чем я говорю. О книге, что лежит у вас в столе.

И снова потянулась пауза. Но теперь в ней уже чувствовалась угроза.

— Оххх, так это ты залезал ко мне в дом и рылся в моих вещах?

Теперь дверь открылась шире, и в проеме возникла чисто вымытая, но небритая физиономия Линча. Его бледные, леденисто-голубые глаза нацелились на Мэтью, как двустволка; зубы насмешливо оскалились.

— Я увидел следы твоих грязных башмаков на полу. И ты неплотно закрыл мой сундук. Надо быть слепым, чтобы не заметить щель в четверть дюйма.

— Вы весьма наблюдательны. Этому способствует ловля крыс?

— Так и есть. Однако же я проглядел двуногого крысеныша, который добрался до моего сыра.

— А сыр у вас очень занимательного сорта, — сказал Мэтью, сохраняя дистанцию между собой и дверью. — Никак не ожидал найти внутри такой… скажем… образцовый порядок, учитывая внешний вид вашей лачуги. И никогда бы не подумал, что вы изучаете Древний Египет.

— Есть закон, — промолвил Линч, все так же ухмыляясь и не сводя глаз с Мэтью, — насчет незваного проникновения в чужой дом. В нашем городе, сколько помню, за это полагается десяток плетей. Сам сдашься Бидвеллу или мне на тебя донести?

— Десять плетей. — Мэтью нахмурился, качая головой. — Получить десять плетей мне бы очень не хотелось, мистер Линч.

— А то и пятнадцать, если я смогу доказать, что ты стянул у меня какую-нибудь вещь. И знаешь что? Я как раз недавно заметил пропажу…

— Сапфировой броши? — перебил его Мэтью. — Нет, она в ящике стола, куда я ее вернул.

И он в ответ улыбнулся Линчу.

Выражение лица крысолова не изменилось, разве что глаза прищурились чуть сильнее.

— А ты наглец еще тот! Но и ловкач, должен это признать. Так повторил мой узел на бечевке, что я обманулся… а меня обмануть мало кому удавалось.

— Я думаю, главный обманщик здесь вы, мистер Линч. К чему этот ваш маскарад?

— Маскарад? Ты говоришь загадками, парень.

— Вы только что употребили очень подходящее слово, мистер Линч. Вы сами являетесь загадкой, которую я намерен разгадать. Зачем вы перед горожанами выставляете себя… скажу без обиняков… грязным безграмотным отщепенцем, хотя на самом деле вы образованный человек, любящий чистоту и порядок? Идеальный порядок, я бы даже сказал. Может, к этому стоит добавить вопрос о вашем финансовом положении, если столь драгоценная брошь действительно принадлежит вам?

Ни слова, ни какой-либо иной реакции от Линча не последовало, но по блеску этих необычных глаз Мэтью понял, что мозг противника работает вовсю, перемалывая в тончайшую пыль все только что услышанное, чтобы затем это взвесить и оценить.

— Подозреваю, что и ваш припортовый лондонский акцент является подделкой, — продолжил Мэтью. — Я прав?

Линч коротко, негромко рассмеялся.

— Да у тебя сквозняк в черепушке, малец. На твоем месте я бы прочистил мозги, нажравшись в хлам или выпросив у здешнего лекаря целую чашку опия.

— Вы не тот, кем прикидываетесь, — сказал Мэтью, выдерживая его острый взгляд. — Тогда… кто вы такой?

Линч ненадолго задумался. Потом облизнул нижнюю губу и сказал:

— Зайди в дом, и там все обсудим.

— Нет, спасибо. Мне приятнее стоять на солнышке. Кстати… по дороге сюда я пообщался с одним из лицедеев. Если со мной… что-нибудь случится… он наверняка вспомнит, что я шел в этом направлении.

— Да что с тобой может случиться? Хватит нести чушь. Заходи, и я расскажу все, что ты хочешь узнать.

Линч поманил его согнутым пальцем.

— Вы можете все рассказать здесь точно так же, как внутри.

— Нет, здесь не получится. Кроме того, мой завтрак остывает. Слушай сюда: я открою нараспашку все ставни и дверь. Это тебя успокоит?

— Не особо. Все равно здесь на отшибе никого не дозовешься, если что.

— Короче, либо заходи, либо нет, а мне уже надоел этот пустой треп.

Он широко распахнул дверь и ушел вглубь дома. Вскоре открылись во всю ширь ставни на ближайшем окне. За ним открылось еще одно, а потом третье и четвертое.

