Это происшествие дало Николаю большую пищу для размышлений. Временами ему начинало казаться, что, может быть, все-таки он мало сделал для спасения комиссара. Но снова и снова анализируя случившееся, он не мог себя ни в чем упрекнуть. Не покинь Николай самолета, он еще больше задержал бы Ююкина, решившего не прыгать раньше Николая.

Николаю казалось, что Миша Ююкин, исполняя свой долг, дал ответ на вопрос, который невольно ставил себе каждый летчик, отправляясь в полет над расположением противника. Ююкин погиб, спасая своих людей. Но как поступил бы комиссар, если бы знал, что ему не удастся пробиться к своим? Что сделал бы он, если бы ему удалось выбраться из горящей машины обожженным, лишенным сил? Может быть, он потому и не прыгнул, что уже не видел в себе этих сил?

На эти вопросы мог бы ответить только сам Ююкин. Но теперь это было частностью, и за этой частностью для Николая вставали более общие вопросы: когда командир обязан жертвовать собою? Когда он имеет на это право и когда не имеет его?

Эти вопросы казались Николаю требующими немедленного решения. Для себя и для своих людей. И решать их нужно было, не ожидая момента, когда на раздумье остаются секунды.

Однажды Николай был потрясен узколобой ограниченностью мировоззрения японского офицера.

Явившись как-то в штаб бригады, Николай застал комбрига за допросом только что сбитого японского летчика. Николаю разрешили присутствовать при допросе. Сначала он отнесся к этому равнодушно, разве с некоторым любопытством. Но чем дальше, тем яснее открывалась ему бездна нравственной темноты, в которой барахтался сидящий перед ним подпоручик Фукуда.

Жизненный путь подпоручика был несложен.

В префектуре Миэкен у отца Фукуды было три цио земли. На этой земле отец Фукуды, а затем вместе с ним и сам Фукуда разводили шелковичного червя. Они были землевладельцами. Они были зажиточными. Они были «благородными». Этим определялось их отношение к миру и к людям.

Вероятно, господин Фукуда-младший не переменил бы своей профессии шелковода, если бы не толчок, данный его честолюбию военной службой. Попав в ряды армии по призыву, он быстро понял, что выгоднее быть унтер-офицером, чем простым солдатом. Куда приятнее лезть пятерней в чужую физиономию, чем видеть немытый унтер-офицерский кулак перед собственным носом. Вскоре у господина Фукуды уже была унтер-офицерская нашивка. Он успел окончить низшую авиашколу и попасть в Четвертый авиационный полк командиром отделения. Через два года он окончил одногодичную летную школу и возвратился в свой полк старшим унтер-офицером и летчиком.

Служба пришлась ему по вкусу. Куртка летчика императорской авиации куда более внушительное одеяние, нежели кимоно шелковода. Ведь не нашьешь на кимоно надпись, что ты не какой-нибудь арендатор и отец твой не был арендатором, а дед твой имел уже цио собственной земли! Как внушить людям с первого взгляда уверенность, что они имеют дело с благородным владельцем целых трех цио собственной земли? А тут... Ого! Пусть-ка попробует какой-нибудь штатский гусь не сойти с дороги, которой шествует Фукуда! Ого! Летчик Фукуда видел, что́ в таких случаях делают офицеры.

Эмблема сына солнца была недаром отштампована на каждой пуговице куртки господина Фукуды. Одна такая пуговица стоит больше целого штатского человека. Если только штатского вообще следует называть человеком.

Фукуда решил окончательно упрочить свое положение. С этой целью он перевелся в Одиннадцатый авиационный полк, отправлявшийся в Маньчжурию.

Там Фукуда быстро заработал мундир фельдфебеля. До мундира офицера оставался один шаг. И Фукуда, несомненно, сделал бы этот последний шаг, если бы неожиданно для себя не увидел, как кое-кто споткнулся на лестнице славы. Да так, что никогда не смог подняться, — прах этих неудачников был в маленьких урнах отправлен на родные острова. Беда была в том, что в погоне за более верным успехом Фукуда перешел в истребительную авиацию. Это оказалось довольно опасным занятием. Нет, урна с его собственным прахом показалась Фукуде слишком высокой ценой за офицерские погоны — более высокой ценой, чем Фукуда рассчитывал заплатить.

