Казалось, тьме, окружающей Мендельна со всех сторон, нет ни конца ни края. Пожалуй, если даже бежать и бежать во всю прыть до тех пор, пока держат ноги, ничто вокруг не изменится. Так и останется темно да пусто. С одной стороны, это пугало… но с другой – возбуждало странное, нездоровое любопытство.

Однако тревоги об Ульдиссиане оказалось сильнее и любопытства, и страхов, и чем дольше Мендельн оставался один, в темноте и безмолвии, тем сильнее ему не терпелось вернуться назад… если это, конечно, возможно. Как-никак, он, весьма вероятно, в плену.

«К чему это предательство, Ахилий? – подумал он. – К чему похищать меня, когда я всего-навсего собирался воссоединить тебя с остальными? Какая причина могла побудить тебя мне помешать?»

– Очень и очень веская, – откликнулся голос, столь часто звучавший в его голове. – То, что ты собирался сделать, повлекло бы за собой весьма неприятные последствия.

В темноте обозначился силуэт высокого мужчины с бледным, безупречной красы лицом, и мужчина этот отчего-то казался неотъемлемой частью тьмы. В плаще с капюшоном, ростом незнакомец превосходил Мендельна на целую голову, но это сын Диомеда заметил только сейчас.

– Какие еще последствия? Ну, какие? Говори толком! Что за последствия?

Вместо того чтоб ответить на сей вопрос, стоявший напротив отвернулся и поднял взгляд ввысь… однако Мендельн, взглянув туда же, ничего нового не увидел. Там, наверху, было так же темно, как и повсюду вокруг.

– Ну как? – заговорил незнакомец (хотя нет, отчего незнакомец – он же назвался Ратмой), обращаясь к бескрайней тьме. – Чувствуешь, что у нее на уме?

И бескрайняя тьма отвечала:

– Нет… в этом отношении она защищена превосходно. Пожалуй, только ему одному и известно, как преодолеть ее защиту и докопаться до истины…

Ратма нахмурил брови.

– А ожидать помощи от отца, скорее всего, не стоит… ибо он постарается стереть меня в пыль еще верней, чем она.

– Да… мелочь, казалось бы, но…

Всякий раз, как этот, второй, подавал голос, у Мендельна начинала дико болеть голова, словно разум Диомедова сына недостаточно крепок, чтобы вместить его целиком. Вот и сейчас, изо всех сил стиснув виски ладонями, он с великим трудом устоял на ногах.

– Прости, – сказал тот же голос, заметно умерив силу. – Впредь постараюсь держаться в приемлемых для тебя пределах…

Ратма помог Мендельну выпрямиться.

– Когда он впервые заговорил со мной, я думал, голова не выдержит – надвое треснет.

– А моя разве еще цела? – отозвался Мендельн и заморгал, вглядываясь во мрак. – Кто это говорит с нами? Где он? Я и его голос уже слышал! Эй, ты! – с внезапной злобой крикнул он темноте. – Покажись на глаза! Покажись, чтоб я знал всех, кто меня в плену держит!

– Ты здесь вовсе не пленник, – негромко возразил Ратма, – и мы тебе отнюдь не враги.

– Но и не друзья, это уж точно! Иначе зачем разлучили меня с Ульдиссианом, когда место мое рядом с ним?

– Причина проста. Если ты хочешь быть рядом с ним, когда это нужнее всего, то сейчас должен побыть здесь, с нами…

– Снова загадки? Кто ты таков, голос из мрака? Покажись, хватит прятаться!

Ратма с досадой прищелкнул языком.

– Продолжать объяснения бессмысленно, друг мой, пока он не увидит тебя, – сказал он в пустоту. – Только помни: он – всего-навсего смертный.

– Он не намного слабее тебя, Ратма…

– Иного я и не утверждал.

