Несмотря на строжайшую секретность переговоров в Сан-Ильдефонсо, американцам вскоре удалось разузнать о них, а весной 1801 г. с помощью своего посланника в Лондоне Руфуса Кинга даже получить копию соглашения. Его текст не мог не вызвать у руководства США серьезной озабоченности. До сих пор они легко уживались с таким слабым и уступчивым соседом, как Испания. Приход же в Луизиану французов и особенно оккупация Нового Орлеана могли привести к установлению ими своего контроля над судоходством по Миссисипи и тем самым основательно разрушить основы экономической жизни американских фермеров и колонистов. Поэтому и президент США Томас Джефферсон, и члены американского правительства неоднократно высказывались против французского статуса Луизианы. К обсуждению проблемы конечно же активно подключилась пресса. Мнения у всех были едины — любым путем сохранить свой контроль над судоходством по Миссисипи. Для достижения этого даже предлагалось овладеть Новым Орлеаном военным путем. Президент мыслил стратегически, говоря о «новой эпохе» в политическом курсе США: «Сейчас есть только одно место на глобусе, владелец которого неизбежно станет нашим врагом. Это Новый Орлеан. Товары, поступающие с трети нашей территории, идут через этот порт. Если французы станут его владельцами, нам ничего не останется, как встать под знамена Англии». А это в недалекой перспективе неизбежно сулило США участие в вооруженном конфликте против Франции. Неужели нет другого выхода?

Выход нашелся и оказался в духе раннего буржуазного периода весьма прагматичным. Джефферсону пришла в голову довольно необычная идея улаживания территориального спора. Он решил купить Новый Орлеан и уже 1 мая 1802 г. поручил госсекретарю Джеймсу Мэдисону начать об этом переговоры с французским правительством. Это предложение Наполеон оставил без ответа, в то время как искусный дипломат Талейран предусмотрительно назвал его «преждевременным». Неужели этот хитрый и проницательный царедворец предвидел будущую судьбу колонии или давал надежду потенциальному покупателю в расчете на будущую собственную прибыль от сделки? Ту самую, многомиллионную, которую и получил впоследствии. Но об этом позже, а пока вернемся к дальнейшим планам Наполеона относительно Луизианы. Они были изложены в письме к морскому министру контр-адмиралу Дени Декре 4 июня 1802 г.: «Мое намерение, гражданин министр, состоит в том, чтобы мы в кратчайший срок вступили во владение Луизианой; подготовка экспедиции должна проводиться в строжайшей тайне».

Во исполнение этого плана в Голландии была собрана армия под командованием генерала Виктора. Она должна была в ноябре отплыть к берегам Луизианы, но по ряду причин так и не вышла в море. Одной из них некоторые историки считают то, что Франция к тому времени так и не получила от испанских властей официального акта о передаче ей Луизианы. Но вряд ли только отсутствие этого документа могло бы остановить Наполеона, ведь направил же он в Новый Орлеан, несмотря на это, Пьера Лосса, назначенного им префектом колонии. Остановило Наполеона совсем другое — восстание в Сан-Доминго и большие потери в находившейся там французской экспедиционной армии, о чем мы уже писали в предыдущем разделе. Именно это сокрушительное поражение, впервые полученное им вдали от метрополии, разрушило все его планы относительно восстановления господства Франции в этой, некогда самой богатой ее заморской колонии.

Решающее влияние на судьбу Луизианы оказали и последние события в Европе. Несмотря на то что война 1800–1802 гг. между Францией и Англией закончилась и 25 марта 1802 г. в г. Амьене был заключен мирный договор, бывшие противники прекрасно понимали, что передышка будет недолгой и надо готовиться к следующим сражениям.

