«Буря вызывает Нину... Нину вызывает Буря... Нина... Нина... говорит Буря... Мы над основной целью... Зенитный огонь... мешает работать. С первого захода сбросили половину груза... Разворачиваюсь на второй... Следите за моими спутниками. Зенитный огонь очень силен... Говорит Буря... говорит Буря... Заметил ночной истребитель противника... Следите за моим народом...».
Зенитный огонь... Второй заход...
Анна хотела ему что-то крикнуть... Может быть, остановить его?.. Нет, нет, это сердце. Она прижала к груди свободную левую руку, чтобы сдержать его удары... Нет, нет! Если есть бомбы — непременно второй заход.
А сердце протестующе билось в ладонь...
«Говорит Тюльпан... говорит Тюльпан... Результаты хорошие... основная цель... пожар...».
Пожар? Горит машина? Да нет же!..
«...Пожар на станционных путях. Ухожу от цели. Убит стрелок. Оторван стабилизатор. Ухожу от цели... Последите за товарищами... Огонь очень силен...».
Огонь очень силен... Второй заход...
«Говорит Книга. Прожекторы совершенно не дают работать. Очень много прожекторов... Сильный огонь зениток... Сбрасываю груз, так как выбыл левый мотор... выбыл левый мотор... Предупредите товарищей: огонь очень силен... Говорит Книга...»
Огонь очень силен... Второй заход...
«Говорит Буря... вызывает Нину... Мои отработались... Горит одна машина... горит одна машина... номера не разбираю... Разворачиваюсь на третий заход для контрольного фотографирования...»
Она почувствовала, что предательский комок подкатывает к горлу.
Под пальцами хрустнул карандаш. Отбросила, схватила другой.
«Буря»! Где же «Буря»? Третий заход...
Урвала секунду и бросила в микрофон:
— Товарищ радист, вы слушаете воздух?
— «Буря» куда-то девалась...
Куда-то девалась?.. Очень сильный зенитный огонь?.. Третий заход?..
— Товарищ радист... — И закусила губу, чтобы заставить себя замолчать.
Дежурный с бачками встал за ее спиной. Взял запасные наушники:
— На рации!.. Что «Буря»?..
— Прервала передачу.
— Ищите.
— Ищу. «Буря... Буря... говорит Нина... Буря, отвечайте... Буря... отвечайте Нине...»
Дежурный снял наушники.
— Может быть, все-таки закурите?
Анна послушно взяла папироску, хотя почти никогда не курила.
В наушники слышно: «Буря... Буря... говорит Нина...»
...Третий заход!..
Николай же знает, что она сидит у коммутатора... Или забыл?.. Да, наверно, забыл: с ним трое товарищей его экипажа. И тридцать два товарища в остальных машинах девятки. Он думает о них. Она тоже будет думать о них.
«Буря... Буря... отвечайте Нине...».
Клубок у горла делался все туже.
— Товарищ капитан, дайте еще папироску.
Голос радиста:
— Коммутатор, принимайте.
Ага!
«Говорит Книга... Иду на одном моторе... дойду...».
Этот, наверно, дойдет. Она знает этого летчика — любимец Николая. Точен, как часы, и летает, как птица.
Ее рука совершенно автоматически перевела на бумагу показания стрелок.
«Говорит Тюльпан... Полный порядок...»
Хорошо.
«Говорит Тамбов... Порядок».
У этого суховатого рыжего командира всегда «порядок».
«Говорит Волга... Порядочек... Целую».
А у этого белобрысого парня хватает сил шутить и сегодня. Молодец! Но его поцелуи она все-таки в штаб не передаст... Да, сегодня он может шутить. А вчера едва дотянул с оторванным стабилизатором. Она сама видела, как он, выскочив из самолета, любовно погладил землю:
— Хороша ты все-таки, старушка!
И это вовсе не было шуткой. Он ведь думал, что его никто не видит...
«Говорит Юпитер...»
«Говорит Лисица...»
Она знала их всех в лицо. Знала характер каждого
У всех порядок. Как хорошо! А «Буря», где «Буря»?
