Приземлился Николай неловко. Его боком потащило по траве. Больше всего он боялся поднять пыль, которую могли заметить японцы.

Отцепившись от парашюта, он поспешно собрал его и забросал песком и травой. То же самое сделал с комбинезоном. Трудно было скрыть груду меха и неподатливого молескина. Николай примял кучу ногой и пошел прочь, на ходу высасывая из пальцев песчинки, набившиеся в порезы от травы.

Вокруг все было спокойно.

Ухало далеко на западе. Похоже на то, что советские снаряды рвутся на стороне противника.

На часах было 10.30.

Странно! Николай отчетливо помнил, что в 10.25 самолет Ююкина еще вел бой с японскими истребителями. Неужели прошло только пять минут?

Николай приложил часы к уху. Они стояли.

Справа послышался шум приближающегося автомобиля. Неожиданно выросло над травой облачко пыли, катящееся следом за автомобилем.

Николай ничком бросился в траву.

Прямиком по степи шла открытая легковая машина. В ней сидели четыре японца. Машина направлялась прямо к тому месту, где начиналась борозда травы, примятая Николаем во время приземления.

Стало ясно: его спуск был замечен.

Следуя бороздой, японцы доехали до парашюта. Николай видел, как они подняли комбинезон и парашют. Летчик прижался к земле. Передвинул на живот кобуру и вынул пистолет. Стоило ли прыгать для того, чтобы через несколько минут пустить себе пулю в лоб? «Это хуже, чем сгореть с самолетом», — подумал Николай.

Японцы общарили высокую траву вокруг комбинезона. Николай хотел было ползти прочь, но сообразил, что это не спасет, а только повредит ему. Двигаясь ползком, он примнет траву. Этот след приведет к нему японцев, которые к тому же могут заметить движение травы над ним. Он еще плотнее прижался к земле, до боли в ладони сжимая пистолет.

Сухая земля звонко отдавала каждый шаг японцев. Николай слышал, как шуршит раздвигаемая ими трава. Он боялся выглянуть, чтобы проверить направление их движения. Когда ему показалось, что шаги приблизились, он поднял пистолет на уровень плеча.

Прошло несколько мгновений, показавшихся Николаю очень длинными. Он думал о том, как выскочит из травы; отбежит, чтобы удлинить срок стрельбы. Огонь откроет не наобум, не на ходу, а только остановившись, с колена, подставив левую руку для упора. Японцев четверо, патронов восемь... Нет, нужно считать семь, даже шесть — на свою долю надо оставить два. Мало ли что?.. Значит, шесть выстрелов на четверых...

Он думал спокойно, расчетливо.

Между тем голоса японцев стали удаляться. Николай осторожно поднял голову: японцы садились в автомобиль. Один из них стал ногами на подушку и еще раз оглядел местность вокруг.

Наконец они поехали, петляя по степи.

Шум автомобиля постепенно затих вдали.

Некоторое время Николай еще не шевелился. Потом перевернулся на спину. Хотелось заснуть, но не решался закрыть глаза. Лежал и смотрел на небо.

Легко и свободно неслись облака.

С запада прошло звено вражеских «девяносто седьмых».

Одиноко маячил в небе степной орел. Он ходил размашистыми, однообразными кругами, редко-редко пошевеливая крыльями.

Николай лежал, не шевелясь, и все глядел вверх.

Чем дальше, тем мучительнее хотелось спать. Николай упрямо боролся со сном. И все-таки заснул.

Когда он проснулся, было уже темно. Высоко стояли звезды.

Николай встал и пошел на запад. Справа виднелись редкие огоньки — вероятно, костры на далеком неприятельском бивуаке. Николай сделал большой крюк, намереваясь обойти японское расположение, но, по мере того как он шел, огни появлялись все вновь и вновь. Они приближались. Наконец Николай увидел, что это окопы второй линии на позиции противника. Повидимому, они служили жильем для японских резервов.

Николай силился представить себе, где именно он находится. Восстановил в памяти все движения бурмистровской девятки и эволюции Ююкина. Он постарался представить себе карту фронта и мысленно водил по ней пальцем, вспоминая данные разведсводок и стараясь найти «окно» в линиях японцев. Подумав, взял еще влево.

Идти становилось все труднее. Сапоги немилосердно терли ноги. Когда приходилось вытаскивать ноги из песка, хотелось кричать от боли. Стали попадаться болотца. Сапоги наполнились водой. Николай сел прямо в воду и разулся. Идти по прохладной воде стало легче, но теперь босые ноги больно резала осока.

Огни справа гасли один за другим. То ли баргуты переставали жечь вечерние костры, то ли прерывалась позиция. Оттуда же, справа, все чаще стали доноситься разрывы снарядов, орудийные выстрелы и слабые, едва слышные хлопки винтовок.