Фукуда решил уносить ноги с материка, пока там не началась настоящая война.

Что было делать? Возвращаться под тень тутовых деревьев? Это было уже не по нем. Фукуда познал уже прелести жизни городского щеголя. Перебрав в уме все известные ему профессии, он решил, что самое меньшее, чем можно удовлетвориться, — служба в банке.

Банков, готовых принять на службу бывшего фельдфебеля Фукуду, в Токио не оказалось, но страховое общество «Хакен-Кайса» взяло его на должность помощника кассира. В конце концов и это показалось Фукуде не таким уж плохим местом. Ведь, кроме жалованья, ему полагалось пособие на приобретение приличного штатского костюма. А приличный костюм вовсе не такое маловажное обстоятельство в жизни бывшего фельдфебеля.

Главная контора «Хакен-Кайса» помещалась на улице Хибиа, недалеко от Гинзы. Возвращаясь с работы, господин Фукуда чувствовал себя в самом центре японской жизни. Он шел по Гинзе между рядами торговцев, выложивших свою дребедень прямо на тротуаре, в желтые круги света бумажных фонариков. Фукуда чувствовал свое превосходство над торговцем, просительно глядящим ему в лицо, уговаривающим его, униженно кланяющимся ему — ему, господину Фукуде, бывшему фельдфебелю и помощнику кассира страхового общества «Хакен-Кайса», обладателю вполне приличного штатского костюма!

Фукуда чувствовал неистребимую потребность в том, чтобы кто-нибудь ему кланялся, угождал ему, заискивал перед ним. То, что в правлении страхового общества ему не кланялся никто, кроме швейцара, а сам Фукуда должен был кланяться директорам, бухгалтеру и множеству клиентов, раздражало его. Каждый из тысячи раз, когда он в течение дня сгибал поясницу в очередном поклоне, он остро ощущал отсутствие погон, которые позволили бы ему выместить досаду на физиономии хотя бы швейцара. Сколько солдатских щек было к услугам Фукуды, когда он был фельдфебелем!

Что ни говори, император умел обставить своих воинов. Только штатская свинья может не понимать, как необходимо накричать на кого-нибудь или дать зуботычину.

Жизнь на крошечное жалованье, без отдушин для честолюбия, без видов на будущее начинала приедаться Фукуде. Он все чаще задумывался над вопросом: не вернуться ли на военную службу? Нужно было только найти способ устроить свою карьеру на службе императора без риска попасть на настоящую войну, вроде той, что происходила в Китае.

Неизвестно, куда повернула бы в дальнейшем тропа жизни господина Фукуды, если бы в дело не вмешалась божественная воля самого сына солнца. Правда, на этот раз выразителем воли императора явился всего лишь воинский начальник того округа Токио, в котором проживал господин Фукуда, но это не меняло существа дела: император вспомнил о своем фельдфебеле.

15 июня 1939 года помощнику кассира было объявлено, что он призывается на военную службу.

Дела обернулись более удачно, чем мог мечтать помощник кассира: через две недели опять-таки от имени все того же хлопотливого и, повидимому, хорошо помнящего о своем Фукуде императора фельдфебелю был вручен патент на чин подпоручика. Это было самым большим праздником в жизни Фукуды. Он становился на тропу самураев, о которой, говоря откровенно, давно уже перестал мечтать. Таким образом, на объявленный двадцатидневный сбор летчиков на аэродроме Когахамада Фукуда прибыл уже во всем блеске офицерского мундира.

Началась новая жизнь. Мечты о том, чтобы перехватить у кого-нибудь под носом девчонку или дать в зубы жалкому швейцару страхового общества, казались теперь мелкими. Не таковы были горизонты подпоручика Фукуды: десять цио земли, сто девчонок!