Оценивая эти обстоятельства в совокупности, Наполеон пришел к неутешительному выводу: все его планы колониальной экспансии в западном полушарии обречены на неудачу. Ведь не располагая флотом, он не сможет удержать Луизиану, и она станет легкой добычей ненавистной ему Англии. А вот если отдать ее США, то можно и деньги получить, и заручиться нейтралитетом этого молодого заокеанского государства. Так Наполеон пришел к мысли о продаже не только Нового Орлеана, но и всей луизианской территории. В своем дневнике он сформулировал ее коротко: «Англичане не получат Миссисипи, я уступлю ее Соединенным Штатам», добавив при этом, что уступка этой, уже почти утерянной колонии будет более полезна для Франции в политическом и торговом отношении, нежели попытка ее удержать.

Это решение, озвученное будущим императором 9 апреля 1803 г., было встречено его братьями в штыки. Чарльз Керами описывает такую сцену: «В тот вечер братья Наполеона Жозеф и Люсьен пришли к нему без предупреждения. Оба были в ярости, узнав о его решении. Оба рассчитывали стать наместниками в новой колонии. Наполеон принимал ванну, и когда братья начали его отговаривать от продажи Луизианы, закричал, что ему не нужны советчики. Он вскочил в ванне и в ярости начал плескать на братьев воду. Ссора была такой простонародно-крикливой и вульгарной, что придворный, прислуживающий в ванной, упал в обморок».

Здесь стоит сделать маленькое отступление, чтобы прокомментировать описанную историком неприглядную сцену. Сомневаться в ее правдоподобности не приходится. Такие выяснения отношений между родственниками в семействе Бонапарт были скорее нормой, нежели исключением. Несмотря на то что после прихода к власти Наполеон постарался возвысить и обеспечить солидным состоянием всех своих братьев, сестер, зятьев и золовок, они постоянно были чем-то недовольны. Подаренные блага казались им не достаточно большими, а отношения с всесильным родственником — не достаточно искренними и теплыми. Принято считать, что виною всему была обычная человеческая зависть. Однако, судя по свидетельству современников, поводом для недовольства близких не менее часто служило и поведение самого Наполеона. В подтверждение этого сошлемся на воспоминания Талейрана, в которых говорится: «Наполеон находил удовольствие в том, чтобы тревожить, оскорблять, мучить тех, которых он возвысил…» Такое же мнение высказывал и Франсуа-Рене де Шатобриан — знаменитый член Французской академии, дипломат и писатель: «При жизни Наполеона особенную ненависть навлекла на него страсть принижать все и вся. Ему нравилось попирать достоинство тех, над кем он одержал победу; в особенности же стремился он смешать с грязью и больнее ранить тех, кто осмеливался оказать ему сопротивление». Причем эта характерная черта французского правителя, по словам С. Нечаева, проявлялась «не только в государственных делах, но и в вопросах сугубо внутрисемейных». Подтверждением тому могут служить нелегкие, состоявшие из чередующихся ссор и примирений отношения между Наполеоном и Люсьеном, единственным из братьев, кто сначала активно помогал ему получить власть, а затем какое-то время противостоял ей. В 1803 г., когда вместо назначения наместником в Луизиану Наполеон сделал Люсьена сенатором, тот, считая это малым вознаграждением за свои услуги, стал демонстрировать приверженность республиканским порядкам и выступать против могущественного брата. Видимо, эта несбывшаяся мечта о Луизиане, которая все еще продолжала жить в его сердце, подвигла его в 1810 г. на поездку в США. Но добраться до североамериканского континента ему так и не удалось: по дороге его корабль захватили англичане, и он попал в плен.

Еще одним примером может служить драматическая история с американским браком самого младшего из Бонапартов — Жерома. Впрочем, о ней мы расскажем поподробнее чуть позже. А пока вернемся к проблеме Луизианы. На следующий день после скандала с братьями Наполеон сообщил о своем намерении продать эту территорию США морскому министру Дени Декре и министру казначейства Франсуа Барбе-Марбуа, уполномочив последнего вести переговоры об этом с американскими представителями. При этом он разъяснил им: «Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию». На следующий день об этом был уведомлен Талейраном и американский посланник в Париже Роберт Ливингстон. Абсолютно не ожидавшего такого поворота дел посланника это предложение не столько обрадовало, сколько поставило в затруднительное положение. Ведь до этого американская сторона вела речь лишь о покупке за 8 миллионов долларов Нового Орлеана, а теперь предлагается вся Луизиана, но цена, запрошенная за нее Наполеоном, — 22,5 миллиона долларов — просто огромна. Было от чего прийти в ступор. Кроме того, Ливингстону нужно было обсудить это предложение с чрезвычайным посланником и полномочным министром США во Франции и Испании Джеймсом Монро, который должен был прибыть в Париж только 14 апреля.

