В понедельник около половины пятого утра в особняке Роберта Бидвелла зажглись огни. Вскоре из дома вышла чернокожая служанка и под моросящим дождем быстро направилась к лечебнице доктора Шилдса на улице Гармонии. Поручение у нее было самое срочное, и служанка с ходу начала трезвонить в дверной колокольчик. Спустя четверть часа — столько времени потребовалось доктору на одевание и сборы, включая кожаную медицинскую сумку с необходимыми инструментами и лекарствами, — Шилдс уже спешил к пациенту, низко надвинув на глаза треуголку, с загнутых полей которой стекала дождевая вода.

В доме Бидвелла его встретила миссис Неттлз. Сам хозяин — все еще в шелковой ночной рубашке и с выражением глубокой тревоги на лице — находился в гостиной.

— Слава Богу! — сказал он, когда Шилдс возник на пороге. — Наверх! Поспешите!

Миссис Неттлз поднялась по лестнице с прытью, достойной горной козы, фактически буксируя низкорослого доктора в кильватере своей черной юбки. Еще на подходе к закрытой двери спальни Шилдс услышал хрипы судьи, судорожно хватающего ртом воздух.

— Кастрюлю горячей воды и чистую ткань! — скомандовал он, и миссис Неттлз тут же переадресовала приказ служанке.

Затем экономка открыла дверь, и доктор вошел в комнату, где по сторонам кровати горели три лампы. Шилдс сразу взял одну из них и поднес свет к лицу Вудворда. Увиденное заставило его внутренне содрогнуться.

Лицо судьи имело желтовато-серый оттенок старого пергамента. Темные впадины образовались под глазами, которые стеклянисто слезились от усилий, прилагаемых больным при дыхании. Причем результаты этих усилий никак нельзя было назвать успешными: засохшая корка слизи почти закупорила ноздри, а в уголках разинутого рта пузырилась пена, также блестевшая на подбородке. Его руки комкали влажную простыню; капли пота скопились на лбу и щеках.

— Спокойствие, — произнес доктор Шилдс первое, что в голову пришло. — Все будет в порядке.

Вудворда начала бить дрожь, глаза его дико расширились. Он потянулся и схватил Шилдса за рукав.

— Не могу дышать, — выдавил он. — Помогите.

— Непременно. Миссис Неттлз, вы не подержите эту лампу?

Передав ей лампу, он быстро скинул сюртук. Затем снял треуголку, а свою сумку пристроил на табурете рядом с постелью.

— Я услышал его крик, — сообщил Бидвелл, входя в комнату и останавливаясь у двери. — Это случилось совсем недавно. Я сразу послал к вам девчонку, когда понял, насколько ему плохо.

Шилдс достал из сумки синий флакон и ложечку. Затем хорошенько встряхнул флакон и налил в ложечку маслянистую темно-коричневую жидкость.

— Вы поступили правильно. Пожалуйста, выпейте это, господин судья.

Он влил жидкость в рот Вудворду, а затем вновь наполнил ложечку и дал больному повторную дозу. Судья, уже находившийся на грани паники, не почувствовал ни запаха, ни вкуса густой жидкости, проскользнувшей в его многострадальное горло.

Его грудь судорожно сотрясалась в попытке набрать воздуха в легкие, а пальцы снова смяли простыню.

— Я… я умираю?

— Нет, конечно! Ничего подобного. Теперь лежите спокойно. Миссис Неттлз, верните мне лампу, пожалуйста.

Он поднес лампу к лицу Вудворда.

— Откройте рот как можно шире.

Вудворд повиновался с напряжением, от которого у него из глаз потекли слезы. Шилдс приблизил лампу почти вплотную и осмотрел горло пациента.

Прежде всего, он уловил запах. Доктору был знаком сладковато-гнилостный запах моровой болезни, который сейчас присутствовал в дыхании судьи. Свет лампы выявил то, что Шилдс и ожидал увидеть, но не в столь запущенной стадии: стенки горла были сплошь красными — кроваво-красными, как огненный зев Ада. В складках пунцовой плоти, распухших до такой степени, что они почти перекрыли просвет гортани, желтели омерзительные гнойные волдыри, а также рубцы на месте уже лопнувших гнойников. С виду это напоминало шмат червивого сырого мяса, и Шилдс знал, что испытываемая пациентом боль должна быть ужасной.

— Миссис Неттлз, — произнес он сдавленным голосом, — пожалуйста, поторопите служанку с горячей водой. И еще принесите мне чашку с двумя пригоршнями соли.

