На следующий день вторая эскадрилья ушла на задание шестеркой. Не хватало самолета, не вернувшегося с ночного задания, безнадежно разбитого самолета Николая и третьего, на котором меняли подбитый мотор.

В этот день Николай принимал новый самолет.

Домой пришел поздно. Внимательно прослушал, стоя у карты, первое сообщение вновь созданного Советского Информбюро: «Противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление Красной Армии. В ответ на двукратный налет немецких бомбардировщиков на Киев, Минск, Либаву и Ригу советские бомбардировщики трижды бомбардировали Данциг, Кенигсберг и другие города...»

Финляндия предоставила свою территорию в распоряжение германских войск и германской авиации. «Значит, ничему не научились, — подумал Николай. — Научатся!..» Румыния предоставила свою территорию полностью в распоряжение германских войск...

Задумался, потом сказал:

— Завтра уйду очень рано.

У Анны хватило сил только на то, чтобы вопросительно поднять на него глаза.

— Будем проверять новый самолет... Нужно полетать с новым штурманом, — сказал он, делая над собой усилие, чтобы подавить охватившую его жалость к жене.

У нее мелькнула надежда:

— Значит, еще несколько дней пробудешь дома?

— Нет. Я дал себе на это один день.

И подошел к постельке спавшего Виктора.

— Вот что... Виктора отвези к деду, в Москву, пусть он...

Анна не дала ему договорить:

— Это сделает мама.

— Как хочешь.

И, как всегда перед сном, притронулся кончиком пальцев к пушистым волосам мальчика. Постоял в раздумье, нагнулся и поцеловал головку спящего сына.

— Значит... остаешься? — спросил он жену.

Чтобы не выдать себя, ответила:

— Ведь я работаю в штабе.

— А-а, чуть не забыл.

Это была неправда. Николай никогда ничего не забывал. Не мог он забыть того, что было ей труднее всего на свете: сидеть у аппарата и ждать, ждать...

Она не выдержала и подошла к нему:

— Коля!..

Он взял ее голову двумя руками, посмотрел в глаза:

— Ну?

— Зачем ты носишь при себе портрет Нестерова?

Остальное он прочел в ее взгляде. Его душа наполнилась благодарностью к женщине, сумевшей ни разу не смутить его вопросом, который не мог не мучить ее столько лет.

Он улыбнулся, как умел улыбаться только для нее, — светло и беззаботно:

— Нестерова тут давно нет.

Он показал ей все, что было в нагрудном кармане.

— А я столько думала…

— Я давно понял, что советский летчик должен думать не о том, как нужно умереть, а о том, как драться.

— Значит, прежде...

— Когда-то думал: главное — понять последний шаг.

— И ты мог жить с этим?.. Один!

— Иногда лучше ошибаться в одиночку.

— Разве это не тяжелее?

— А разве лучше, если будет тяжело двоим?

— Но потом ты понял?..

— Не будь за мною партии, может быть, и не понял: всякие разговоры о предопределенности, о жертвенности и прочем — умничанье и рисовка. Нам они не к лицу. Посмотришь вокруг, подумаешь и...

— Хочется жить!

— Перед нами такая большая, такая благородная задача — борьба за самое правое дело, какое знавала история.

— Для этого нужно жить.

— Как можно полнее и как можно дольше!

— Чтобы работать!

— И бороться... Ради этого стоит зубами драться за жизнь. За свою и чужую. Ради дела, ради всех вас, ради... него. — Николай кивком указал на спящего Виктора.

— Значит, ты... — Она, не договорив, прижалась к его плечу. —Ты меня очень успокоил.

— После войны пойдет другая жизнь. Куда сложнее!.. Нужно готовиться в академию.

— Дай список, подберу тебе книги...

Не выпуская ее из объятий, Николай подошел к дивану и сел.

Анна сидела, тесно прижавшись к нему.

Долго молчала, потом спросила:

— О чем ты думаешь?

Ответил не сразу.

— Хочешь, прочту новые стихи?..

И умолк, словно перечитывая их мысленно. Она не торопила. Знала, что если стихи ему нравятся, он их непременно прочтет:

Они помолчали.