Время шло, но не напрасно: император искусно использовал возникшую паузу в переговорах. Историк новоорлеанского музея Чарлз Чемберлен рассказывает: «…Наполеон замолчал, подкинув дипломатам намек на то, что он вообще может передумать. Оба дипломата решили не сдавать позиций. Наполеон молчал несколько недель. У Монро от волнения началась ужасная невралгия. Он лежал в постели, и любое движение вызывало нестерпимую боль. 27 апреля Барбе-Марбуа явился в посольство и у постели больного Монро объявил, что Наполеон снизил цену до 16 миллионов. При следующей встрече американцы предложили 12 миллионов долларов. Сошлись на 15-ти. Для Наполеона Луизиана стала тем белым слоном, на которого нежданно-негаданно нашелся покупатель, заплативший 15 миллионов долларов».

Надо сказать, что заключение столь выгодной для обеих сторон сделки, которое состоялось 30 апреля 1803 г., могло выйти американским дипломатам боком. Ведь они, по словам Ливингстона, не имели на это «абсолютно никаких полномочий». Но предложение Наполеона, по которому США получало всего за 15 миллионов долларов «на вечное пользование вместе со всеми суверенными правами» территорию в 828 тыс. кв. миль, полный контроль над Миссисипи и свободный выход к морю, было настолько выгодным, что не воспользоваться им было бы глупо. А у императора французов появилось сразу три причины для радости: он получил большую сумму денег, необходимую для предстоящей войны с Англией, избавился от колонии, которую не мог за собой удержать и, самое главное, одним росчерком пера создал для ненавистной «владычицы морей» нового серьезного соперника в лице США. Вместе с тем, по мнению историков, луизианская сделка положила конец его имперским мечтам о североамериканских колониях.

С момента подписания договора о Луизиане прошло более двух столетий, но и сейчас значащаяся в нем сумма в 15 миллионов долларов придает ему статус самой большой и самой выгодной сделки по покупке недвижимости в истории. Между тем, есть основания предполагать, что ее неофициальная цена была еще выше. Впервые мысль об этом была высказана Е. В. Тарле в его книге о Талейране. В частности, он писал: «…когда Наполеон приказал продать Луизиану Соединенным Штатам, то переговоры о сумме вел Талейран[14], и американцы вместо восьмидесяти миллионов, о которых шла речь вначале, уплатили Франции всего пятьдесят четыре миллиона: точная цена аргументов, которыми американцы вызвали такую широкую уступчивость со стороны французского министра иностранных дел Талейрана, осталась невыясненной и доселе». В подтверждение того, что покупателям пришлось дополнительно вознаградить этого отъявленного мздоимца «за хлопоты», Тарле утверждает, что Талейран «взял с американских уполномоченных взятку сначала в два миллиона франков[15], а потом, при продаже Луизианы, гораздо бóльшую». И хотя точно определить сумму этой взятки не представляется возможным, становится очевидным, что фактически покупка луизианской территории обошлась США дороже официально объявленной цены.