Со своей позиции Мэтью видел, что Линч — в светло-коричневых бриджах и серой рубахе навыпуск — возится у очага. Внутри царила все та же, почти неестественная чистота, как и при его первом посещении этого дома. Мэтью понял, что между ним и крысоловом начался поединок нервов, и предложение войти в дом было вызовом в ответ на упомянутый им интерес Линча к египетской культуре.

Крысолов помешивал еду в сковороде, добавляя туда что-то из банки — видимо, специи. Затем, не глядя в сторону Мэтью, взял деревянную тарелку и наполнил ее едой.

Мэтью наблюдал за тем, как Линч уселся за стол, поставил перед собой тарелку и начал есть — неторопливо и аккуратно. Стало ясно, что стоянием снаружи Мэтью ничего не добьется, но он боялся заходить в дом крысолова даже при распахнутых окнах и двери. И все же… вызов был брошен, и его следовало принять.

Медленно и осторожно он подошел к дверному проему и задержался там, следя за реакцией Линча. Тот поглощал что-то похожее на рагу из яичницы-болтуньи, кусочков колбасы и картофеля. С еще большей осторожностью Мэтью перешагнул порог, но удалился от него не более чем на длину руки.

Линч продолжал есть, периодически вытирая губы коричневой салфеткой.

— У вас манеры воспитанного человека, — сказал Мэтью.

— Моя мама воспитала меня правильно, — прозвучало в ответ. — Я не из тех, кто шныряет по чужим домам и роется в чужих вещах.

— Полагаю, вы можете объяснить наличие среди ваших вещей этой книги? А также броши?

— Запросто. — Линч посмотрел в окно, перед которым стоял его стол. — Но с какой стати я должен что-то тебе объяснять? Это мое личное дело.

— Тут вы правы, но, с другой стороны, вы же понимаете, как… странно это выглядит?

— Странность — это одна из тех вещей, которые каждый понимает на свой лад, разве не так?

Он отложил нож и вилку и повернул кресло на несколько дюймов, так чтобы лучше видеть Мэтью. Это движение заставило Мэтью попятиться. Линч ухмыльнулся:

— Я тебя пугаю?

— Да, пугаете.

— А с чего тебе меня бояться? Что я тебе сделал, кроме того, что спас твою задницу, которую едва не обглодали тюремные крысы?

— Лично мне вы ничего плохого не сделали, — согласился Мэтью, готовясь к следующему выпаду. — Но я хочу понять, что вы сделали с Вайолет Адамс.

Надо отдать должное Линчу и его стальным нервам: он лишь слегка поморщился.

— Ты о ком?

— О Вайолет Адамс. Уверен, вы знаете эту девочку и ее семью.

— Ах да. Они живут на этой улице. Намедни почистил их дом от крыс. И что же я, по-твоему, сделал с этой пигалицей? Задрал ее платье и потыкался в дырочку?

— Нет, ничего столь грубого… и столь банального, — сказал Мэтью. — Но у меня есть основания считать, что вы могли…

Линч внезапно поднялся, и Мэтью вздрогнул, чуть не выскочив за порог.

— Гляди не обмочись, — сказал Линч, забирая со стола опустевшую тарелку. — Я за добавкой. Извини, что тебе не предлагаю.

Линч подошел к очагу, вновь наполнил тарелку и вернулся к столу. Садясь, он повернул кресло еще на несколько дюймов, и теперь они с Мэтью оказались почти лицом к лицу. На грудь Линча лег солнечный луч из окна.

— Давай загибай дальше, — сказал он и продолжил трапезу, держа тарелку на коленях. — На чем ты остановился?

— Э-э… я говорил… У меня есть основания считать, что вы надругались над Вайолет Адамс иным, не физическим способом.

— И что это за способ такой?

— Насилие над сознанием, — ответил Мэтью.

Линч перестал жевать. Но всего на несколько секунд. Затем он снова заработал челюстями, разглядывая солнечное пятно на полу между ними.

Мэтью приготовился к решающему удару — в самое сердце, дабы увидеть цвет крови противника.

— Я считаю, что вы внушили девочке, будто она встречалась с Сатаной в доме Гамильтонов. Я считаю, что вы также причастны к появлению подобных фантазий у многих местных жителей, включая Джеремию Бакнера и Элиаса Гаррика. И это вы спрятали кукол под полом Рейчел Ховарт, а потом наслали на Кару Грюнвальд фальшивое видение, благодаря которому эти куклы были обнаружены.