Горизонты, открывшиеся бывшему помощнику кассира, действительно, быстро расширялись. Вместо тесных пейзажей родных островов ему предстал необозримый простор океана: 20 июля 1939 года подпоручик получил предписание отправиться в Цуругу. Там его посадили на пароход. Через два дня он высадился в Дайрене и в спешном порядке проследовал в вагоне до станции Хайлар. Просторы Северного Китая были не менее широки, чем морские. Горизонт, казалось, все расширялся, но Фукуда вышел на разбитую платформу хайларского вокзала полный мрачных сомнений.

Император не дал себе труда объяснить своему подпоручику, почему двадцатидневный учебный сбор летчиков был перенесен в эти неуютные желтые края. Прежде чем Фукуда успел хорошенько разобраться в обстановке, военный автомобиль доставил его на аэродром Первого боевого авиационного отряда особых экспедиционных сил Квантунской армии. Здесь Фукуде был вручен истребитель «Накасима-97».

После того как господин поручик совершил несколько посадок на новой машине и научился во-время убирать и выпускать шасси, его вызвали к командиру авиационной роты. Там ему представили двух молодых летчиков: фельдфебеля и унтер-офицера. Оба годились ему в сыновья. Это были новые подчиненные Фукуды — летчики его звена в Первом боевом отряде истребителей.

Уже на следующий день — 29 июля — Фукуда получил боевое задание. Такая поспешность не нравилась Фукуде, но он хорошо знал, чем пахнет неисполнение приказа, и послушно поднялся в воздух. Он был сбит над советским расположением через сорок одну минуту после взлета.

Так быстро и бесславно закончилась боевая служба подпоручика Фукуды своему обожаемому императору. Теперь он сидел перед Николаем, откинув с лица марлю, которой советские врачи прикрыли от мух его ожоги.

Фукуда протяжно втянул сквозь зубы воздух и заискивающе сказал:

— Если бы вы меня отпустили, я мог бы сказать, что бежал.

— Зачем вам «бежать»? — спросил комбриг. — Вас отпустят после окончания военных действий.

— Но тогда мне придется покончить с собой... А теперь я рассказал бы всю правду о том, как тут обращаются с пленными.

— А что же, кроме правды, можно об этом рассказать?

— То, что пишется в наших приказах и газетах: будто вы пытаете и расстреливаете пленных японцев.

— И вы этому верили?

— Все верят этому... — Он опять длинно и громко вздохнул сквозь зубы. — А я рассказал бы, как за мной ухаживали русские врачи...

Он по-птичьи наклонил голову набок и прикрыл глаза рукой. Между тонкими желтыми пальцами Николай видел блеск его внимательных немигающих глаз. В них не было смеха. Фукуда был вполне серьезен.

— В ваших интересах отпустить меня. Иначе все будут верить нашим газетам.

— Нет, не выйдет, — сказал комбриг. — Ваш лагерный сбор затянется больше, чем на двадцать дней.

Фукуда покорно склонил голову.

— Очень сожалею, — сказал он.

— Мне тоже очень жаль, что мы несколько задержались.

— Я вас не понял.

— Изгнание ваших войск с монгольской территории...

— Вам никогда не удастся этого сделать.

— Вы так полагаете?

— Так сказал император. Японские солдаты никогда не уходят оттуда, где появляются.

— Добровольно, может быть, и не уходят, но их можно заставить уйти.

— Солдат императора ничего нельзя заставить сделать, если этого не приказал император.

— Здесь, у нас, вы получите возможность более объективно оценивать события.

— Я ничего не хочу оценивать... Я хочу, чтобы вы меня отпустили. Это будет очень выгодно для вас.

— Я уже сказал: ваше пребывание здесь затянется.

— Очень сожалею.

— Напрасно вы поехали на материк. Особенно в такой неспокойный район. Это вредно для кассиров страховых обществ и вообще для всех непрошенных гостей.

Фукуда выпрямил спину и опустил руки на колени. Ладони легли плоскими желтыми дощечками.

— Японцы везде желанные гости. Так говорил император.

— Кстати о приказах императора, — сказал комбриг. — Сколько еще офицеров запаса император послал в вашу роту?

Фукуда глядел куда-то мимо комбрига, делая вид, будто не слышит вопроса.

— Сколько офицеров запаса было в вашем боевом отряде? — повторил комбриг.

— Я один.

— А в роте?

