Мистер Пеннингтон был потрясен. Мистер Пеннингтон был не в силах этому поверить.

– Позвольте, джентльмены, – сказал он, – это очень серьезное дело. Очень серьезное.

– Чрезвычайно серьезное для вас, мистер Пеннингтон.

– Для меня? – У него встревоженно полезли вверх брови. – Но, уважаемый сэр, когда там стреляли, я тут спокойно писал свои письма.

– У вас и свидетель есть?

Пеннингтон помотал головой:

– Откуда? Наверное, нет. Но ведь это невозможная вещь, чтобы я поднялся на палубу, застрелил эту бедную женщину (непонятно зачем) и спустился вниз, никем не замеченный. В это время множество людей отдыхают в шезлонгах.

– А как вы объясните, что стреляли из вашего пистолета?

– Вот тут, боюсь, я заслуживаю порицания. Как-то в первые дни, в салоне, помнится, зашел разговор об оружии, и я ляпнул, что всегда путешествую с пистолетом.

– Кто был тогда в салоне?

– Сейчас точно не вспомню. Много народу было. Чуть ли не все. – Он грустно покачал головой. – Да, – сказал он, – тут я определенно дал маху. – Он продолжал: – Сначала Линит, потом горничная Линит, теперь миссис Оттерборн – и без всякой причины.

– Причина была, – сказал Рейс.

– Правда?

– Конечно. Миссис Оттерборн собиралась рассказать, как видела кого-то входящим в каюту Луизы. Ей оставалось назвать только имя, и тут ее пристрелили.

Эндрю Пеннингтон промокнул шелковым платком лоб.

– Какой ужас, – обронил он.

– Месье Пеннингтон, – сказал Пуаро, – в связи с этим делом я хотел бы кое-что обсудить с вами. Вас не затруднит подойти ко мне через полчаса?

– С большим удовольствием.

Ни голосом, ни видом он, впрочем, не выразил никакого удовольствия. Рейс и Пуаро переглянулись и быстро вышли.

– Хитрый черт, – сказал Рейс. – А ведь испугался!

Пуаро кивнул:

– Да, у него нерадостно на душе, у нашего месье Пеннингтона.

Когда они поднялись на верхнюю палубу, из своей каюты вышла миссис Аллертон и кивком головы позвала Пуаро.

– Мадам?

– Бедное дитя! Скажите, месье Пуаро, здесь нет двойной каюты, чтобы я была при ней? Ей не надо возвращаться к себе, где она была с матерью, а у меня только одна койка.

– Это можно устроить, мадам. Вы очень добры.

– Да ничего особенного, тем более я к ней так привязалась. Она мне всегда нравилась.

– Она очень расстроена?

– Ужасно. Похоже, она всей душой была предана этой малоприятной женщине. Об этом нельзя думать без слез. Тим считает, что она пила. Это правда?

Пуаро кивнул.

– Бедняга. Не нам ее судить, но жизнь у девочки, наверное, была несладкая.

– Несладкая, мадам. Она – гордый и очень верный человек.

– Вот это я ценю – верность. Сегодня она не в чести. Трудный характер у девочки. Гордая, замкнутая, упрямая – и вместе с тем такая отзывчивая, по-моему.

– Я вижу, что передал ее в хорошие руки, мадам.

– Да, не тревожьтесь. Я за ней пригляжу. Она так трогательно тянется ко мне.

Миссис Аллертон вернулась к себе в каюту. Пуаро отправился на место трагедии. Таращившая глаза Корнелия еще была там. Она сказала:

– Месье Пуаро, каким образом никто из нас не видел сбегавшего убийцу?

– В самом деле, – подхватила Жаклин.

– Ах, – сказал Пуаро, – это совсем не фокус с исчезновением, как вам представляется, мадемуазель. Убийца имел три возможности уйти.

– Три? – удивилась Жаклин.

– Он мог уйти либо в правую сторону, либо в левую, а третьего пути я не вижу, – терялась Корнелия.

И Жаклин нахмурила брови. Потом ее лицо прояснилось.