— Да, сэр. — Экономка быстро покинула спальню.

— Тише, тише, — приговаривал Шилдс, поскольку каждый вздох судьи теперь сопровождался стоном. — Сейчас прочистим ваши дыхательные пути.

Свободной рукой он слегка сжал плечо Вудворда, пытаясь его подбодрить.

— Бен? — произнес Бидвелл, подходя к постели. — Он ведь выживет, да?

— Да, да! — Шилдс заметил, что слезящиеся глаза больного обратились к Бидвеллу. — Состояние тяжелое, но это излечимо. Летальный исход здесь даже не обсуждается. — Он взглянул на Бидвелла поверх очков. — Однако судье придется какое-то время соблюдать постельный режим.

— Что значит «какое-то время»? Нельзя ли точнее: как долго?

— Трудно сказать. Возможно, неделю. Или две. — Доктор пожал плечами. — Это зависит от организма пациента.

— Две недели?! — с изумлением и ужасом воскликнул Бидвелл. — Ты хочешь сказать, что он не сможет вести процесс целых две недели?!

— Именно так. И пожалуйста, говорите тише. Сильный шум только ухудшит состояние судьи.

— Но ему нельзя валяться в постели! Он должен завершить суд, чтобы Рейчел Ховарт сожгли и покончили с этим делом!

— Это невозможно, Роберт. Сомневаюсь, что он сейчас способен прямо сидеть на стуле, а тем более допрашивать свидетелей.

Бидвелл, на щеках которого расплывались багровые пятна, склонился к лицу доктора:

— Так сделайте его способным!

Вудворд — хотя его горло пылало, легким не хватало воздуха, а все кости и сухожилия болели, как при средневековом колесовании, — разобрал сказанные о нем слова даже сквозь ватный шум в ушах.

— Я могу выполнять свою работу! — ухитрился прошептать он.

— Еще одно такое заявление, и я заподозрю у вас горячечный бред, — строго сказал Шилдс. — Лежите тихо и постарайтесь успокоиться.

Бидвелл схватил доктора за руку:

— Отойдем на минутку.

Он увлек Шилдса в дальний угол комнаты и развернулся так, чтобы стоять спиной к судье. Голос он понизил, однако говорил с таким нажимом, что это было равносильно крику.

— Бен, послушай! Мы не можем допустить, чтобы он пролежал пластом две недели! Даже одной недели у нас нет! Уинстон сообщил, что город покинули еще три семьи после пожара прошлой ночью, ты в курсе? Среди них Рейнольдсы, а ты ведь помнишь, как Франклин клялся, что никогда не позволит какой-то ведьме согнать его с фермы! Но все же Мередит его уговорила. Теперь их ферма заброшена, и у нас больше некому выращивать табак! Понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Шилдс, — но это не меняет того факта, что судья Вудворд опасно болен.

— Мы уже задели килем риф, а паруса вот-вот порвутся в клочья. Через пару недель здесь будет город-призрак! Разве кто-нибудь согласится сюда приехать, когда эти поганцы в Чарльз-Тауне распускают слухи о ведьме?

— Я разделяю твои чувства, Роберт, но…

— Дай ему что-нибудь этакое, — сказал Бидвелл.

— Ты о чем?

— Дай ему снадобье, которое поставит его на ноги. Достаточно сильное, чтобы он смог довести до конца судебный процесс. Наверняка в твоем волшебном наборе найдется зелье, которое сделает живчиком кого угодно!

— Я врач, а не волшебник!

— Ты знаешь, о чем я. Дай ему что-нибудь настолько сильное, чтобы он смог подняться с постели.

— У меня нет сильных стимуляторов. Есть только опиум, но это успокаивающее средство. И потом, я уже дал ему опиум в составе этой микстуры.

— Бен, очень тебя прошу. Поставь его на ноги, чего бы это ни стоило!

— Я могу сделать лишь то, что в моих силах.

— В твоих силах сделать намного больше, — сказал Бидвелл, приблизив лицо почти вплотную к лицу доктора. — Сколько денег ты хотел бы отправить жене?

— Что?

— Я о твоей жене. О бостонской белошвейке. Ей ведь нужны деньги, не так ли? А между тем твой неоплаченный счет в таверне Ван Ганди продолжает расти, насколько мне известно. Я могу оплатить твой долг и устроить все так, что любые твои потребности в роме будут удовлетворяться без осложнений. Будь мне хорошим другом, Бен, и я буду хорошим другом тебе.

