Два дня мы ехали по железной дороге на запад, проезжая холмы, реки и янтарные поля, засеянные зерном.

На нас никто не нападал, но расслабиться я не мог. Мне казалось, что в вагоне мы как в стеклянной витрине и кто-то наблюдает за нами с неба, а может, и из-под земли, выжидая удобного случая.

Я старался держаться в тени, потому что в нескольких газетах Восточного побережья были напечатаны мои имя и фотография. В «Трентон Реджистер-ньюс» опубликовали фото, на котором я выхожу из автобуса «Грейхаунд», – его сделал один из туристов. Глаза у меня были бешеные, а вместо меча в руках я держал что-то размытое. Это с тем же успехом могла оказаться бейсбольная бита или клюшка для лакросса.

В заметке под фотографией говорилось:

Двенадцатилетний Перси Джексон, которого разыскивают для допроса по поводу исчезновения его матери на Лонг-Айленде две недели назад, сбегает из автобуса, где он совершил нападение на нескольких пожилых женщин. После того как Перси Джексон скрылся, автобус взорвался на обочине дороги на западе Нью-Джерси. Опираясь на показания свидетелей, полиция заявила, что вместе с мальчиком, возможно, путешествуют два сообщника примерно того же возраста. Его отчим Гейб Ульяно назначил награду за информацию, которая поможет обнаружить беглеца.

– Не волнуйся, – сказала Аннабет. – Полиции смертных ни за что нас не найти.

Но уверенности в ее голосе не было.

Остаток дня я либо ходил из одного конца поезда в другой (потому что сидеть на месте было выше моих сил), либо рассматривал пейзаж за окном.

Один раз я заметил, как по пшеничному полю скачет семейство кентавров с луками наготове – они вели охоту. Малыш-кентавр, размерами походивший на второклашку, оседлавшего пони, поймал мой взгляд и помахал рукой. Я оглянулся на других пассажиров, но кроме меня никто ничего не заметил. Все взрослые в вагоне сидели, уткнувшись в ноутбуки или журналы.

В другой раз, ближе к вечеру, я увидел, как по лесу движется что-то большое, и был готов поклясться, что это лев, да вот только львы в Америке не водятся, и этот зверь был размером с «Хаммер». В вечернем свете его шкура сверкала золотом. Через миг он уже скрылся среди деревьев.

Денег, которые мы получили за возвращение Гладиолуса, хватило только на билеты до Денвера. Позволить себе места в спальном вагоне мы не могли, поэтому пришлось дремать сидя. У меня затекла шея. Рядом со мной сидела Аннабет, и я изо всех сил старался не пускать во сне слюни.

Гроувер все время храпел и блеял, чем постоянно меня будил. Он так ерзал во сне, что одна из его фальшивых ног отвалилась, и нам с Аннабет пришлось быстро приделывать ее обратно, пока остальные пассажиры не заметили.

– Ну так кому нужна твоя помощь? – спросила Аннабет, когда мы наконец обули Гроувера.

– В смысле?

– Ты сейчас во сне бормотал: «Я не буду тебе помогать». Кто тебе снился?

Мне не хотелось отвечать. Уже второй раз я видел сон о жутком голосе из бездны. Но это так меня тревожило, что я все-таки ей рассказал.

Аннабет долго молчала.

– На Аида это непохоже. Он всегда является на черном троне и никогда не смеется.

– Он предложил вернуть мне маму в обмен на помощь. Кто еще это мог быть?

– Может… если он имел в виду «Помоги мне восстать из Подземного мира». Это если он решил начать войну с олимпийцами. Но зачем ему просить тебя принести ему великую молнию, если она уже у него?

Я пожал плечами и не ответил. Мне вспомнились слова Гроувера о том, что фурии в автобусе что-то искали.

«Где это? Где?»

Наверное, Гроувер почувствовал мои эмоции. Он захрапел, забормотал что-то про овощи и замотал головой во сне.

Аннабет поправила на нем шапку, прикрывая рожки:

– Перси, с Аидом нельзя заключать сделок. Ты ведь это понимаешь? Он лживый, бессердечный и жадный. И плевать я хотела, что на этот раз его Милостивые нападали не с такой силой…

– На этот раз? – переспросил я. – Хочешь сказать, ты и раньше с ними сталкивалась?

Ее рука потянулась к ожерелью. Она покрутила покрытую белой глазурью бусину с изображением сосны – одну из тех, что выдавали в конце каждого лета.