— Я один.

— А во всей бригаде?

— Тоже один.

— Вы?

— Я.

Комбриг с удивлением посмотрел на японца:

— Может быть, и во всем воздушном флоте единственным офицером запаса были вы?

— Я один.

— Значит, вы единственный летчик, призванный из запаса?

— Я один.

При этом Фукуда сохранял полную серьезность.

— Ради вас одного император привел в движение громоздкую машину мобилизации?

Фукуда умильно улыбнулся и согнулся в пояснице:

— Я очень хороший летчик.

— Потому вы и оказались сбитым в первый же день появления на фронте?

Фукуда поднял ко лбу обе руки. Он молчал.

Несколько минут в юрте было тихо. За кошмой стукнул прикладом часовой.

— А знаете ли вы, что на один сбитый советский самолет приходится несколько японских самолетов?

Фукуда вежливо поднял руки к плечам, ладони были открыты.

— Я слышал: наоборот.

— А о том, что за время нынешней операции сбито около четырехсот ваших самолетов, вы слышали?

— Не слышал.

— Этого не говорил император?

— Он ничего об этом не говорил.

— А своим глазам вы не верите?

— Император сказал: как только его армия отберет у вас кусок земли до реки Халхын-Гол, операция закончится, — тупо повторял японец.

— Думаю, этого не случится.

— Это будет скоро. И тогда все закончится. Император не хочет большой войны.

— Почему?

— Япония сейчас очень занята. Ей нужно сначала победить Китай.

— А откуда Япония берет металлы, чтобы вести войну в Китае?

— Ей дают Америка, Англия, Франция, Голландия и многие другие страны.

Фукуда наклонился к комбригу и терпеливо объяснил ему, как ученику:

— На островах Тихого океана имеется все, что нам нужно. Пока эти острова принадлежат Англии, Америке и Голландии. Мы вытесним оттуда эти страны. Тогда у нас будут металлы, нефть и каучук. Потом мы вытесним Англию и из Австралии. Тогда мы сможем воевать с Америкой. Так говорил император.

— А вы сами тоже так думаете?

— У нас есть сильный союзник — Германия. Она поможет нам победить Россию. Мы победим вас и оттесним до Урала... Азия — для азиатов!

— Для азиатов или для японцев?

— Мы ведущая нация Азии.

— А что будет с землей за Уралом?

— Часть ее оставят вам, между Уралом и Волгой.

— А там... за Волгой? — с интересом спросил комбриг.

— Ее возьмет себе Германия.

— Вы, господин подпоручик, надеетесь лично участвовать в этой «небольшой» операции?

— Если такова будет воля императора.

Фукуда снова прикрыл глаза руками.

В щелочки между пальцами зоркие темные глаза обежали лица присутствующих.

Комбриг спросил:

— Вы полагаете, что, кроме воли вашего императора, ничто не может повлиять на вашу судьбу?

— Все будет очень хорошо, если император не прикажет мне сделать харакири, когда я вернусь отсюда.

— А он может это приказать? — спросил комбриг.

На этот раз Фукуда в отчаянии опустил голову.

Николаю все было ясно.

Подошли дни решительного наступления советских войск на японцев, рассчитанного на полное уничтожение их группировки. Повседневные заботы заслонили было мысли Николая о гибели Ююкина и допросе Фукуды. Но потом одна фраза японца снова всплыла в памяти. Это была фраза о том, что по возвращении в Японию Фукуда должен будет сделать себе харакири. Николай плохо верил тому, что японец покончит с собой, но как знать?.. Совсем другой смысл приобрело бы его самоубийство, будь оно совершено в момент, когда Фукуда понял, что ему не избежать плена. А так... чисто японская самурайщина... Допотопная чепуха!

Николай несколько раз задавал себе вопрос: крепко ли он сам любит жизнь? И всякий раз без колебаний отвечал: да. Он любил жизнь. Любил такой, какой она была, — с радостями и надеждами. А надежды были так огромны, что их невозможно было охватить мыслью, так светлы...

Светлая линия советской жизни и путь советского солдата сливались воедино. Самый этот путь и был жизнью, радостной и прекрасной.