— Я… не могу вот так…

— Кто нам этот судья, Бен? Инструмент, и только! Всего лишь инструмент, нужный для конкретной цели, как мотыга или топор.

Он услышал скрип двери и оглянулся на входящую миссис Неттлз с чашкой соли в руках и в сопровождении служанки с кастрюлей кипятка и куском чистой белой ткани.

— Деньги для твоей жены и сколько угодно рома для тебя, — прошептал Бидвелл доктору, сверкнув глазами. — А в обмен ты должен привести инструмент в рабочее состояние.

Ответ уже готов был сорваться с губ доктора, однако тот замялся. На его виске пульсировала жилка. Он медленно моргнул и произнес слабым голосом:

— Я… должен заняться пациентом.

Бидвелл шагнул в сторону, освобождая ему дорогу.

— Держи кастрюлю ровно, — приказал Шилдс служанке.

Только что снятая с огня кастрюля исходила паром. Шилдс взял чашку с солью, высыпал ее в кипяток и ложкой помешал раствор, пока тот не стал равномерно мутным. Он потянулся к синему флакону, но рука задержалась на полпути. Глаза его задумчиво прищурились, хотя это заметил только Бидвелл. Наконец доктор взял флакон и почти полностью опорожнил его в чашку. Заново перемешав микстуру, он поднес край чашки ко рту Вудворда.

— Пейте, — сказал он.

Вудворд отхлебнул и проглотил жидкость. То, что случилось потом — когда горячий соляной раствор вступил в контакт с воспаленными тканями и набухшими гнойниками, — стало потрясением для всех присутствующих. Горло Вудворда продрала неистовая боль, и он забился в конвульсиях, дико вопя искаженным до неузнаваемости голосом (Бидвелл испугался, что этак он разбудит весь город еще до первых петухов). Служанка резко отпрянула от постели, чуть не расплескав содержимое кастрюли, и даже неколебимая миссис Неттлз слегка попятилась, однако быстро взяла себя в руки.

По щекам судьи струились слезы. Продолжая дрожать всем телом, он поднял налитые кровью глаза на доктора Шилдса.

— Сочувствую, — сказал доктор, — но вам придется сделать еще глоток.

— Не могу, — прошептал Вудворд.

— Соль должна сделать свое дело. Да, будет больно, но уже не так. Возьмите меня за руку и сожмите ее крепче. Роберт, не подержишь его другую руку?

— Я? Почему я?

— Сделай милость, — произнес Шилдс не без раздражения, и Бидвелл с очевидной неохотой взял судью за руку.

— На этот раз, — обратился доктор к Вудворду, — постарайтесь как можно дольше задержать раствор в горле, чтобы соль вытравила заразу. Вы готовы?

Вудворд с натугой втянул воздух, крепко зажмурился, а когда поднял веки, все вокруг виделось ему как в тумане. Понимая, что иного пути нет, он кивнул и раскрыл рот.

Шилдс вылил еще одну порцию рассола с опиумом на побелевший язык Вудворда. И вновь, когда соль достигла воспаления, Вудворд издал громкий стон и начал конвульсивно дергаться, однако пробулькал раствором в горле так долго, насколько это было в человеческих силах. Его лицо и лысина густо лоснились от пота.

— Ну вот, очень хорошо, — сказал Шилдс после того, как судья проглотил жидкость.

Доктор отставил чашку в сторону, намочил ткань в горячей воде, выжал и сразу накрыл ею лицо Вудворда. Тот инстинктивно вздрогнул, однако прикосновение горячей ткани к коже было сущим пустяком по сравнению с тем, что он уже вытерпел. Шилдс принялся энергично массировать щеки Вудворда через ткань, дабы расширить носовые пазухи сочетанием нагрева и трения. Затем, прервав это занятие, стал пальцами — опять же через ткань — отчищать ноздри пациента от засохшей слизи. Тепло размягчило сгустки, что позволило доктору удалить бо́льшую их часть. Далее массаж возобновился, сосредоточившись на областях близ переносицы. Через некоторое время доктор снял ткань, повторно смочил ее в горячей воде и вновь накрыл лицо пациента, нажимая пальцами на те места, где воспаление могло быть особенно сильным и глубоким.

И внезапно — хотя его мозг все еще был затуманен после перенесенной боли — Вудворд почувствовал, что снова может дышать носом. Дыхательные пути понемногу открывались. Между тем горло попросту онемело, но и это было гораздо лучше по сравнению с его недавним состоянием. Вудворд сделал вдох носом и ртом, попутно вдыхая пар от мокрой материи.