Но на этом загадки и странности с продажей Луизианы не закончились. Заключив договор об уступке колонии США, Наполеон даже не счел нужным уведомить об этом короля Испании. Мало того, что он грубо нарушил обещание никогда и никому не передавать ее, так еще и пренебрег соблюдением элементарных международных отношений со страной, являвшейся союзницей Франции. Скоропалительная сделка привела и к возникновению юридической коллизии, ибо грубо нарушала конституции обоих участников сделки — США и Франции. Как писал Н. Д. Луцков, дело заключалось в том, что «Наполеон продал американцам Луизиану до того, как Франция вступила во владение ею, поэтому формально требовалось, чтобы испанские уполномоченные сначала передали Луизиану французским властям». Между тем испанцы, воспользовавшиеся этим обстоятельством в надежде на сохранение этой территории за собой, решили затянуть процедуру передачи как можно дольше. Промедление не помогло, и 30 ноября 1803 г. в Новом Орлеане французы наконец-то стали формальными хозяевами уже проданной ими к тому времени колонии.

А через три недели, 20 декабря, последовала та самая церемония передачи французами Луизианы в собственность США, о которой уже упоминалось в начале этого раздела. Но и она оказалась не единственной. В марте 1804 г. в форте Сент-Луис была проведена еще одна, получившая в истории США символическое название — «День трех флагов». Объясняется оно очень просто: 9 марта над фортом был спущен испанский флаг и вместо него поднят французский, который развевался в течение всего суток до следующего утра, а 10 марта его сменил американский флаг.

Но даже после этого территориальные споры между США и Испанией продолжались еще очень долго. Дело в том, что ни в договоре в Сан-Идельфонсо, ни в Аранхуэзском договоре, ни в сделке купли-продажи, заключенном между Францией и США, не были четко определены границы возвращаемой территории. Поэтому в эпицентре спора оказалась принадлежность Западной и Восточной Флорид. Американцы считали, что они являлись частью луизианской покупки, а испанцы настаивали на необоснованности этих претензий. Новые хозяева Луизианы пытались уточнить этот вопрос у французов. Но французский префект Нового Орлеана Пьер Лосса заявил, что он не уполномочен заниматься «демаркацией границ», а Талейран ясно дал понять, что Франция получила Луизиану от Испании без Флорид. Эта волокита тянулась до 1819 г., когда наконец-то правительства обоих государств пришли к согласию в определении границ. Наполеон к тому времени уже несколько лет как лишился своей империи, так и не сумев приумножить ее за счет североамериканских территорий.

Тем не менее Луизиана и после перехода в собственность США осталась тесно связанной с семейством Бонапарт. Только уже не юридическими соглашениями, а кровными узами. Чтобы понять о чем идет речь, самое время вернуться к печально известной истории с первым браком Жерома Бонапарта. Самый младший представитель семейства Бонапарт попал в Америку в 20 июля 1803 года. По одной версии, этот юноша, совсем недавно произведенный в корабельные лейтенанты, вынужден был укрыться там, преследуемый английскими крейсерами.

По другой, как пишет С. Ю. Нечаев, молодой офицер сам покинул опостылевшую ему морскую службу и произошло это так:

«…он снова вышел в море 12 января 1803 года, пойдя в направлении Гваделупы. Там Жером Бонапарт, ненавидевший морскую службу, отправил свой фрегат «Ястреб» во Францию, а сам пересел с парой своих друзей на американское судно. Фактически это было дезертирство с военного корабля».

Впрочем, для нашей истории не существенно, какая из этих версий реальней. Главное, что, высадившись в Норфолке (штат Вирджиния), 27 июля Жером уже был в Вашингтоне на приеме у президента США Томаса Джефферсона, по-отечески встретившего брата могущественного правителя Франции.