– Ну конечно, – сказала она, – он мог уйти в обе стороны по горизонтали, но ведь есть еще вертикаль. Если вверх уйти трудно, то вниз – пожалуйста.

Пуаро улыбнулся:

– Вы умница, мадемуазель.

– Я, конечно, полная тупица и ничего не понимаю, – сказала Корнелия.

Жаклин пояснила:

– Дорогая, месье Пуаро считает, что он мог перемахнуть через поручень и спрыгнуть на среднюю палубу.

– Господи! – задохнулась Корнелия. – Мне это в голову не пришло. Но какое же нужно проворство для этого! Видимо, он так и сделал?

– Вполне мог, – сказал Тим Аллертон. – В такие минуты, не забывайте, люди переживают потрясение, стресс. После выстрела на них находит столбняк.

– С вами именно так и было, месье Аллертон?

– Именно так. Я встал как вкопанный, потом уже побежал к корме.

Из каюты Бесснера вышел Рейс и начальственным голосом сказал:

– Соблаговолите разойтись, нам надо вынести тело.

Все тут же разошлись. Пуаро тоже отошел в сторону. Корнелия с грустной убежденностью сказала ему:

– Я до конца дней буду помнить это путешествие. Три смерти!.. Как в кошмарном сне.

Ее услышал Фергюсон.

– Это вас культура заела, – резко бросил он. – Учитесь у Востока принимать смерть: эпизод, не заслуживающий внимания.

– Пусть себе, – сказала Корнелия. – Они непросвещенные. Их жаль.

– И хорошо, что непросвещенные. Просвещение обескровило белую расу. Посмотрите на Америку – они же свихнулись на культуре. Гадость какая.

– По-моему, вы говорите чушь, – залилась краской Корнелия. – Я каждую зиму хожу на лекции по греческому искусству, Ренессансу[110] и про знаменитых исторических деятельниц слушала цикл.

Мистер Фергюсон яростно застонал:

– Греческое искусство! Ренессанс! Исторические деятельницы! Тошно слушать! Только будущее, девушка, имеет значение, не прошлое. Три покойницы на борту – ну и что? Велика потеря! Линит Дойл с ее деньгами, тунеядка горничная, бессмысленная дурища миссис Оттерборн. Неужели вы думаете, что кому-то интересно, живы они или нет? Мне – неинтересно. Я считаю: и слава богу!

– И неправильно считаете, – вскипела Корнелия. – Противно слушать, как вы говорите, говорите – и все о себе, о себе. Я недолюбливала миссис Оттерборн, но ее дочь обожала ее, смерть матери сломила несчастную. Я ничего не знаю про горничную-француженку, но кто-то ее, наверное, тоже любил. А что касается Линит Дойл, то, не говоря о всем прочем, она была прекрасна. Она была такая красивая, что, когда входила в комнату, дыхание перехватывало. Я дурнушка и тем более ценю красоту. Она была такая красивая – чисто по-женски, – что только в греческом искусстве найдется с чем ее сравнить. Когда погибает красота, это потеря для всех. Вот так.

Мистер Фергюсон отпрянул назад. Он вцепился себе в волосы и яростно рванул их.

– Все, сдаюсь, – сказал он. – Вы невозможны. Вы даже не можете по-женски затаить обиду. – Он повернулся к Пуаро: – Известно ли вам, сэр, что родитель Линит Риджуэй фактически погубил отца Корнелии? И что же, она скрипит зубами, видя, как наследница в жемчугах и парижских туалетах плывет по Нилу? Как бы не так! Подобно сказочной овечке, она блаженно блеет: «Какая красивая!» Не думаю, чтобы она хоть чуть сердилась на нее.

Корнелия покраснела.

– Да нет, сердилась немного. Папа умер, потому что разуверился во всем – у него ничего не получалось.

– Изволите видеть: немного сердилась.

– А не вы ли сейчас твердили, что будущее важнее прошлого? – вскипела Корнелия. – То было в прошлом, с ним покончено.

– Опять сдаюсь, – сказал Фергюсон. – Корнелия Робсон, я впервые встречаю такую замечательную женщину. Вы не пойдете за меня замуж?