— Дело идет на поправку! — объявил Шилдс, без устали работая пальцами. — Похоже, отек уменьшается.

— Хвала Господу! — воскликнул Бидвелл.

— Воздать хвалу не помешает, — сказал Шилдс, — да только кровь судьи отравлена болотными миазмами. Именно сгущение крови привело к закупорке горла и носовых пазух. — Он снял ткань с лица Вудворда, теперь ставшего розовым, как вареная ветчина, и опустил ее в кастрюлю. — Вам дышится легче?

— Да, — молвил Вудворд по-прежнему сиплым и дребезжащим голосом.

— Отлично. А ты поставь кастрюлю, отойди и не мешайся. — Последние слова были обращены к служанке, которая тотчас повиновалась.

— Имейте в виду, — сказал доктор судье, — что ваше состояние может снова ухудшиться. Пока ваша кровь остается такой густой, она будет воздействовать на ткани и дыхательные пути могут вновь закупориться. Поэтому…

Он сделал паузу, чтобы достать из сумки небольшую оловянную чашу с кольцевыми метками на внутренней поверхности стенок, отмеряющими количество унций. Оттуда же был извлечен кожаный футляр, в котором обнаружился набор вытянутых прямоугольных инструментов из черепаховой кости. Выбрав один из них, доктор раскрыл складной ланцет, обнажив тонкое лезвие двухдюймовой длины.

— Поэтому придется отворить вам кровь, — сказал он. — Когда вам в последний раз делали кровопускание?

— Много лет назад, — сказал Вудворд. — Когда я подхватил лихорадку.

— Дайте огня, пожалуйста, — попросил Шилдс.

Миссис Неттлз открыла створку свечной лампы и развернула ее горящим фитилем к доктору, который сунул в пламя лезвие ланцета.

— Я сделаю надрез за левым ухом, — сказал он Вудворду. — Для этого вам надо свесить голову с кровати. Поможешь ему, Роберт?

Бидвелл подозвал служанку, и они вдвоем повернули тело Вудворда так, чтобы его голова заняла требуемое положение. Сразу после этого Бидвелл отступил к двери комнаты, поскольку от вида крови его начинало мутить, так что съеденные за ужином заливные угри и устрицы могли затеять междоусобную свару в желудке.

— Сожмите зубами вот это. — Шилдс вложил в правую руку судьи кусок лаврового корня, кора которого еще сохраняла эфирный аромат.

Вудворд успел заметить, что на корне остались следы от ранее вонзавшихся в него зубов. Но все же это было лучше, чем прикусить себе язык. Он взял корень в рот и сдавил его зубами.

Лезвие прокалилось достаточно. Шилдс стал у головы судьи, поднеся ланцет к точке, где хотел сделать надрез, — у основания левого уха, — и подставив снизу мерную чашу для крови.

— Советую крепко взяться за край простыни и не разжимать кулаков, — сказал он, а затем тихо добавил. — Мужайтесь, сэр.

И его рука сделала первый надрез.

Вудворд застыл, впившись зубами в лавровый корень, когда раскаленный ланцет вонзился в его тело. К чести доктора, надрез был сделан быстро. Когда первые капли упали в чашу, Шилдс сделал второй, а затем и третий надрезы. Теперь кровь закапала быстрее, и доктор сложил ланцет, убрав лезвие в черепаховую рукоятку.

— Ну вот, — сказал он, — самое страшное позади.

Он вынул изо рта Вудворда лавровый корень и убрал его в карман, при этом продолжая держать мерную чашу под тремя кровоточащими ранками.

Теперь оставалось только ждать. Звук падающих на дно чаши капель казался Вудворду необычайно громким. Он закрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Бидвелл, все так же стоявший у двери, наблюдал за происходящим с острым и каким-то нездоровым интересом, хотя кровопускание не было ему в новинку — он и сам неоднократно подвергался этой процедуре, когда страдал желудочными коликами.

Доктор давил пальцами на область за ухом Вудворда, чтобы ранки оставались открытыми. Через несколько секунд Шилдс сказал:

— Миссис Неттлз, мне понадобится кастрюля с холодной водой и еще один кусок ткани, пожалуйста. А также кружка рома. Думаю, он пойдет судье на пользу.

Миссис Неттлз велела служанке принести все, что затребовал доктор. Кровь продолжала стекать, капля за каплей, в красную лужицу на дне чаши.