Стрелки остановились. Совсем остановились!
Рука буфетчицы пододвинула стакан:
— Чайку покрепче...
«Пушкин» поставил на карте какой-то значок над жирным словом Брест. Что значит этот значок?.. Может быть...
Нужно научиться различать условные знаки... Скоро она научится. Научится всему. Главное — научиться быть такой, какой была бы на ее месте всякая другая связистка...
Хочется еще папиросу. Нет, дежурный подумает, что она волнуется...
Загорелась лампочка радиста.
Нажала включение.
«Говорит Буря...»
Ее палец на кнопке вздрогнул.
«Говорит Буря... вызывает Нину... Контрольное фотографирование выполнил... Имею два прямых попадания зенитных снарядов... лишился приема, могу только передавать... Буря вызывает Нину... Могу только передавать... только передавать... Правый мотор недодает обороты. Отбита правая консоль... Лишился приема. Могу только передавать. Вызову на подходе домой. Дойду хорошо».
В дежурку вошел начальник штаба:
— Где он может быть?
«Пушкин» посмотрел на часы, прищурился на карту.
— Думаю, где-нибудь здесь. — Его палец, описал кружок на ярко освещенном зеленом поле карты.
— А правый мотор?
— Да, раз недодает — трудно рассчитать. Но если Гастелло сказал, что дойдет хорошо...
— Значит, дойдет, — согласился начальник штаба и ушел на балкон вышки. Его голос послышался из темноты: — К приему остальных готовы?
— Абсолютно точно, товарищ полковник.
— Не забудьте: у «Книги» тоже выбыл мотор. Наверно, задержится.
— Абсолютно точно, товарищ полковник.
Анна жадно ловила слова, отодвинув один наушник. Но вот защелкала мембрана:
«Говорит Тюльпан... Тюльпан просит посадки...»
Дежурный взял трубку:
— На поле!.. Дорожки проверены?.. Прожектора?.. Освещать северную посадку... Радист: «Тюльпану» заходить на посадку...
Машины возвращались одна за другой.
Анна Петровна автоматически улыбалась проходившим летчикам. Даже сказала белобрысому молодому штурману:
— Ваш поцелуй я не передала в штаб.
— Хорошо сделали. — Он показал в улыбке крепкие белые зубы.
Анна Петровна так же машинально ловила сквозь возбужденное оживление признаки усталости на лицах летчиков, отмечала складки вокруг ртов, синие тени под глазами, набухшие веки. Она отчетливо видела, как вздрагивали пальцы некоторых штурманов, когда они водили карандашами по карте, давая объяснения начальнику штаба.
А стрелки часов тащились, как мертвые...
— Товарищ капитан, сколько времени... — Она хотела досказать: лететь от цели до нас? Но не досказала.
Дежурный удивленно глянул на свои часы, сверил их со стенными:
— Все в порядке.
— А я думала... стали.
«Говорит Буря...»
Эти простые слова прозвучали для нее, как удар грома.
«Говорит Буря... Не имею приема. Могу только передавать. Правый мотор выбыл. Иду на триммере. Скорость снижается еще задуванием в штурманский фонарь, разбитый снарядом. При подходе вызову. Отвечать будете световыми сигналами... Буду над вами через двадцать минут...»
Последние сутки казались ей целой жизнью, но зато эти двадцать минут стрелки пробежали в одну секунду. Да нет, в сотую долю секунды!
«Говорит Буря. Шасси не встало на место. Обратно тоже не убирается».
— Передайте «Буре», — крикнул с балкона полковник: — уйти из зоны, экипажу покинуть самолет на парашютах!
«Буря... Буря... говорит Нина... принимайте Нину...»
«Говорит Буря... Повторяю: шасси осталось в полувыпущенном состоянии... Попытаюсь сесть...»
Полковник вбежал в будку:
— Повторите: посадку запрещаю... Экипажу оставить самолет.
— Товарищ полковник, у него нет приема.
— Проверьте!
«Говорит Нина... вы слышите меня, Буря?»
