Сегодня Андре позволили вернуться в отряд, и он, влетев в палату к Ильмару, закричал:
— Вымпел! На «Монахе» красный вымпел! Не знают, кто это сделал. Слушай. Такая история! Однажды так было и тоже, как сегодня, в день спортивного праздника…
Он рассказал Ильмару, что ещё никому из альпинистов не удавалось проинкнуть в царство камнепадов на Великан-горе. Там чудом держлась узкая скала, похожая на тощего монаха. На вершине скалы рано утром появился пионерский вымпел. Несколько лет тому назад вожатый лагеря Ключик — весёлый чудак и храбрец — спустился с уступа Великан-горы на канате и, закинув на «Монаха» железную «кошку», подтянулся к скале. Установив вымпел, он не открыл своего имени, и в лагере долгое время ходили всякие легенды.
Андре, повернувшись к столу, вытаскивал из-под резинки трусов гладкие морские камешки. Шесть или семь камешков…
— Зачем они? — спросил Ильмар.
— О, это секрет! — Француз лукаво рассмеялся. — От друзей нет секретов. Я скажу. Это для весов. Если Наташа увидит, что я похудел, мне не разрешат купаться в море. Теперь можно купаться.
Ильмар грустно улыбнулся.
— Ты хитрый. — сказал он.
Андре собирал вещи, распихивая их по карманам:
— Это значки… Это шариковый карандаш — папин подарок. А это книга про аквалангистов. Её можно засунуть под шведку. У меня есть маска с трубкой, ласты и бинокуляры. Бинокуляры лучше, чем маска. — Он показал Ильмару аккуратный пластмассовый пакетик с морскими очками. — Буду искать под водой королевскую рапану.
— Что это такое?
— Морской хищник, как улитка в ракушке. Бывает очень большая рапана. Такие глубоко под водой и без акваланга не достанешь. Но акваланг дома. Ничего не поделаешь… Вот ножичек, а это сигнальный фонарь. Игорь подарил. Хороший? Ты азбуку Морзе знаешь?
Ильмар взял фонарик и посмотрел, как он переключается.
— Это вещь. Кто живёт у моря, всему понемножку научится. — чуть слышно ответил он на вопрос. Ему стало не по себе от мысли, что сейчас останется один.
Андре понял Ильмара. Он что-то вытащил из кармана и незаметно положил в тумбочку:
— Ну, пока! Не грусти. Ты хороший. Только любишь молчать. В Эстонии, наверно, все такие. А я люблю поболтать. Сейчас начнётся праздник «Развёрнутых знамён», и я могу опоздать. Я часто буду прибегать. Салют!
Ильмар остался один. Оглядел опустевшую комнату, заметил на столе забытые камешки, спрятал их. В тумбочку с подарком Андре он не догадался заглянуть. Поправил постели, расставил вазы с цветами.
Где-то у моря запели фанфары. Потом шумно забухал оркестра Ильмар не мог увидеть парад из своего окна.
Вот всё смолкло. Ильмар понял: началась торжественная линейка!
Постояв в нерешительности перед дверьми, он собрался с духом и выглянул в коридор. Кабинет врача был закрыт. Дверь на набережную чуть приоткрыта.
Босиком, в длинной до пят ночной рубашке Ильмар приблизился к двери, толкнул её. От неожиданности зажмурил глаза. За порогом всё сверкало. Слепило небо, слепили яркие листья залитых солнцем деревьев, и совсем близко блестело синее море.
Неподалёку за высокими самшитами кто-то разговаривал. Ильмар узнал голоса врача и Наташи.
— Полноте, голубушка, — сказала врач недовольным голосом. — Я устала, и хватит с меня неприятностей. Мальчика давно следовало передать в милицию. Он, видите ли, не помнит свою фамилию…
— Ильмар не похож на обманщика.
Огорчённая Наташа встала. Увидев в дверях Ильмара, она сделала испуганное лицо и незаметно погрозила пальцем.
— Я пойду. Виктория Львовна.
Наташа поднялась по ступенькам к мальчику:
— Ты слышал?
— Да.
— Пойдём в палату… Не сердись. Виктория Львовна добрый человек. Не горюй, всё будет отлично.
Они вошли в палату.
— Тебе ещё рано вставать. — Наташа заботливо уложила его в постель.
Смущённо улыбнувшись, она спросила:
— Ты в самом деле не помнишь фамилию?
— Нет! — твёрдо ответил Ильмар.
Наташа вздохнула и, поправив свисавшее с койки одеяло, вышла из палаты.
После линейки в палату зашла Тамара, а с нею в светлом костюме добродушный толстяк с облупленным носом.
— Ну, как? — быстро проговорила Тамара. — Тарелки до блеска вычищаешь?
— Да, — равнодушно ответил Ильмар.
— Гм! — хмыкнул гость и подмигнул. — Непохоже, чтоб у такого богатыря был плохой аппетит.
— Михаил Александрович, извините меня. Приехали гости… Сейчас начнём соревнования, должна бежать.
— Бегите, милая. Я посижу, передохну, коли уж набрёл на прохладное местечко.
Тамара ушла. Гость по-домашнему устроился на стуле, расстегнул пиджак.