Бидвелл прочистил горло.

— Господин судья, вы меня слышите?

— Да, он вас слышит, — сказал Шилдс, — но не тревожьте его. Сейчас ему нужен покой.

— Я только хочу задать один вопрос.

Вудворд открыл глаза и уставился в потолок, на расплывшееся там коричневое пятно.

— Говорите, — прохрипел он.

— Что он сказал? — спросил Бидвелл, приближаясь к кровати.

— Он готов ответить на вопрос, — пояснил доктор, не отрывая взгляда от чаши, в которой набралось уже почти две унции красной жизненной влаги.

— Хорошо. Вопрос таков, сэр: в какое время сегодня вы сможете продолжить судебное заседание?

Вудворд нашел глазами лицо доктора Шилдса над собой.

— Что скажете? — Бидвелл стоял рядом, избегая смотреть в сторону капающей крови. — Быть может, после обеда?

Вудворд мучительно сглотнул; саднящая боль в горле возвращалась, беря жестокий реванш.

— Я… не знаю… если смогу…

— Вообще-то, — вмешался доктор Шилдс, — вам бы не помешало вернуться к исполнению своих обязанностей, сэр. Слишком долгое пребывание в постели никому не во благо.

Он бросил взгляд на Бидвелла, двойное отражение лица которого Вудворд увидел в стеклах очков доктора.

— Желательно, чтобы ваша кровь не застаивалась от бездействия. Также было бы неплохо занять свой ум полезной работой.

— Вот именно! — подхватил Бидвелл. — В точности мои мысли!

— Однако, — добавил доктор, — вам не стоит сидеть в той сырой камере без какой-либо защиты от сырости. Роберт, в этом доме найдется теплая верхняя одежда подходящего для судьи размера?

— Я найду ее. Если не здесь, то в другом месте.

— Хорошо. Я приготовлю для вас мазь, которой следует обильно обрабатывать стенки горла, грудь и спину. Правда, она оставит невыводимые пятна на рубашке и сюртуке, так что с этой одеждой вам потом придется распрощаться. Еще советую обматывать горло шарфом сразу после применения мази. — Доктор взглянул на миссис Неттлз. — Диету судьи надо ограничить супами и кашами. Никакой твердой пищи вплоть до моего разрешения. Вы поняли?

— Да, сэр.

— Я отправлю слугу к Элиасу Гаррику с предупреждением, чтобы он повременил с приходом на допрос в тюрьму до… до какого времени, Бен? — С самым невинным видом спросил Бидвелл.

Доктор не ответил, вместо этого сосредоточенно наблюдая за стекающей в чашу кровью.

— Так что скажешь, Бен? — Бидвелл поднял брови.

Вудворд услышал тяжелый вздох Шилдса, после чего тот наконец ответил:

— Часам к двум пополудни будет приемлемо. Разумеется, если судья пожелает вернуться к своим обязанностям.

— Ну, до этого еще почти девять часов! — ликующе зазвенел голос Бидвелла. — Уверен, после отдыха вы будете готовы продолжить процесс, не так ли, судья?

— Я в этом не уверен. Чувствую себя отвратительно.

— Само собой, сейчас вы чувствуете себя неважно, но несколько часов сна окажут чудесное воздействие! Я ведь прав, Бен?

— Ко второй половине дня он может окрепнуть, да, — промолвил Шилдс без признаков энтузиазма.

Бидвелл широко ухмыльнулся:

— Вот и славно! На вашем месте я тоже хотел бы скорее покинуть спальню, чтобы заняться полезными делами.

Вудворда терзала боль, и его сознание было затуманено, однако он прекрасно понимал, чем обусловлен интерес Бидвелла к состоянию его здоровья. Он и сам понимал, что скорейшее завершение процесса и вынесение приговора позволит ему пораньше убраться из этого болотного захолустья и вернуться в Чарльз-Таун.

— Так и быть, — с трудом произнес он. — Если смогу, я выслушаю показания мистера Гаррика в два часа.

— Прекрасно! — Бидвелл чуть не захлопал в ладоши от радости, проигнорировав кинжальный взгляд доктора Шилдса ввиду столь явного пренебрежения здоровьем судьи. — Я позабочусь о том, чтобы Элиас прибыл в тюрьму точно к назначенному сроку.

Вскоре после того в комнату возвратилась служанка с кастрюлей холодной воды, куском ткани и кружкой рома. Когда доктор увидел, что в сосуде набралось около четырех унций крови, он сказал:

— Миссис Неттлз, помогите мне его усадить.