Линч продолжал неторопливо завтракать, как будто все эти обвинения не прозвучали вовсе. Но когда он заговорил, его голос… как-то изменился, хотя Мэтью не смог определить, как именно, разве что стал чуть ниже.

— И каким образом, по-твоему, я все это проделал?

— Не имею понятия, — сказал Мэтью. — Если только вы не колдун, обучавшийся темной магии у самого Дьявола.

Тут Линч от души рассмеялся и поставил тарелку на стол.

— Ну ты и выдал! Стало быть, я колдун? О да! Хочешь, в доказательство прямо сейчас загоню тебе в зад шаровую молнию?

— В этом нет необходимости. Но если вы хотите опровергнуть мою теорию, предлагаю начать с вашего маскарада.

Улыбка Линча погасла.

— А если я откажусь, ты спалишь меня на костре вместо твоей крали? Послушай моего совета: когда обратишься к доктору Шилдсу, проси у него сразу бочонок опия.

— Уверен, что мистер Бидвелл заинтересуется этим так же, как и я, — спокойно продолжил Мэтью. — Особенно после того, как я сообщу ему о книге и броши.

— То есть ты еще этого не сделал? — На губах Линча промелькнула зловещая улыбка.

— Пока нет. Но не забывайте, что лицедеи видели меня по дороге к вам.

— Лицедеи! — Линч вновь расхохотался. — Да у этих актеришек ума меньше, чем у крыс, малец! Они не замечают ничего вокруг и целыми днями пялятся на свои дурацкие рожи в зеркале!

Эти слова были произнесены с таким яростным презрением… что Мэтью внезапно понял.

— Вот оно что, — сказал он. — Ну конечно же! Вы профессиональный актер, не так ли?

— Я уже говорил тебе, что какое-то время работал в цирке, — быстро ответил Линч. — У меня был номер с обученными крысами. И с актерами случалось иметь дело, к моему сожалению. Я скажу так: в пекло все их лживое вороватое племя! А теперь взгляни-ка на это.

Открыв ящик стола, он извлек оттуда египетскую книгу и кошелек с сапфировой брошью. Выложил обе вещи на стол, а затем достал из кошелька коричневый сверток и начал ловко развязывать узел.

— Видимо, мне придется дать некоторые объяснения, раз уж на то пошло.

— Буду признателен, — сказал Мэтью, а про себя добавил: «И с большим интересом послушаю твое вранье».

— Правда в том… что с ученостью у меня дела обстоят лучше, чем я это показываю на людях. Но акцент у меня не поддельный. Я родился на берегу Темзы и, кстати, этим горжусь.

Линч развязал бечевку, раскрыл сверток и зажал сапфировую брошь между большим и указательным пальцами правой руки. Затем поднес драгоценность к солнечному свету и воззрился на нее своими бледными, пронзительными глазами.

— Эта вещица принадлежала моей матери, упокой Господь ее любящую душу. Да, за нее можно выручить кучу монет, но я никогда с ней не расстанусь. Никогда. Это единственное, что напоминает мне о маме.

Он чуть-чуть повернул брошь, и отраженный от золотой оправы солнечный луч упал на лицо Мэтью.

— Красотища, ты согласен? Очень красивая. Какой была и мама. Просто прелесть.

Он снова повернул брошь и попал золотым лучиком в глаза Мэтью. Голос Линча понизился до еле слышного шепота.

— Я ни за что с ней не расстанусь. Ни за какие деньги. Такая красивая. Очень, очень красивая.

Брошь повернулась… сверкнул отблеск…

— Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как она блестит? Такая красивая. Как и моя мама. Очень, очень красивая.

— Брошь… отблеск… брошь… отблеск…

Мэтью не отрывал глаз от золотистого сияния. Линч начал медленно вращать драгоценность в потоке солнца, его плавные движения завораживали.

— Да, — сказал Мэтью, — красивая.

Ему пришлось сделать над собой неожиданно большое усилие для того, чтобы отвести взгляд от броши.

— Я спрашивал насчет книги.

— А-а-а, книга!

Линч медленно поднял указательный палец левой руки, фокусируя на нем внимание Мэтью, а затем описал им кружок в воздухе и плавно опустил к броши. Взгляд Мэтью последовал за этим движением — и вот он опять смотрит на брошь… отблеск… брошь…

— Книга, — тихо повторил Линч. — Книга, книга, книга…

— Да, книга, — сказал Мэтью и попытался снова оторвать взгляд от драгоценности, но Линч вдруг перестал вращать ею под лучом солнца — примерно на три секунды.