– Скажем так, особой любви к Владыке смерти я не питаю. Ты не должен помогать ему в обмен на жизнь мамы.

– А что бы ты сделала, если бы речь шла о твоем отце?

– Тут все просто, – ответила она. – Оставила бы его гнить в могиле.

– Ты серьезно?!

Серые глаза Аннабет неотрывно смотрели на меня. В них читалось то же выражение, что и тогда в лесу, когда она, выхватив меч, была готова сразиться с адской гончей.

– Папа с самого моего рождения меня ненавидел, Перси, – сказала она. – Ему не нужен был ребенок. Когда я появилась у него, он попросил Афину забрать меня и вырастить на Олимпе, потому что был слишком занят работой. Ей это не понравилось. Она сказала ему, что героев должны воспитывать смертные родители.

– Но как… то есть наверняка ты не в больнице родилась…

– Я появилась у папы на пороге в золотой колыбели, меня принес с Олимпа Зефир – западный ветер. Думаешь, папа вспоминает об этом как о чуде? Может, он, типа, взял фотоаппарат и сделал хотя бы пару снимков? Но нет – по его словам выходило, что бо́льших неудобств ему в жизни не причиняли. Когда мне исполнилось пять, он напрочь забыл Афину. Женился на «обычной» смертной, завел двух «обычных» смертных детей и перестал меня замечать.

Я посмотрел в окно. Мимо проплывали огни спящего города. Мне хотелось утешить Аннабет, но я не знал как.

– Моя мама вышла замуж за отвратительного мужика, – сказал я. – Гроувер говорит, она это сделала, чтобы защитить меня, спрятать за запахом человеческой семьи. Может, и твой папа так решил?

Аннабет по-прежнему теребила ожерелье. В ее руке оказался перстень колледжа, нанизанный на шнурок вместе с бусинами. Наверняка он принадлежал ее папе. Интересно, зачем она его носит, раз так ненавидит отца.

– Ему нет до меня дела, – сказала она. – Его жена – моя мачеха – обращалась со мной как с чокнутой. Не разрешала играть со своими детьми. Папа с ней соглашался. Когда случалось что-то опасное – ну знаешь, когда монстры нападали, – они оба смотрели на меня с возмущением: мол, как ты смеешь подвергать риску нашу семью?! В общем, мне все стало ясно. Я им была не нужна. И я сбежала.

– Сколько тебе было лет?

– Столько же, сколько тогда, когда я попала в лагерь. Семь.

– Но… ты бы не смогла добраться до Лагеря полукровок одна.

– Я не была одна, нет. Афина за мной присматривала, вела меня к тем, кто поможет. Сама того не ожидая, я встретила друзей, которые заботились обо мне. По крайней мере, какое-то время.

Я хотел спросить, что случилось дальше, но Аннабет, похоже, окончательно погрузилась в воспоминания. Мне оставалось только слушать, как храпит Гроувер, и глазеть в окно на мелькающие за ним темные поля Огайо.

К концу второго дня поездки, 13 июня, за восемь дней до летнего солнцестояния, проехав несколько золотых холмов и мост через Миссисипи, мы оказались в Сент-Луисе.

Аннабет вытянула шею, чтобы разглядеть арку «Западные врата», которая напомнила мне торчащую над городом ручку гигантского пакета.

– Я тоже хочу, – вздохнула Аннабет.

– Что? – спросил я.

– Построить что-нибудь такое. Ты когда-нибудь видел Пантеон, Перси?

– Только на фотографиях.

– Когда-нибудь я увижу его вживую. Я построю величайший монумент во славу богов. И он простоит тысячу лет.

Я расхохотался:

– Ты?! Архитектор?!

Уж не знаю почему, но представить архитектором Аннабет, которая пытается целый день сидеть на одном месте и чертить что-то, я без смеха не мог.

Аннабет вспыхнула:

– Да, архитектор. Афина хочет, чтобы ее дети творили, а не только рушили, как один бог землетрясений, не будем говорить какой.

Я перевел взгляд на бурые воды Миссисипи, волнующиеся внизу.

– Прости, – извинилась Аннабет. – Это было грубо.

– Неужели мы не можем быть заодно хоть в чем-то? – взмолился я. – Слушай, разве Афина и Посейдон ни разу не объединяли усилий?

Аннабет задумалась.