Вдвоем они переместили судью в сидячее положение.

— Наклоните голову вперед, — сказал ему Шилдс, после чего обмакнул ткань в холодную воду и крепко прижал ее к порезанным местам.

— В моей сумке есть коричневая баночка, — обратился доктор к служанке. — Принеси ее и открой.

Когда это было исполнено, Шилдс выковырнул из банки немного густой янтарной мази — смеси меда, хвойного масла и свиного жира — и нанес ее на ранки. Затем повторил эту процедуру, склеивая края надрезов.

Вудворд ощущал головокружение и тошноту, но это его не очень заботило, поскольку дыхание существенно облегчилось.

— Выпейте это, — сказал Шилдс, поднося к его губам кружку рома, которую судья осушил тремя глотками. Жидкость вновь обожгла воспаленное горло, но после того, как ром был выпит, больной почувствовал улучшение.

— Теперь вам нужно поспать, — сказал Шилдс. — А я немедля пойду к себе и займусь приготовлением мази.

Он протянул сосуд служанке.

— Избавься от крови, а пустую чашу потом принеси сюда.

Служанка приняла сосуд, удерживая его на вытянутых перед собой руках. Доктор убрал ланцет в кожаный футляр.

— Вечером придется повторить кровопускание, — сказал он Вудворду, — чтобы вам снова не стало хуже.

Вудворд молча кивнул — его глаза остекленели, а язык онемел. Шилдс повернулся к Бидвеллу.

— Его состояние надо будет проверять каждый час. Я вернусь в десять утра, чтобы применить мази.

— Спасибо, Бен, — сказал Бидвелл. — Ты настоящий друг.

— Я делаю то, что следует делать, — ответил Шилдс, пряча в сумку свои лекарства и инструменты. — Надеюсь, ты поступишь так же?

— Можешь на меня положиться.

— Господин судья, лежите смирно и все время прижимайте ткань к порезам, иначе кровотечение может возобновиться.

— Миссис Неттлз, вы проводите доктора? — сказал Бидвелл.

— В этом нет нужды. — Шилдс закрыл и поднял свою сумку. Его глаза за стеклами очков казались безжизненными. — Я знаю дорогу.

— Спасибо за помощь, доктор, — прошептал Вудворд. — Думаю, сейчас мне удастся немного поспать.

Снаружи донесся первый петушиный крик.

Шилдс вышел из спальни, спустился по лестнице и уже внизу был остановлен ранее помогавшей ему служанкой.

— Доктор, сэр, вам это не нужно? — спросила она.

— Да, — ответил он, — думаю, это мне пригодится.

С этими словами он взял из ее рук недавно распечатанный кувшин с ромом и отправился восвояси под мрачным серым небом и холодным моросящим дождем.

Прежде чем Ганнибал Грин принес яичницу с галетами на завтрак заключенным, в тюрьме успел побывать еще один визитер.

Дверь — незапертая, поскольку кузнец так и не починил цепь, — открылась, и внутрь проскользнула тощая черная фигура с фонарем, отчасти развеявшим тюремный сумрак.

— Кто здесь? — резко спросил Мэтью, встревоженный крадущейся манерой посетителя.

Сам он пробудился чуть ранее под рассветную петушиную перекличку и уже успел опорожнить в помойное ведро свой мочевой пузырь. Все еще полусонный, он в первые мгновения с ужасом подумал, что это сам Сатана пришел навестить Рейчел.

— Умолкни, писарь! — прогремело в ответ. — До тебя мне нет дела.

Морщинистое, как чернослив, лицо Исхода Иерусалима под низко надвинутой на лоб треуголкой было подрумянено красно-золотистым огнем свечи. Он миновал камеру Мэтью и направил свет фонаря на Рейчел Ховарт. Она как раз умывалась над ведром с водой, откинув назад мокрые черные волосы.

— С утречком тебя, — изрек проповедник; она продолжила свое занятие, как будто его не услышав. — Да, ты можешь строить из себя немую, но не советую быть глухой к моим словам, ибо в них есть для тебя интерес.

— Вам нельзя здесь находиться, — сказал Мэтью. — Мистер Грин скоро…

— На двери ведь нет запоров? А я, как водитель воинства Господня, разве не вправе посетить поле грядущей битвы?

Он бросил на Мэтью пронзительно-холодный взгляд и вновь повернулся к Рейчел.