Изредка вспарывала воздух пулеметная очередь; она возникала неожиданно и так же неожиданно обрывалась.

Николай шел, потеряв представление о времени. Усталость была так велика, что боли в ногах он уже почти не чувствовал. Он шагал по инерции, сознавая, что если остановится хотя бы на минуту, то дальше не сможет идти.

Небо начинало бледнеть. Звезды пропадали одна за другой.

Близко справа воздух разорвала короткая очередь пулемета.

Николай остановился.

Вот снова в том же месте. Совсем близко.

Выстрелы были частые, сливались в одну дробную строчку. Николай настороженно вслушивался: он не мог ошибиться — это была скорострельность советского пулемета. У японских был совсем другой, более низкий тон и гораздо более редкий темп стрельбы.

Присевший было Николай вскочил и побежал на вспышки справа. Он уже не заметил, когда советскому пулемету ответил японский. Только уловив писк пуль у себя над головой, Николай понял, что проскользнул в «окно» и очутился между окопами своих и японцев. Бросился на землю и пополз. Пули пищали над ним. Из советского окопа взвилась ракета. На фоне посеревшего предрассветного неба ее свет показался Николаю беспомощно слабым. Но и этого слабого света оказалось достаточно, чтобы советские стрелки заметили ползущего с японской стороны человека. По Николаю открыли винтовочный огонь. Огонь был размеренный, неторопливый. Но, пока длилась темнота, он не мог быть прицельным.

Николай давно привык к выстрелам. Его нельзя было обескуражить огнем в бою. Но ему еще никогда не доводилось служить мишенью для своих собственных стрелков. Вскочить и крикнуть: «Свой!» Но, прежде чем звук его голоса долетит до красноармейцев, Николай будет превращен в решето...

Послышался глухой выстрел ракетницы. Николай поспешил прижаться к земле так плотно, как только мог. Когда погасла взвившаяся в воздух ракета, он пополз, из. виваясь всем телом, к замеченной в пяти шагах воронке от снаряда.

В этой воронке было его спасение. Но до нее было пять шагов. Целых пять шагов!..

Николай полз медленно.

Пять шагов!

Вчера утром Николай, не задумываясь, пожертвовал бы собой для спасения Ююкина. Он без колебаний убил бы себя под угрозой плена; бросился бы в бой, нарвись он на вражескую заставу у позиций. Но теперь ему мучительно не хотелось умирать. Ни за что! Ведь он был почти у себя, на советской земле.

До воронки оставался какой-нибудь шаг...

Наконец Николай соскользнул в спасительное углубление воронки. Отдышался, обдумал положение. Не было сомнений, что свои примут его за беляка, которых японцы подсылали в расположение советских войск. Но иного выхода не было, как только подать голос.

— Товарищи!

Ответа не было.

— Товарищи!

Ничего.

Николай подождал. Было тихо. Смолкли даже выстрелы.

— Эй!.. На советской стороне!

— Ну, ну, поори, — раздалось неожиданно близко.

Уже самый этот голос показался таким родным, что Николай едва не совершил оплошности и не поднял головы из воронки. Удержал себя в последний миг.

А красноармеец насмешливо крикнул:

— Ну, чего замолк?! Дам вот тебе гранату... и точка.

Николай этого не предвидел. Действительно: достаточно одной хорошо брошенной гранаты.

Он поспешно крикнул:

— Я советский летчик!

— Знаем мы вас, — ответил тот же голос, но по тону Николай понял, что его слова заинтересовали бойца.

В окопе воцарилась недолгая тишина. Потом послышались приближающиеся негромкие голоса. Появился командир. Он задал Николаю несколько вопросов: когда прыгнул, с какого самолета, с кем летал, к какой части принадлежит?

Николай отвечал негромко, но отчетливо и как только мог быстро, чтобы не дать усомниться в правдивости ответов.

Снова воцарилось молчание. На этот раз оно было продолжительным. Николай понял, что там проверяют его слова.

Небо над головой быстро светлело. На нем появился уже розовый отсвет зари, когда из окопов, наконец, послышалось:

— Давайте сюда. Только быстро, чтобы самураи не успели открыть огонь, если вы действительно наш... — И, словно вспомнив, командир прибавил: — Предупреждаю: руки вверх и идти, куда прикажут.

Николай напряг силы и выскочил из воронки...

В блиндаже пехотного командира было еще совсем темно. Теплился трепетный огонек свечи. В воздухе плавали синие волны табачного дыма. Было до слез уютно от крепкого запаха махорки. На лежанке, у земляной стенки, сладко похрапывали двое.

После допроса Николай растянулся рядом со спящими, но тотчас опомнился:

— Прошу вас, поскорее свяжитесь с моей бригадой…