Слушая их разговор, Мендельн чувствовал: эти двое явно знакомы друг с другом невероятно давно, а связь между ними столь же крепка, как и та, что соединяет их с Ульдиссианом…

– Ну так узри же меня, Мендельн уль-Диомед, – объявил голос из темноты, как и обещал, поутихший до легкого гула под черепом. – Узри и узнай, подобно ему, Ратме…

Во мраке над головой разом вспыхнули звезды – несметное множество ослепительных звезд, закружившихся, будто подхваченные буйным вихрем, заполнивших собой темную высь настолько, что Мендельну, хочешь не хочешь, пришлось прикрыть ладонью глаза. Поначалу в их мельтешении не чувствовалось ни складу ни ладу, но вот они брызнули в стороны, становясь по местам, и вскоре Мендельн сумел разглядеть образуемый звездами силуэт – полупрозрачный, едва различимый, но все-таки различимый до узнаваемости.

То было создание из древних легенд, из волшебных сказок, никогда не существовавшее на белом свете. Давным-давно, в раннем детстве, Ульдиссиан с удовольствием пугал брата подобными сказками… а маленький Мендельн от души наслаждался каждой из них.

Но вот теперь… теперь, узрев над собою такую громадину, да еще сложенную из множества звезд… Мендельн утратил дар речи и замер, изумленно разинув рот.

То был дракон. Длиннотелый, гибкий, змееподобный дракон эпических – нет, далеко превышающих пределы всякого эпоса пропорций.

«Выбор Дракона пал на тебя…»

Именно это или нечто очень похожее было высечено на камне посреди жуткого призрачного кладбища, куда Мендельна неожиданно занесло во время пребывания в Парте.

«Выбор Дракона пал на тебя…»

Неземное создание изогнулось, устремив взгляд книзу. «Глаза» его тоже являли собою дивные скопища самых мелких из звезд.

– Узри же меня, – повторило оно, – узри же и знай: имя мое – Траг’Ул…

– То есть, «Тот, Кто Пребудет Вовеки», – вкрадчиво, безмятежно, словно ничуть не удивленный поразительным зрелищем, пояснил Ратма. – По крайней мере, таково одно из значений. Вообще-то их около полудюжины.

Но Мендельн едва расслышал его пояснение: говоря, дракон не прекращал двигаться, змеясь в пустоте… и тем самым являя взору младшего из Диомедовых сыновей новое диво. В каждой из драконьих «чешуек», очерченных звездами, брат Ульдиссиана мог видеть краткие, мимолетные мгновения жизни… собственной жизни. Вот он – младенец на материнских руках… При виде матери Мендельн, не удержавшись, вскрикнул: горечь утраты, потери всех родных и близких, ранила в самое сердце, как будто смерть постигла их только вчера.

С трудом удалось ему оторвать взгляд от этой сцены, а дальше картины прошлого, моменты его жалкой, крохотной бренной жизни, наверняка казавшейся Траг’Улу не более чем мгновением ока, замелькали перед глазами один за другим.

В попытке избавиться от ощущения собственного ничтожества Мендельн оглядел сказочное создание целиком… и сразу же обнаружил в его чешуйках отражение не только своей жизни, но и сотен – нет, тысяч других.

«Да ведь тут же мы все, – понял Мендельн. – Весь Род Людской, начиная от самого первого… а каждая чешуйка… каждая чешуйка – мерило свершенного нами…»

Среди всего этого множества жизней взгляд его сам собой отыскал Ульдиссиана. Мало этого, образы братьев то и дело сплетались воедино – что, разумеется, вовсе не удивительно. Вместе ли, порознь, связаны они были не просто кровным родством.

Однако ж… чем дальше годы их жизней мчались вдоль «тела» исполинского зверя, тем дальше расходились в стороны их жизненные пути. Вот перед глазами Мендельна промелькнул найденный возле Серама камень… а вот – соблазнение брата Лилит в образе Лилии… картины сменяли одна другую быстрей и быстрей. Парта. Люцион. Гибель Ахилия. Тораджа. Серентия… и далее, и далее, до тех пор, пока…

Траг’Ул вновь шевельнулся, и жизни Диомедовых сыновей затерялись в океане других судеб. Вновь вскрикнув, юноша перевел взгляд на драконью «морду».