— Ведьма Ховарт, — произнес он, смягчая тон, — прошлый вечер я провел за весьма познавательным ужином с мистером Бидвеллом и судьей.

Он не счел нужным добавить, что нагрянул в особняк незваным гостем, прихватив с собой сестру и племянника. И пока он ужинал в банкетном зале, его родичей покормили за столиком на кухне, где обычно ела миссис Неттлз.

— Мистер Бидвелл оказался очень любезным хозяином, — продолжил Иерусалим. — Он подробно просветил меня обо всех твоих преступлениях.

Рейчел занялась мытьем предплечий.

— Ты совершала убийства и другие гнусные вещи, — прошипел проповедник. — Столь гнусные, что я едва не задохнулся, когда все это слушал.

Что-то в голосе Иерусалима вынудило Мэтью заговорить вновь.

— Вы должны покинуть это место. Ваше присутствие здесь никому не нужно и не желательно.

— В этом я не сомневаюсь. Как я уже заметил, писарь, мне нет до тебя дела, но будь осторожен, чтобы непомерная заносчивость не ввергла тебя в пучину бедствий.

Иерусалим слегка качнул острым подбородком, как будто списывая Мэтью со счетов.

— Ведьма Ховарт, — продолжил он почти умоляюще, — меня весьма занимают мотивы твоих поступков. Не поведаешь ли, почему Дьявол питает к тебе столь сильную склонность?

— Вы наполовину чокнутый, — сказала Рейчел, не глядя в его сторону, — а в остальном — бесноватый фанатик.

— Я отнюдь не ждал, что ты падешь ниц предо мной и станешь лобызать мои ноги. Но теперь хотя бы с каменным безмолвием покончено. Мой вопрос будет таким, ведьма Ховарт: известна ли тебе власть, коей я наделен?

— Власть делать что? Корчить из себя осла?

— Нет, — ответил он невозмутимо. — Власть вызволить тебя из темницы.

— Зачем? Чтобы отвести на костер?

— Эта власть, — сказал он, — способна изгнать из твоей души Сатану и тем самым спасти тебя от сожжения.

— Вы приписываете себе полномочия, коими здесь наделен только судья Вудворд, — сказал Мэтью.

Иерусалим проигнорировал его реплику.

— Поведаю тебе одну историю, — обратился он к Рейчел. — Два года назад, в новом поселении в колонии Мэриленд, молодая вдова по имени Элеанор Пейтон очутилась в сходной ситуации. Ее бросили в тюрьму по обвинению в колдовстве и в убийстве жены соседа. Судья, который вел ее дело, был человеком воистину богобоязненным и не поддался коварным проискам Дьявола. И он вынес миссис Пейтон приговор: «Повесить за шею, пока она не умрет». Но в последнюю ночь перед пляской на виселице она покаялась мне в своих грехах и ведьмовских кознях. Она встала на колени, со всем надлежащим почтением прочла молитву Господню и попросила меня изгнать Сатану из ее души. При этом Исчадие Зла заставило ее груди набухнуть, а ее лоно увлажниться, но я обуздал эти напасти наложением рук своих. Спасение ее, однако, было делом нелегким. Той ночью случилась жесточайшая битва. Мы оба боролись изо всех сил, пока не изошли потом, жадно глотая воздух Божий. Наконец, уже перед рассветом, она запрокинула голову и издала громкий крик, по звуку которого я понял, что Сатана исходит из самых глубин ее существа.

Он прикрыл глаза, и легкая улыбка на его губах навела Мэтью на мысль, что проповеднику в эту минуту слышится тот самый крик.

Когда Иерусалим вновь поднял веки, игра света от фонаря придала его глазам красноватый оттенок.

— А поутру, — продолжил он, — я объявил, что миссис Пейтон вырвана из когтей Дьявола, и обратился к судье с просьбой выслушать ее признание до того, как подожгут костер. Я сказал, что готов свидетельствовать в пользу любой женщины, вернувшейся в лоно христианской церкви с такой пылкой страстью. В конечном счете, миссис Пейтон была изгнана из города, но она сделалась рьяной поборницей истинной веры и странствовала со мной еще несколько месяцев.

Он помолчал, склонив голову набок.

— Услышала ли ты мою историю, ведьма Ховарт?

— Думаю, этой историей вы сами себя разоблачили, — ответила Рейчел.

— Воистину — как человек, глубоко познавший женскую природу. Ваше Евино племя легко совращается с пути истинного всяческими проявлениями Зла. А уже потом вы совращаете с этого пути мужчин — и горе племени Адамову!