– Не говорите чушь.

– Хотя при сем присутствует почтенный сыщик, предложение мое – искреннее. Кстати, будьте свидетелем, месье Пуаро. Я ответственно предлагаю этой женщине замужество, поступаясь, прошу заметить, своими принципами, поскольку ни во что не ставлю брачные узы; другого рода договоренностей она не примет, поэтому пусть будет замужество. Прошу вас, Корнелия, скажите «да».

– Не выставляйте себя на посмешище, – краснея, сказала Корнелия.

– Да почему же вы не хотите за меня замуж?

– Потому что несерьезно.

– Что несерьезно? Мое предложение или я сам?

– И то и другое, хотя больше вы сами. Для вас нет ничего святого. Вы смеетесь над просвещением, над культурой – даже над смертью. На вас нельзя будет положиться.

Она оборвала себя, снова покраснела и убежала к себе в каюту.

Фергюсон проводил ее взглядом.

– Ну и девица! Главное, она говорит правду. Ей нужен положительный человек. На которого можно положиться – мой бог! – Помолчав, он заинтересованно спросил: – Что с вами, месье Пуаро? Вы о чем-то глубоко задумались.

Пуаро тряхнул головой:

– Я думаю – только и всего.

– «Мысли о Смерти». «Смерть, или Дурная бесконечность». Сочинение Эркюля Пуаро. Нашумевшая монография.

– Месье Фергюсон, – продолжал Пуаро, – вы очень нахальный юноша.

– Будьте снисходительны. Я люблю нападать на признанные институты.

– А я, по-вашему, признанный институт?

– Безусловно. Как вы находите эту девушку?

– Мисс Робсон?

– Да.

– Я думаю, она девушка с характером.

– Совершенно верно. Решительная девушка. На вид кроткая овечка, а на поверку – кремень. Она… Черт! Я хочу эту девушку. Нелишне, по-моему, подразнить старуху. Если по-серьезному настроить ее против себя, Корнелии это может понравиться.

Он развернулся и пошел в салон. В углу, на своем обычном месте, сидела мисс Ван Шуйлер. Высокомерия в ней сегодня было больше обычного. Она вязала. Фергюсон решительным шагом направился в ее угол. За ним, не привлекая внимания, вошел Эркюль Пуаро и сел в благоразумной отдаленности, уткнувшись в журнал.

– Добрый день, мисс Ван Шуйлер.

Мисс Ван Шуйлер подняла глаза, немедленно их опустила и холодно обронила:

– М-м-м… Добрый день.

– Послушайте, мисс Ван Шуйлер, мне надо переговорить с вами на крайне важную тему. Дело, собственно, вот в чем. Я хочу жениться на вашей кузине.

Мисс Ван Шуйлер уронила моток, и тот укатился к стене.

Она язвительно процедила:

– Вы не в своем уме, молодой человек.

– Отнюдь нет. Я решительно настроен жениться на ней. Я сделал ей предложение.

Мисс Ван Шуйлер оглядела его с холодным интересом, какого заслуживает диковинный жук.

– В самом деле? Я полагаю, она дала вам от ворот поворот.

– Она отказала мне.

– Естественно.

– Ничуть не «естественно». Я буду просить ее руки до тех пор, пока она не согласится.

– Уверяю вас, сэр, что смогу оградить мою юную кузину от приставаний этого рода, – отрезала мисс Ван Шуйлер.

– А что вы имеете против меня? – наседал мистер Фергюсон.

В ответ мисс Ван Шуйлер чуть подняла брови и затеребила нитку, намереваясь подтянуть к себе клубок и прекратить разговор.

– Нет, правда, – настаивал Фергюсон, – что вы имеете против меня?

– Я полагаю, ответ ясен, мистер… извините…

– Фергюсон.

– …мистер Фергюсон. – Мисс Ван Шуйлер с отчетливым неудовольствием произнесла его имя. – Выбросьте эти мысли из головы.

– Иначе говоря, я ей не подхожу?

– Вы сами должны это понимать.

– А в каком смысле я ей не подхожу?