– Наверное… в деле с колесницей, – нерешительно проговорила она. – Мама ее изобрела, а Посейдон создал лошадей из морской пены. Получается, они работали вместе.

– Значит, и мы тоже можем. Верно?

Мы въехали в город, и гигантская арка скрылась за зданием отеля. Аннабет проводила ее глазами.

– Думаю, да, – наконец согласилась она.

Мы прибыли на станцию. По радио объявили, что до отправления в Денвер остается еще три часа.

Гроувер потянулся. Еще не успев толком проснуться, он заявил:

– Поесть!

– Да ладно тебе, козлик, – сказала Аннабет. – Пойдем смотреть достопримечательности.

– Достопримечательности?

– Арку «Западные врата», – кивнула она. – Может быть, другого случая подняться на нее мне не представится. Вы идете или нет?

Мы с Гроувером переглянулись.

Я хотел отказаться, но понял, что отпустить Аннабет одну мы никак не можем.

Гроувер пожал плечами:

– Если там будет кафе без монстров, я согласен.

От станции до арки было около мили. Поздним вечером очередь на вход была уже не такой длинной. В подземном музее мы разглядывали крытые повозки и всякое другое барахло из 1800-х годов. Ничего особенно увлекательного в этом не было, но Аннабет сыпала интересными фактами о том, как строили арку, а Гроувер подкармливал меня мармеладками, так что я не жаловался.

Но при этом не забывал оглядываться по сторонам и рассматривать людей в очереди.

– Чуешь что-нибудь? – шепнул я Гроуверу.

Он высунул нос из пакетика с мармеладками и принюхался.

– Мы под землей, – недовольно проговорил он. – Под землей всегда пахнет монстрами. Может, это ничего и не значит.

Но мне было не по себе. Что-то подсказывало, что нам не следовало сюда приходить.

– Ребята, – сказал я. – Вы же знаете символы власти богов?

Аннабет увлеченно читала, какое оборудование использовалось при строительстве арки, но все-таки подняла глаза:

– Да, а что?

– В общем, Аид…

Гроувер прокашлялся:

– Мы в общественном месте… Ты имеешь в виду нашего подземного друга?

– Хм, ну да, – согласился я. – Наш глубоко подземный друг. Разве у него нет такой же шапки, как у Аннабет?

– Ты говоришь о Шлеме тьмы, – сказала Аннабет. – Да, это его символ власти. Он был при нем во время зимнего солнцестояния, когда собирался совет.

– Он был там? – спросил я.

Она кивнула:

– Ему позволено появляться на Олимпе только в этот день – самый темный день в году. Но если слухи о нем правдивы, то его шлем куда сильнее моей кепки-невидимки…

– Он позволяет ему превращаться в тьму, – подтвердил Гроувер. – Он может раствориться в тени и проходить через стены. И при этом его нельзя коснуться, увидеть или услышать. А еще он излучает такой ужас, что у тебя может поехать крыша или остановиться сердце. Почему, думаешь, все разумные создания боятся темноты?

– Но тогда… как нам узнать, не притаился ли он где-то рядом прямо сейчас и не наблюдает ли за нами? – спросил я.

Аннабет и Гроувер переглянулись.

– Никак, – ответил Гроувер.

– Спасибо, успокоил, – сказал я. – У тебя еще остались синие мармеладки?

Мне почти удалось успокоить нервы, но тут я увидел крохотную кабину лифта, в котором нам предстояло подняться на верх арки, и понял, что влип. Ненавижу тесные помещения. Они меня просто бесят.

Вместе с нами в кабинку втиснулась толстая дама с собачкой – маленьким чихуахуа в блестящем ошейнике со стразами. Возможно, это собака-поводырь, подумал я, потому что никто из охранников не сказал ни слова.

Лифт начал движение по шахте внутри арки. Мне еще не приходилось бывать в лифте, который поднимается по дуге, и моему желудку эти ощущения не понравились.

– Вы без родителей? – спросила толстая дама.

У нее были глаза-бусинки и заостренные зубы, покрытые кофейным налетом. На голове у дамы была джинсовая шляпа с широкими полями, а одета она была в джинсовое платье, которое делало ее похожей на дирижабль из синей джинсы.

– Они ждут внизу, – ответила ей Аннабет. – Боятся высоты.

– О, бедняжки.

Чихуахуа зарычал. Женщина проворковала:

– Тише-тише, сыночек. Веди себя хорошо.

У собаки были такие же глазки-бусинки, как и у хозяйки, умные и злобные.