– Большего тебе видеть не следует, – пояснил Траг’Ул. – Далее начинается царство возможного, пути, что еще не определены. Попытки выбирать из них нужный, прежде чем сама жизнь поможет принять решение, очень опасны и для тебя, и для всего вашего мира…

Речь шла о будущем! Дракон отражал не только прошлое и настоящее, но и то, что может произойти… Только теперь Мендельн сумел постичь, сколь невероятно велик, сколь необъятен змей, распростершийся над головой. Теперь он чувствовал, что Траг’Ул явил ему – и даже Ратме – лишь малую толику своего естества, и, обернувшись к рослому спутнику в длинном плаще, едва сумел вымолвить:

– Кто же…

– Ты хочешь знать, кто он таков? – уточнил Ратма, кивнув в сторону мириадов непрестанно движущихся огоньков. – Этого точно не знает даже он сам. Траг’Ул появился на свет вскоре после того, как было сотворено мироздание, хотя и не совсем таким, каким видим мы с тобой его сейчас.

– Верно… таким, как сейчас, я сделался позже…

Всякий раз, как дракон подавал голос, чешуйки на его теле начинали переливаться, мерцать, непрестанно являя взору все новые и новые жизни, все новые и новые моменты времени.

– Позже… когда найдены были Осколки… когда мятежные ангелы с демонами создали Санктуарий…

О чем толкует сказочный исполин, Мендельн и знать не знал, однако, услышав про демонов, ожег взглядом Ратму, чертами лица очень – слишком уж – напоминавшего кое-кого еще.

Ужасная догадка поразила Мендельна в самое сердце. Теперь он точно знал, кто перед ним.

– Ты и она! – охваченный гневом, прорычал брат Ульдиссиана, обличающе ткнув пальцем в сторону Ратмы, стоявшего рядом недвижно, словно сама смерть. – Ты и она! Я вижу, вижу! Ты – ее… ее…

В ярости Мендельн призвал на помощь слова заклинания, хоть и прекрасно знал, что получил их от того самого, кого вознамерился атаковать.

Ратма вскинул кверху ладонь. В руке его появился все тот же костяной кинжал, что и перед похищением Мендельна. Едва с языка Ульдиссианова брата сорвалось последнее слово, кинжал ярко вспыхнул.

В этакой близости от сверхъестественного сияния, да еще попривыкший к окружающей тьме, Мендельн немедля ослеп и, вскрикнув, отпрянул назад.

– А он неплохо усвоил твою науку, Ратма…

– Пожалуй, даже слишком хорошо. Я чуть не опоздал. Однако разум его… и его дух… еще не совсем в ладу с Равновесием.

– Обнаружив перед собою потомка Лилит, поневоле можно прийти в замешательство. Вспомни о чувствах, Ратма. Порой мне кажется, друг мой, что ты слишком серьезно воспринимаешь мои наставления…

Озабоченный только тем, чтобы вновь обрести зрение, разговора их Мендельн не слушал, а лишь пятился, пятился прочь в надежде хоть как-нибудь, да улизнуть, скрыться от затащившего его сюда демона.

– Я, Мендельн уль-Диомед, вовсе не демон… по крайней мере, в полном смысле этого слова, – заметил Ратма, очевидно, снова сумевший прочесть его мысли.

– Вон из моей головы!

Мало-помалу перед глазами Ульдиссианова брата снова возник человек в долгополом плаще.

– А этого, ученик мой, уже не изменить. Восприимчивость к предлагаемому мною ты доказал еще в тот день, когда увидел камень в лесу близ своей деревушки. Камень этот и был первым твоим испытанием.

– Каким еще испытанием? Проверкой, соглашусь ли я стать прислужником демона?