Снова мисс Ван Шуйлер не удостоила его ответом.

– У меня две руки, две ноги, хорошее здоровье и вполне нормальные мозги. В чем, собственно, дело?

– Есть еще такая вещь, как положение в обществе, мистер Фергюсон.

– Чихать на положение в обществе.

Распахнулась дверь, и вошла Корнелия. При виде грозной кузины Мари, беседующей с ее нежданным поклонником, она застыла на пороге.

Разошедшийся Фергюсон обернулся и с широкой улыбкой позвал ее:

– Подходите, Корнелия. Я тут самым светским образом прошу вашей руки.

– Корнелия, – страшным голосом проскрежетала мисс Ван Шуйлер, – ты поощряла этого молодого человека?

– Нет, конечно… во всяком случае… не то чтобы… то есть…

– Что «то есть»?

– Она меня не поощряла, – пришел на помощь Фергюсон. – Я сам решился. Только по доброте сердечной она не съездила мне по физиономии… Корнелия, ваша кузина говорит, что я вам не подхожу. Это, разумеется, так, но не в том смысле, какой она вкладывает в это. В нравственном отношении мне далеко до вас, но она-то считает, что и в социальном плане я вам не пара.

– Точно так же думает и Корнелия, я полагаю, – сказала мисс Ван Шуйлер.

– Это правда? – Мистер Фергюсон испытующе посмотрел на Корнелию. – Вы из-за этого не хотите выходить за меня?

– Нет, не из-за этого. – Корнелия покраснела. – Если бы вы мне нравились, я бы пошла за вас.

– Я вам не нравлюсь?

– Вы… жестокий. Вы такое говорите… и так беспардонно… Я впервые встречаю такого человека.

На глазах у нее вскипели слезы. Она выбежала на палубу.

– Вообще говоря, – заключил мистер Фергюсон, – для начала неплохо. – Он откинулся на спинку стула, оглядел потолок, посвистел, скрестил ноги в немыслимых брюках и сообщил: – Теперь я буду звать вас кузиной.

Мисс Ван Шуйлер трясло от ярости.

– Извольте выйти отсюда, сэр, иначе я позвоню стюарду.

– Я оплатил свой проезд. Не представляю, как меня можно выставить из места общего пользования. Но я уступаю вам. – Напевая под нос «Йо-хо-хо и бутылка рому»[111], он встал, развинченной походкой прошел к двери и вышел.

Задыхаясь от гнева, мисс Ван Шуйлер выбиралась из кресла. Осторожно отложив ненужный больше журнал, Пуаро вскочил и принес ей клубок шерсти.

– Благодарю вас, месье Пуаро. Не откажите в любезности послать ко мне мисс Бауэрз – я в совершенном расстройстве. Этот наглый молодой человек…

– Да, весьма эксцентричен, – согласился Пуаро. – У них вся семья такая. Избалован, конечно, любит помахать кулаками. – И как бы между прочим добавил: – Вы, конечно, его узнали?

– Кого узнала?

– Из-за своих прогрессивных взглядов он пренебрегает титулом и называет себя Фергюсоном.

– Титулом? – пронзительно вскрикнула мисс Ван Шуйлер.

– Да, это же молодой лорд Долиш. Денежный мешок, но в Оксфорде успел заделаться коммунистом.

Выражая лицом полную сумятицу чувств, мисс Ван Шуйлер спросила:

– Вы давно это знаете, месье Пуаро?

Пуаро пожал плечами:

– Видел на днях фотографию в газете, очень похож на себя. Во время обыска обнаружил печатку с гербом. Нет, тут нет сомнений, уверяю вас.

Ему доставило большое удовольствие наблюдать смену выражений на лице мисс Ван Шуйлер. Наконец она милостиво кивнула ему и произнесла:

– Весьма признательна вам, месье Пуаро.

Пуаро, улыбаясь, проводил ее взглядом. Когда она вышла из салона, он опустился в кресло и лицо его снова омрачилось. Он сидел, перебирая мысли, и время от времени кивал.

– Mais oui, – сказал он наконец. – Все сходится.