А следующей точкой на пути его следования по Америке стал город Балтимор (штат Мэриленд), где и произошла его судьбоносная встреча с будущей женой. «Случилось так, — пишет С. Ю. Нечаев, — что в Балтиморе на одном из балов он познакомился с прелестной семнадцатилетней американкой Элизабет Паттерсон, дочерью ирландского иммигранта, а ныне богатого балтиморского предпринимателя Уильяма Паттерсона. Его милая Бэтси родилась 6 февраля 1785 года и была, пожалуй, самой красивой невестой во всем городе. У нее была прекрасная фигура, нежный цвет лица и чудесные карие глаза. Она неплохо говорила по-французски, в то время как Жером не знал по-английски ни слова. Удар молнии! Жером влюбился в нее с первого взгляда, да и у нее одна мысль о возможном браке с братом того, кто правил теперь Францией, воспламенила разум и затмила все на свете». Так внезапно и скоропалительно юные влюбленные решили пожениться. При этом 19-летний Жером не согласовал это решение ни с матерью, ни с братом, а лишь поставил их в известность. Он конечно же не мог не знать, что французский закон запрещал французам в возрасте до 25 лет жениться без согласия родителей. Но, судя по письму, отправленному им матери уже после подписания брачного договора, он надеялся, что когда та узнает его жену, то несомненно одобрит его выбор. Что же касается грозных раскатов гнева «могущественного громовержца» Наполеона, требовавшего его немедленного возвращения во Францию, то влюбленный юноша не придавал им большого значения и, прибегая к различным уверткам, все-таки заключил брак с любимой.

Свадьба, как бы являвшаяся свидетельством потепления американо-французских отношений, состоялась 24 декабря 1803 г., то есть вскоре после передачи Луизианы в собственность США. Присутствовавшие на ней американцы, судя по отзывам прессы, любовались прекрасной парой, хотя и были немало шокированы их нарядами: жених был окутан в алые шелка, скрепленные бриллиантовыми застежками, а невеста красовалась в чересчур коротком платье. Казалось, счастью молодых супругов не будет конца. И как знать, возможно, их семейная жизнь действительно могла бы продлиться долго, став своеобразным связующим звеном между Францией и Новым Светом? Вместо этого судьба (читай Наполеон) отвела им для счастья всего 15 дней свадебного путешествия, а затем поставила Жерома перед жестоким выбором: признание брака недействительным и срочное возращение на родину или разрыв с семьей и полное забвение.

Принятие Наполеоном 18 мая 1804 г. титула императора французов еще больше усугубило положение, ибо теперь его младший брат перестал быть просто гражданином Бонапартом, а превратился в «принца крови». А для столь знатной особы, являвшейся одним из наследников императора, такой брак считался позором. Поэтому, как писал С. Ю. Нечаев, Наполеон, несмотря на то, что отец Элизабет Паттерсон, наживший огромный капитал на торговле оружием во время войны за независимость, считался «вторым по богатству человеком Америки», называл Элизабет «не иначе как «никудышной женщиной» и грозился полностью отказаться от брата в случае дальнейшего непослушания». В связи с этим историк не без иронии отмечает, что всего несколькими годами ранее, когда Наполеон «был простым генералом без работы и особых перспектив, он наверняка счел бы подобный брак неслыханной удачей».

Не желая расставаться с любимой женой, Жером в марте 1805 г. все же попытался привезти ее во Францию. Но согласно императорскому запрету, сойти с корабля на берег Элизабет не позволили, и она «поплыла кружным путем в Голландию, где должна была остановиться в Амстердаме и ждать вызова к императорскому двору». Вызова конечно же не последовало. К тому времени Наполеон уже оформил документ от имени Летиции Бонапарт о недействительности американского брака сына. По мнению С. Ю. Нечаева, вопрос о ее причастности к этой бумаге — спорный. Вот что он пишет по этому поводу:

«22 февраля 1805 года в Париже Наполеон вынудил свою мать огласить в присутствии нотариуса торжественный протест против любого брака, заключенного ее сыном Жеромом Бонапартом за границей без ее согласия и вопреки закону. Такова официальная версия, но выглядит маловероятным, чтобы мадам Летиция действительно поступила подобным образом. Еще более укрепляет в этом мнении тот факт, что нотариуса звали господин Рагидо, а это был тот самый нотариус, который в свое время сфальсифицировал брачные документы самого Наполеона и Жозефины (в них возраст Наполеона был завышен, а возраст Жозефины, напротив, занижен). Таким образом, вполне можно допустить, что и на сей раз заявление матери Наполеона и Жерома было изготовлено вопреки ее желанию».