Рейчел завершила умывание и отодвинула в сторону ведерко. Затем подняла взгляд на проповедника:

— Похоже, вы очень много знаете о зле.

— Это так. Я изведал все его входы и выходы.

— Не сомневаюсь, что вас особенно интересуют все входы и выходы применительно к моему племени.

— Это был весьма ловкий выпад, однако цели он не достиг, — парировал Иерусалим. — В юности — да и бо́льшую часть своей жизни — я шел неверным путем. Я был вором и богохульником, якшался с бродягами и шлюхами, предавался порокам, блуду и содомии. Сказать по правде, я погубил души многих женщин всего лишь ради плотских утех. О да, ведьма Ховарт, я многое знаю о Зле.

— И вы как будто этим гордитесь, пастырь.

— Пристрастие к подобным вещам я обрел от рождения. Как говорили мне многие блудницы — а равно и почтенные вдовы, — мое мужское достоинство превосходит размерами все ими виденные. Иные признавались, что от него даже дух занимается.

— Что это за пастырство такое? — возмутился Мэтью, покрасневший от непристойного бахвальства Иерусалима. — Будьте добры удалиться, сэр!

— Всему свое время. — Иерусалим не сводил глаз с Рейчел. — Знай же, ведьма Ховарт, что мой дар убеждения по-прежнему силен. Если только пожелаешь, я смогу сделать для тебя то же, что сделал для миссис Пейтон. Сейчас она ведет добродетельную жизнь в Виргинии, благо я выдавил из ее лона все греховное. И тебя я могу так же освободить, скажи только слово.

— И это избавит меня от костра?

— Можешь не сомневаться.

— После чего вы посоветуете изгнать меня из города, лишив земли и дома, а после предложите мне стать вашей спутницей?

— Да.

— Я не ведьма, — с нажимом произнесла Рейчел. — Я не следую ни за каким темным властелином сейчас и не намерена следовать за темными властелинами в будущем. И мое слово вам: «нет».

Иерусалим улыбнулся. Свет фонаря блеснул на его зубах.

— Ну конечно, судья ведь еще не вынес тебе приговор. Возможно, ты надеешься повлиять на его решение через этого юнца? — Он кивком указал на Мэтью; Рейчел ограничилась гневным взглядом. — Что ж, у тебя есть время поразмыслить. Но не советую с этим затягивать, потому что костер для тебя начнут складывать в ближайшие дни. Будет жаль смотреть на то, как ты на нем жаришься — такая молодая и такая годная для применения моего христианского меча.

Едва он договорил последнее слово, как открылась входная дверь, и появился Ганнибал Грин с фонарем и ведерком, над которым поднимался пар от яичницы-болтуньи. При виде проповедника Грин замер как вкопанный. Накануне днем Исход Иерусалим произвел на него сильное впечатление.

— Сэр? — произнес он с некоторой робостью. — Посетители сюда не допускаются без дозволения мистера Бидвелла. Таково правило.

— Я получил дозволение от Отца нашего Небесного, — заявил Иерусалим, дружелюбно улыбнувшись великану-тюремщику. — Впрочем, не желая нарушать земные правила мистера Бидвелла, я сейчас же уйду.

— Благодарю вас, сэр.

Проходя мимо Грина, проповедник положил руку ему на плечо:

— Ты хорошо справляешься с охраной этой ведьмы. Имея дело с ей подобными, никакие предосторожности не излишни.

— Да, сэр, я это знаю. Спасибо на добром слове.

— Неблагодарное занятие, понимаю. Ты же добрый христианин, это сразу видно. — Он двинулся дальше, затем опять остановился. — Ах да. Нынче в семь вечера я произнесу проповедь касательно этой ведьмы, так что и ты приходи, если хочешь. Это будет первая из нескольких проповедей. Ты знаешь место, где разбит мой лагерь? На улице Усердия.

— Знаю, сэр.

— Если ты верный слуга Господень, сообщи о времени и месте своим братьям и сестрам во Христе. А также дай знать всем, что я перебиваюсь той скромной пищей, какая с благословения Божьего попадает в мою корзину для пожертвований. Послужишь ли Господу таким образом?

— Да, сэр, — сказал Грин. — Я бы рад… то есть я буду рад.

Иерусалим еще раз взглянул на Рейчел:

— Времени для покаяния у тебя мало, ведьма Ховарт. Но искупление еще возможно, если ты его заслужишь.

Он прикоснулся пальцем к краю своей треуголки и засим отбыл.