И эта неподвижность странным образом оказалась не менее завораживающей, чем движение. Далее Линч начал медленно, кругами, перемещать брошь из света в тень и обратно.

— Книга, — произнес Мэтью.

Что удивительно: его голос прозвучал как-то отдаленно, словно он слышал самого себя, говорящего из соседней комнаты.

— Почему…

Брошь… отблеск… брошь… отблеск…

— Почему именно египетская культура?

— Она очаровывает, — сказал Линч. — Я очарован египетской культурой.

Брошь… отблеск…

— Очарован, — повторил Линч; теперь и его голос доносился как будто издалека. — Как они смогли… создать империю… на зыбучих песках пустыни. Зыбучий песок… повсюду… зыбучий песок… течет… плавно, плавно…

— Что? — прошептал Мэтью.

Брошь… отблеск… брошь…

— Зыбучий… зыбучий песок, — сказал Линч.

…Отблеск…

— Слушай, Мэтью, слушай.

Мэтью слушал. Ему казалось, что комната вокруг погружается в темноту, а единственным источником света остается брошь в руке Линча. Он не слышал никаких других звуков, кроме низкого, гулкого голоса Линча, и вскоре заметил, что с нетерпением ждет каждого следующего слова.

— Слушай… Мэтью… зыбучий песок… зыбучий… так красиво…

Казалось, теперь голос шепчет ему в самое ухо. Нет-нет: Линч еще ближе. Ближе…

Брошь… отблеск… брошь… Ближе.

— Слушай, — приглушенно скомандовал голос, теперь уже почти неузнаваемый. — Слушай… тишину.

…Отблеск… зыбучий, зыбучий песок… брошь… такой красивый свет…

— Слушай, Мэтью. Тишину. Все. Тихо. Все. Так красиво. Зыбучий, зыбучий песок. Тихий, тихий. Город… затих. Словно… весь мир… затаил дыхание…

— Уйх! — Этот панический возглас походил на звук, издаваемый утопающим при попытке глотнуть воздуха. Мэтью шире открыл рот… услышал собственный вздох… и жуткий шум…

— Тише, тише, — размеренно и певуче нашептывал Линч. — Все. Тихо. Все. Так…

— Нет! — Мэтью шагнул назад и наткнулся на дверной косяк. Он сумел-таки отвести глаза от сверкающей броши, хотя Линч продолжал водить ею по свету и тени. — Нет! Вы же не… станете…

— Что такое, Мэтью? — Линч улыбнулся, проникая взглядом сквозь череп Мэтью прямо в его мозг. — Чего я не стану делать?

Он поднялся из кресла… медленно… плавно… как зыбучий песок…

Мэтью объял ужас, какого он еще никогда не испытывал. Ноги стали тяжелыми, как будто на них надели чугунные сапоги. Линч надвигался, протягивая к нему руку таким странно долгим движением, что, казалось, замедлилось само время. Мэтью не мог не смотреть в глаза Линчу, которые сделались центром всего мира, а вокруг была тишина… тишина…

Он видел, что пальцы Линча вот-вот схватят его за рукав.

Собрав все оставшиеся силы, Мэтью крикнул «Нет!» прямо в лицо крысолову. Тот моргнул, и его рука приостановилась на какую-то долю секунды.

Этого было достаточно.

Мэтью развернулся и выскочил из дома. Он бежал почти вслепую, поскольку его веки опухли, а глаза налились кровью. Бежал, несмотря на тяжесть в ногах и такую сухость в горле, словно его заполнил зыбучий песок. Бежал с гремящей в ушах тишиной, отчаянно ловя ртом воздух, как будто украденный из его легких несколькими секундами ранее.

Он бежал по улице Усердия, и солнечное тепло растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться… Не смел оглянуться… Не смел…

И на бегу — по мере удаления от коварной ловушки, лишь чудом избегнутой, — Мэтью начал осознавать всю мощь и запредельность влияния, коим обладал Линч. Противоестественно… кошмарно… воистину зыбучие пески… зыбучие… чары и тишина, тишина… все это не иначе как от самого Дьявола.

Теперь это проникло в голову Мэтью. И по-прежнему там оставалось, что пугало его еще больше, ибо такое вторжение в разум — его самый ценный ресурс — казалось чем-то совершенно невероятным.

Он бежал и бежал, задыхаясь и обливаясь потом.