– Сыночек – это имя? – спросил я.

– Нет, – ответила дама. Она улыбнулась, будто ее ответ все прояснил.

Понявшись наверх, мы оказались на смотровой площадке, которая напомнила мне консервную банку, выстеленную внутри ковровым покрытием. По обеим сторонам шли ряды окошек: с одной стороны открывался вид на город, а с другой – на реку. Вид был отличный, но если и есть что-то, что меня напрягает больше, чем замкнутые пространства, так это замкнутые пространства в шестистах футах над землей. Мне почти сразу захотелось спуститься.

Аннабет щебетала об опорных конструкциях и о том, что она сделала бы окна побольше и спроектировала бы прозрачный пол. Она бы, наверное, с радостью оставалась там еще пару часов, но, к счастью для меня, работник парка объявил, что через несколько минут смотровая площадка закрывается.

Я потащил Гроувера и Аннабет к выходу, затолкал их в лифт и хотел уже сам войти в него, но тут понял, что внутри есть еще два пассажира. Для меня места не осталось.

Работник парка сказал:

– Подождите следующую кабину, сэр.

– Выходим, – скомандовала Аннабет. – Мы подождем вместе с тобой.

Но выбираться им было слишком долго и неудобно, поэтому я отмахнулся:

– Не, всё путем. Увидимся внизу.

Вид у Гроувера и Аннабет был встревоженный, но они не стали возражать, и дверь лифта закрылась. Их кабина поехала вниз.

Теперь на смотровой площадке остались только я, маленький мальчик с родителями, работник парка и толстая дама с чихуахуа.

Я неловко улыбнулся толстой даме. Она улыбнулась в ответ, и у нее между зубов мелькнул раздвоенный язык.

Погодите-ка.

Раздвоенный язык?!

Прежде чем я успел сообразить, не показалось ли мне, чихуахуа спрыгнул у нее с рук и залаял на меня.

– Тише, тише, сыночек, – сказала дама. – Разве сейчас подходящее время? Тут с нами эти милые люди.

– Песик! – воскликнул мальчик. – Смотрите, песик!

Родители оттащили его подальше.

Чихуахуа скалил на меня зубы, с его черных губ летела пена.

– Что ж, сын, – вздохнула толстая дама. – Если ты настаиваешь.

Внутри у меня все похолодело:

– Э-э, вы что, назвали чихуахуа своим сыном?

– Химеру, дорогой, – поправила меня толстая дама. – А не чихуахуа. Их часто путают.

Дама закатала джинсовые рукава, обнажив покрытые зеленой чешуей руки. Она улыбнулась, и я понял, что вместо зубов у нее клыки. А зрачки у нее оказались вертикальными, как у рептилии.

Чихуахуа залаял громче, и с каждым тявканьем он становился все больше. Сначала он стал размером с добермана, потом со льва. Лай превратился в рык.

Мальчик заверещал. Родители потащили его к выходу и налетели на работника парка, который стоял столбом и глазел на монстра.

Химера выросла настолько, что ее спина упиралась в крышу. У нее была львиная голова с кроваво-красной гривой, туловище и копыта гигантской козы, а вместо хвоста из мохнатого зада чудовища росла змея – настоящий гремучник в десять футов длиной. Шею монстра по-прежнему обхватывал блестящий ошейник, и теперь, когда висящий на нем медальон оказался размером с тарелку, на нем легко читалась надпись: «ХИМЕРА – ДИКАЯ, ОГНЕДЫШАЩАЯ, ЯДОВИТАЯ. НАШЕДШЕГО ПРОСЬБА ПОЗВОНИТЬ В ТАРТАР – ДОБАВОЧНЫЙ 954».

Я сообразил, что не успел достать меч. Руки у меня онемели. Я был в десяти футах от кровавой морды Химеры и понимал, что стоит мне сдвинуться с места – и чудовище нападет.

Женщина-змея зашипела – видимо, это был смех.

– Тебе оказана честь, Перси Джексон. Владыка Зевс редко позволяет мне испытать героя в схватке с одним из моих отпрысков. Ибо я Мать чудовищ – ужасная Ехидна!

Я уставился на нее и ляпнул:

– Это разве не муравьед?

Она взвыла, ее чешуйчатое лицо от ярости пошло буро-зелеными пятнами.

– Ненавижу, когда так говорят! Проклятая Австралия! Назвать это дурацкое животное моим именем! За это, Перси Джексон, мой сын тебя уничтожит!