Звезды над головой дрогнули. Подняв взгляд, Мендельн подумал, что на морде Траг’Ула отражается нечто вроде… укоризны.

– Порой ты, Ратма, слишком уж категоричен. Объясни ему все подробнее. О родословной его расскажи, о Лилит…

– Я и собирался. И тебе об этом прекрасно известно.

В голосе Ратмы впервые прозвучал едва уловимый намек хоть на какие-то чувства – возможно, что-то сродни раздражению.

– Да-да… Со временем… Как обычно, со временем…

Вновь звезды дрогнули, всколыхнулись, вновь отразили людские жизни – самые разные, всякий раз новые…

Внезапно Ратма вздохнул.

– Да. Возможно, я вправду слишком замешкался с этим, хотя сам же и говорил о необходимости поспешить. Знай, – безмятежно пояснил он Ульдиссианову брату, – ты, Мендельн, сын Диомеда, сына Терона, сына Хедассиана… в жилах твоих течет и моя кровь. Ты – мой потомок… а, следовательно, и потомок той, что известна тебе как Лилит.

– И про Инария тоже не забывай…

– Про Инария он и сам очень скоро узнает, – откликнулся Ратма, ни на миг не сводя с Мендельна зоркого взгляда и держа наготове кинжал.

Однако ни повторять нападения, ни возразить хоть словечком Мендельн даже не думал. Помимо прочего, наука Ратмы позволяла и взвешивать истинность чужих слов.

– Ты не солгал, – прохрипел Ульдиссианов брат, покачав головой. – И сам позаботился о том, чтоб я это понял! Выходит, мы с Ульдиссианом… выходит, мы ведем род от нее?

– Наряду с еще полудюжиной человек: поколений с тех пор минуло много. Ну и, как я уже говорил, со мною вы тоже в родстве, – напомнил Ратма, наконец-то опустив костяное оружие. – И вот таких на свете уже гораздо, гораздо меньше…

Мендельн задумался, сводя все концы воедино.

– Потому она и выбрала его, а ты – меня? Потому, что тех, в ком течет ваша адская кровь, куда проще обвести вокруг пальца?

Ратма вновь раздраженно поморщился, но прежде, чем он успел хоть что-то сказать, звезды вскружились вихрем, а спустя еще миг снова приняли облик Траг’Ула.

– Спокойствие, – изо всех сил стараясь сдерживать голос, пророкотал дракон. – Если уж называть Ратму демоном, то демоном вполне можно объявить и тебя, и вообще всякого человека. Толика крови демонов течет в каждом из вас… но не забудь и об ангелах… их вклад в сотворение Рода Людского ничуть не меньше…

Демоны и ангелы… Мысль о том, что и Мендельн, и все люди на свете происходят от них, казалась сущим бредом, однако дарованные Ратмой способности усомниться в правдивости змея не позволяли.

Все это лишь подтверждало то, о чем между делом обмолвилась Лилит. Ее словам Мендельн втайне не верил ни на минуту, полагая их ложью, измышленной с тем, чтоб подорвать неуступчивость Ульдиссиана, но…

«Но, кажется, все это время я просто лгал сам себе».

– Прекрасно. Да, не верить тебе я не могу, и что с того? Брат мой не станет ее пешкой, а я не стану твоей!

Ратма с досадой вздохнул. Похоже, в его случае подобные мелочи, почти незаметные проявления чувств, значили очень и очень многое.

– Марионетки нам ни к чему. Такое в обычае у матери… и у отца, видимо, тоже. Нет, Мендельн уль-Диомед, нам нужен, ни больше ни меньше, любой, способный предотвратить то, чему суждено было произойти с самого начала…

Дракон в вышине встрепенулся. Порой Траг’Ул казался Мендельну созданием куда более эмоциональным, чем человек, с которым он вел разговор. Вот потому-то, едва исполинский змей заговорил, младший из сыновей Диомеда без труда почувствовал тревогу, которой Траг’Ул и спешил поделиться.