Так или иначе, но после признания брака недействительным у Жерома уже «не оставалось никаких других вариантов, кроме подчинения воле могущественного брата». Требованию Наполеона пришлось подчиниться и Элизабет, которой им было заявлено: «Я предоставлю ей пенсию в шестьдесят тысяч франков пожизненно при условии, что она ни в коем случае не будет носить моего имени, на которое у нее нет никаких прав». Обещанная сумма выплачивалась неугодной снохе вплоть до 1815 года. Неукоснительное соблюдение Наполеоном этого обязательства объясняется вовсе не его благородством, а страхом… Да, да именно страхом перед гордой и решительной американкой, которая нередко угрожала ему тем, что выйдет замуж за титулованного англичанина. Для Наполеона это было «смерти подобно». Однажды, когда Элизабет назвала претендентом на свою руку секретаря британской дипломатической миссии, он предложил ей 25 тысяч долларов, только чтобы она отказалась.

Что же касается Жерома, то, по словам С. Ю. Нечаева, «свою любимую Бэтси» он «увидит вновь лишь один раз в жизни во Флоренции, уже будучи повторно женатым на принцессе Вюртембергской, дочери короля Фридриха». Но забыть эту первую и самую сильную любовь не сможет до конца своей жизни. Как утверждал адвокат Фуасси в своей книге «Семья Бонапартов», Жером «так никогда и не забыл свою мадемуазель Паттерсон, что он сохранил о ней самые нежные воспоминания и издалека наблюдал за своим сыном». Жером-Наполеон Бонапарт, родившийся у Элизабет 5 июля 1805 г., стал родоначальником ветви американских Бонапартов. Ничем примечательным он не запомнился, а вот его сын Чарльз Жозеф стал известен как американский государственный деятель и основатель ФБР.

Между тем американская жена Жерома Бонапарта так и не простила своего слабохарактерного мужа и до конца своей долгой жизни (она умерла в 94 года) сокрушалась по поводу этого неудачного замужества: «Если бы я немного подождала, то с моей красотой и умом вышла бы замуж за английского герцога, а вместо этого вышла замуж за корсиканского мерзавца». При жизни она упрямо продолжала называться госпожой Бонапарт, а в завещании потребовала, чтобы на ее могиле была выгравирована девичья фамилия.

По прошествии почти двух столетий британский историк и писатель Рональд Делдерфилд написал об этой неприглядной истории: «Трудно даже понять, почему Наполеон вел себя с такой нетерпимостью в отношении молодой пары. Одобрение брака, по крайней мере, обеспечило бы ему расположение в Штатах и означало бы удар по династической традиции, которая ослабляла кровь каждого царствующего дома в Европе. Конечно, следует признать, что Паттерсоны были выходцами из буржуазии, но были ли они в большей степени буржуазны, чем мыловар Клари из Марселя или выращивавшие оливки Бонапарты с Корсики? В последующей жизни Наполеон часто обсуждал женитьбу Жерома, но никогда ему не удавалось оправдать свое безжалостное отношение к ней в то время, и сохранялось впечатление, что не сам этот брак вызвал у него такой приступ ярости, а тот факт, что он произошел во время дезертирства его брата из флота. Но даже если все было и так, его поступок был произволен и несправедлив». С этим нельзя не согласиться. Стоит лишь добавить, что династические амбиции новоявленного императора или желание наказать нерадивого брата, жертвой которых стало его семейное благополучие, было лишь одним из частных случаев тирании Наполеона. Главный же его проигрыш состоял в очередном крушении проводимой им колониальной политики. Мечта о создании на основе Луизианы новой «сладкой» империи не осуществилась, а деньги, полученные в результате ее продажи, так и не помогли этому великому завоевателю победить ненавистную Британию. Англичане продолжали по куску отвоевывать у Франции ее колонии. Почти одновременно с потерей Сан-Доминго и Луизианы Наполеону пришлось расстаться и с рядом колоний на Малых Антильских островах, в числе которых была Мартиника — родина его несравненной Жозефины.