— Жарко, — грустно пожаловался гость. — Искупаться бы. Любишь море?
— Люблю. Вы доктор?
Гость устало кивнул головой.
— Ну, так что же с тобой приключилось? Будем вспоминать вместе, идёт? Ты в поезде ехал, прежде чем попасть в лагерь?
— Я не думал, что попаду в лагерь. Сначала я поехал в гости к одному знакомому лётчику в Новороссийск. Он был другом моего отца. Отец спас его от фашистов, а сам погиб. Я жил в Новороссийске целый месяц. Потом лётчик уехал в Москву и написал мне, что моя мечта исполнилась. Прислал мне деньги, документы и телеграфировал, куда нужно ехать. Дал адрес знакомых. Меня посадили на теплоход… И тут я всё потерял. Не потерял, а что-то случилось… Что-то было, а что — не помню…
Глаза Ильмара потемнели. Он замолчал и резко отвернулся к стене.
— Ну-ну, дружок, — сказал, успокаивая, профессор. — Стоит ли нервничать человеку, у которого исполнилась мечта и все неприятности позади. Говоря начистоту, меня интересует, как ты залез в продуктовую машину, когда сошёл с теплохода?
Ильмар не ответил. Профессор взял его за руку:
— Вспомни!
— Нет. — сказал Ильмар и с тоской подумал: «Сколько раз меня спрашивали про эту машину!»
— Вспомни! Ты выпрыгнул на ходу и побежал к морю.
— Нет.
— За тобой гнались, и ты, бросившись на пирс, упал в темноте в воду?
— Нет…
— Волны, большие, страшные волны и солёный вкус во рту!
— Да… — вздрогнув, сказал Ильмар. — Волны и красный свет.
— Резкая боль в правой руке!
— Да!
— Ты упал с пирса в воду и ударился головой.
— Нет… — снова в отчаянии прошептал Ильмар, и на его глаза навернулись слёзы.
— Всё будет отлично, мальчик, — пряча тревогу, сказал профессор. — Дай-ка я посмотрю голову. Ага! Очень хорошо… Тут тоже прекрасно. А это? Ну да… Болит?
Нащупав на темени мальчика едва ощутимую мягкую шишечку, профессор изменился в лице.
«Вот в чём история! — подумал он. — Странно, что я не заметил её раньше…»
— Болит? — переспросил он и сильнее надавил на темя.
— Чуть-чуть, — сказал Пльмар. — Чуть-чуть жечь начинает. Теперь всегда так, если я долго думаю. Я помню дверь. Она страшная и всё время в темноте. Я знаю: если она откроется, я всё вспомню. Опять жжёт…
— Это пройдёт, — ласково успокоил профессор. — Не волнуйся, дружок. Ты утомился. Скоро я приеду за тобой. Ты ведь не будешь возражать, если я свожу тебя к себе в гости.
Ильмар горько вздохнул.
— Я сам уеду из лагеря! — вырвалось у него.
— Глупости! — Профессор нахмурился. — Откуда эти мысли? Впрочем, догадываюсь…
Ильмар улыбнулся и ответил на доброе крепкое рукопожатие.
Марат ждал профессора в кабинете врача. Войдя, профессор попросил стакан воды и удовлетворённо сказал:
— Мальчишка чудесный.
Марат сбегал в скверик и принёс холодную из-под крана воду.
— Ретроградная амнезия, — сказал Профессор. — На темени прощупывается небольшая шишечка…
— Это опасно? — спросил Марат.
— Да, возможно повреждение черепа. Необходим снимок. — Профессор поставил недопитый стакан. — Опасения насчёт ночной драмы не лишены основания. Признаться, я поражён. Сам мальчик вряд ли мог получить такой ушиб в теменной области, если б даже и упал. Мне приходилось видеть следы подобных травм после удара кулаком особым приёмом… Это не ушиб, а удар, нанесённый человеком.
Марат побелел.
— И если б я не был уверен, что мальчишка упал с пирса, — продолжал профессор, — я бы сказал, что всё это похоже на преступление. Следствие травмы очевидное — потеря памяти. Его воспоминания обрываются теплоходом. Если он прибыл из Новороссийска ночью и попал в лагере в катавасию, то несколькими часами раньше он, разумеется, был на теплоходе. Кое-что он уже вспомнил… Штормовые волны и красный свет.
— Красный свет у сигнального маяка, — заметил Марат. — Вы его видели на пирсе.
— Да-да. Опять этот пирс, и никуда от него не денешься.
— Позвольте! — воскликнул Марат. — Но маяк был" потушен примерно за полчаса до того, как приехал Жора и привёз мальчика!
— Как? Вы уверены в этом?
— Я сам выключал его.
— Но красный свет не только у вашего маяка, — сердито бросил профессор. — Морщась от света, он выглянул в окно. — Машина уже здесь. Прекрасно. Мой телефон у вас. В пятницу загляну. К тому времени наверняка что-нибудь прояснится. Принимайте меры, но мальчугана оставьте в покое. Это не совет, а требование врача.
Они вышли из кабинета.
— Да, что вы скажете относительно чужой путёвки, которая у мальчика?
— По-моему, какое-то недоразумение.