– Ратма имеет в виду отцовскую прихоть, – пояснил дракон. – Суть прихоти в том, чтоб хранить существование Санктуария в секрете от обитающих за его пределами. Но в Преисподней о мире сем уже знают… а, благодаря безумству Лилит, вскоре узнают и на Небесах…

Название, данное их родному миру теми, кто его создал, Ульдиссиан – а, следовательно, и Мендельн – узнали от Лилит. Кроме того, демонесса поведала и о кое-каких моментах из его раннего, весьма неспокойного прошлого, однако, сколь Мендельну помнилось, не слишком-то распространялась о том, что случится, если о существовании Санктуария станет известно тем, от кого в нем искали убежища взбунтовавшиеся. Он полагал, что это уже неважно, но, очевидно, жестоко, жестоко ошибся.

– И что тогда? – только и смог выговорить Ульдиссианов брат, цепенея от ужаса.

– И тогда, даже если планы Лилит будут расстроены, а Инарий предложит мир… сколь это ни невероятно… Санктуарий со всеми его обитателями, столь непохожий на идеал, рожденный некогда в воображении самых могущественных с обеих сторон, скорее всего, будет уничтожен.

– Но почему?

Траг’Ул вновь встрепенулся, да так, что Мендельн сразу же понял, насколько предмет разговора тревожит даже его, сколь бы он ни был велик.

– Так происходит всегда, когда б демоны с ангелами ни наткнулись на нечто, сулящее серьезные преимущества. Они бьются друг с другом за возможную выгоду, пока не уничтожат то самое, чем хотят завладеть… но сия участь, как ни печально, гораздо лучше судьбы предназначенной на убой скотине при любой из сторон…

– Вот потому нам и нужен ты, Мендельн уль-Диомед, – кивнув смертному, добавил Ратма. – Вот потому нам воистину нужно, чтобы ты принял нашу сторону… разумеется, по собственной доброй воле.

Мендельн гулко сглотнул.

* * *

Хашир показался вдали к полудню четвертого дня пути, в соответствии со сроком, который Ульдиссиан обозначил эдиремам. С такой быстротой бескрайние джунгли до них не преодолевал никто. Так утверждали Томо с Сароном и многие прочие тораджане… и Ульдиссиан не видел резонов сомневаться в их правоте.

Отсюда, издалека, Хашир выглядел вдвое меньше Тораджи, однако Ульдиссиан чувствовал: захват здешнего храма окажется во сто крат тяжелее. Тем не менее, ненужного кровопролития он надеялся избежать… если такое вообще возможно.

– Я хочу войти в город мирно, – сказал он Серентии и остальным. – Пусть здесь, как и в Торадже, увидят: мы не чиним зла тем, кто не желает зла нам. Это главное.

– В Церкви Трех знают, что мы идем сюда. И времени на обработку горожан у них было довольно. Возможно, жители города настроены против нас, – заметила дочь торговца. – И встретить нас могут вовсе не так любезно, как тораджане.

Ром и еще полдюжины человек согласно закивали, но в принятом решении Ульдиссиан остался тверд.

– Мы – не Церковь Трех и не Собор Света. Покажем Хаширу, что безоружны… но, если возникнет надобность, вооружимся.

Большей части приверженцев Ульдиссиан велел ждать в джунглях – там, где их не смогут заметить из окружающих город селений. С собой он взял всего пятьдесят человек, включая сюда Серентию с Томо, а Рома, доверяя раскаявшемуся разбойнику более всех остальных, оставил за старшего.

Ром, как и всякий раз, когда Ульдиссиан проявлял к нему такое доверие, пал на колени, схватил его за руки, коснулся Ульдиссиановых пальцев лбом.

– Мастер Ульдиссиан, – прослезившись, пообещал партанец, – я тебя не подведу. Ни за что. Кто, как не ты, спас меня от меня самого? Более дорогого подарка я в жизни не получал.