Химера бросилась на меня, скрежеща львиными зубами. Я успел отпрыгнуть в сторону и уклониться от укуса.

Теперь я оказался рядом с семьей и работником парка, которые с воплями пытались открыть двери эвакуационного выхода.

Я не мог допустить, чтобы они пострадали. Выхватив меч, я отбежал в противоположный конец площадки и крикнул:

– Эй, чихуахуа!

Химера развернулась гораздо быстрее, чем я ожидал.

Я не успел взмахнуть мечом, а она уже открыла пасть, из которой разило как из самой большой на свете ямы для барбекю, и выпустила струю огня прямо на меня.

Я прыгнул сквозь огонь. Ковер загорелся; жар был такой силы, что чуть не спалил мне брови.

Там, где мгновение назад стоял я, теперь зияла неровная дыра в стене арки с дымящимся оплавленным металлом по краям.

Отлично, подумал я. Подпалили национальный монумент.

Анаклузмос уже стал в моих руках сверкающим бронзовым клинком, и когда Химера повернулась, я ударил по ее шее.

Это была роковая ошибка. Высекая искры, меч отскочил от ошейника, не причинив твари вреда. Я попытался поймать равновесие, но так сосредоточился на том, чтобы не попасть под огненную атаку, что и думать забыл о змеином хвосте, пока он не обвился вокруг моей ноги и не вонзил в нее свои клыки.

Мне показалось, будто всю мою ногу обожгло пламя. Я пытался воткнуть Анаклузмос в пасть Химеры, но она обмотала мои лодыжки змеиным хвостом и дернула, сбив меня с ног. Меч выскочил у меня из рук, упал в дыру в стене и полетел вниз, прямо в Миссисипи.

Я сумел подняться, но уже знал, что проиграл. Я был безоружен. К моему сердцу подбирался смертельный яд. Мне вспомнились слова Хирона о том, что Анаклузмос всегда вернется ко мне, но ручки в кармане не оказалось. Может, меч улетел слишком далеко. А может, он возвращался, только если его потеряешь в форме ручки. Я этого не знал и, судя по всему, уже не узнаю никогда.

Я попятился к дыре. Химера приближалась: она рычала, из ее пасти сочился дым. Женщина-змея Ехидна усмехнулась:

– Герои пошли не те, да, сын?

Монстр зарычал. Теперь, когда он победил, он не спешил меня убивать.

Я взглянул на работника парка и семью посетителей. Мальчик прятался за папой. Я должен был защитить этих людей. Нельзя было просто… умереть. Я пытался думать, но у меня горело все тело. Голова кружилась. Да и меча у меня не было. Я стоял перед огромным огнедышащим монстром и его матерью. И мне было страшно.

Отступать было некуда, и я шагнул на край дыры. Далеко-далеко внизу блестела река.

Если я умру, уйдут ли монстры? Оставят ли они в покое людей?

– Если ты сын Посейдона, – прошипела Ехидна, – тебе нечего бояться воды. Прыгай, Перси Джексон. Покажи мне, что вода не причинит тебе вреда. Прыгай и найди свой меч. Докажи, что ты сын бога.

Да, верно, подумал я. Где-то я читал, что прыгать в воду с высоты нескольких этажей – все равно что прыгать на асфальт. Упав отсюда, я расшибусь в лепешку.

– В тебе нет веры, – сказала Ехидна. – Ты не доверяешь богам. Я не могу тебя упрекнуть, трусишка. Лучше умри сейчас. Боги не заслуживают доверия. Яд уже в твоем сердце.

Она была права: я умирал. Я чувствовал, как замедляется дыхание. Никому не под силу меня спасти: даже богам.

Я попятился и посмотрел вниз, на воду. Мне вспомнилось тепло отцовской улыбки из детства. Наверное, он видел меня. Наверное, навещал, когда я еще был в колыбели.

Я вспомнил крутящийся зеленый трезубец, который появился у меня над головой в ночь захвата флага – тогда Посейдон признал меня своим сыном.

Но подо мной было не море. Это была Миссисипи, самое сердце США. Морского бога здесь не было.

– Умри, неверующий! – гаркнула Ехидна, и Химера выпустила струю огня прямо мне в лицо.

– Отец, помоги мне! – взмолился я.

Я повернулся и прыгнул. Одежда на мне горела, по венам бежал яд, а я летел вниз – к реке.