«Нина... Если поняли о шасси, дайте две белые ракеты».
— Две белые ракеты! — приказал начальник штаба.
«...Ракеты вижу. Сейчас выбросятся стрелок и радист. Я вернусь через пять минут. Если все будет готово к посадке, дадите две зеленые. Уточняю: шасси полувыпущено. Правой консоли нет. Правый мотор стоит».
Анна дрожащей рукой отвела один наушник. Она напряженно ловила то, о чем говорили между собой начальник штаба и дежурный.
— Какого чорта? — сердито проговорил полковник. — Это уже не лихачество, а просто безумие.
Дежурный секунду подумал.
— Да, он не имеет права рисковать штурманом и собой.
— Не похоже на Гастелло...
— Да, очень странно.
Тошнотный клубок снова стал приближаться к горлу Анны.
Но внимание привлек радист:
«Говорит Буря... Переключаю на командира...»
И она услышала голос Николая:
«Сейчас прыгнут стрелок и радист. Штурман прыгать не может. Тяжело ранен в обе руки. Подготовьте мне посадку с северо-запада. Иду юзом под сорок пять градусов. Попытаюсь сесть. Если поняли, дайте две белые... Спасибо. Дайте на меня прожектор. Бросаю экипаж. Ухожу на круг. Вернусь через пять минут».
Анна чувствовала, что ее шея стала вдруг слишком слабой, чтобы держать голову, отягощенную наушниками. Их стальной обруч сжимал череп, как тисками. А клубок в горле стал таким большим, что она должна была открыть рот, чтобы глотнуть воздуха. Но все это длилось лишь до того мгновения, когда в ее сознание, как сквозь вату, вошла фраза, сказанная полковником:
— Нужно сменить у коммутатора жену Гастелло.
— Да, это не для нее.
Анна выпрямилась на стуле.
— Товарищ Гастелло, мы вас сменим.
Она обернулась к двери, за которой сиял свет прожектора:
— Нет.
Ей показалось, что в луче на мгновение сверкнул самолет, но внимание тотчас отвлекли появившиеся в световом столбе парашютисты. Их черные точки стремительно скользнули по светлому спуску. Как вспьшка белого пламени, раскрылся первый парашют... второй...
Гул мотора удалился к востоку.
Стрелки снова тащились по минутам, как мертвые.
Две...
Три...
Четыре!
Звук мотора возник одинокий, сиротливый.
Пять минут!
«Говорит Буря... Буду садиться так, чтобы спасти штурмана. Если все готово, дайте две зеленые».
— Свет? — откуда-то из бесконечного далека донесся до нее голос полковника.
— Наготове, — ответил капитан.
— Пожарные, санитарка?..
Ей захотелось закрыть глаза.
Но даже сквозь опущенные веки по зрачкам ударил яркий свет, заливший посадочную дорожку. Каждая шероховатость бетона была видна. По сторонам, серебряные от яркого света, пошевеливались травинки. Каждая шевелилась в отдельности. И каждую было видно.
Наступила тишина. Такая полная, что Анне казалось, будто она слышит, как шевелится трава.
Гул мотора приближался. Стал ниже. Еще ниже. Перешел в свист винтов, в шуршание воздуха о крылья исковерканной машины. Шум катился, как бесформенный комок звуков.
Самолет вынырнул из темноты неожиданно. Он ворвался в полосу яркого света боком, крылом вперед. Над самой землей, когда ноги нелепо торчавшего вперед шасси уже едва не зацепились за бетон, нос самолета вдруг задрался и полез вправо и вверх. Машина повисла, провалилась, зацепилась хвостом за дорожку. Скрежет хвоста о бетон тотчас сменился гулким хрустом крыла. Самолет повернулся на нем, как вокруг вертикальной оси, и с грохотом упал всем брюхом на бетон.
— Его спасло то, что он сумел погасить скорость, — спокойно проговорил полковник.
Но ему никто не ответил: дежурного уже не было в будке, а голова Анны беспомощно лежала на столе коммутатора.