– Все полученное ты вполне заслужил, – ответил Ульдиссиан, поднимая партанца с колен. – Если к утру не вернемся… что делать, тебе известно.

Ром стиснул зубы и крепко сжал кулаки.

– Вернетесь, мастер Ульдиссиан! Непременно вернетесь…

Эх, если б и Ульдиссиан был столь же уверен в себе! Чем ближе подходили они к Хаширу, тем сильнее ему хотелось оставить Серентию с остальными в джунглях, а в город отправиться одному. Уж тогда-то, если в Хашире вправду затевается нечто дурное, никто из них не угодит в западню вместе с ним.

Однако Ульдиссиан понимал, что Серентия нипочем не согласится остаться в тылу, да и прочие эдиремы, кстати заметить, не отпустят его навстречу опасности одного, без присмотра. Соратники пеклись о нем в той же мере, что и он о них, пусть даже он, Ульдиссиан, намного сильнее их всех, вместе взятых.

Всех, вместе взятых, кроме, пожалуй, Серентии. К тому времени, как они достигли окрестностей Хашира, Кирова дочь действительно стала его правой рукой. Слово ее уважали почти так же, как и его собственное. Ее советы сделались для него бесценны… как и она сама.

Вот потому-то минувшей ночью, накануне прихода в Хашир, он, наконец, и поддался связавшим их чувствам.

Даже тень друга, Ахилия, удержать его не смогла. Слияние их длилось долго, как будто оба со всем накопленным пылом наверстывали упущенное и в то же время наслаждались обретенным. Вдобавок, Серентию Ульдиссиан знал с давних-предавних пор, и это особенно согревало душу – ведь больше ничего столь же привычного и знакомого в его жизни не осталось.

Теперь же он вел свой невеликий отряд к городским воротам, а Серентия шла с ним рядом. Согласно Ульдиссианову замыслу, половину отобранных составляли партанцы, половину же – тораджане. Хашири (так, по словам Томо, назывались местные жители) взирали на светлокожих путников едва ли не с благоговением: возможно, «асценийцев» многие видели впервые за всю свою жизнь.

Доводилось ли прежде видеть светлокожих людей стражам, что несли караул у арки ворот, сказать было затруднительно: едва заметив приближавшихся путников, те подобрались, насторожились. Жизнь у ворот бурлила ключом, в обе стороны катили запряженные волами телеги, тянулись пешие паломники в долгополых одеждах, неспешно ехали верхом пышно разряженные купцы, и это лишь малая толика самых разных людей, попавшихся Ульдиссиану на глаза! Каждого, пересекавшего границу города, стражи окидывали быстрым, однако пристальным взглядом, а один, в шлеме с плюмажем – по всей видимости, начальник караула – не сводил глаз с иноземцев, но не сказал ни слова, пока отряд не приблизился к самым воротам Хашира.

– Товары на рынок несете? – спросил он, хотя прекрасно мог видеть, что никаких товаров путники при себе не несут.

Ульдиссиан ответил за всех, отрицательно покачав головой, и тогда начальник караула еще раз оглядел каждого.

– Значит, паломники, – решил он. – Где твой родной город, асцениец?

– Я из деревушки под названием Серам. А те, кто со мной, частью из города, называемого Партой, частью же из Тораджи.

– Тораджан, асцениец, я и сам узнаю, – буркнул начальник караула. – А вот Парта с Серамом… такие селения мне неизвестны.

Поразмыслив, он, наконец, пожал плечами.

– Блюдите законы, и Хашир примет вас с радостью.

– Благодарим и чтим гостеприимный Хашир, – откликнулся Ульдиссиан, выучившийся этому ответу от Томо: у жителей нижних земель, как между собой называли местных партанцы, было в обычае по прибытии благодарить новый город.

Обнаружив, что этот обычай ему известен, стражники утратили толику первоначальной твердокаменности, а начальник караула махнул рукой, пропуская пришельцев через ворота.

Хашир оказался выстроен на тот же манер, что и Тораджа. Мало этого, Ульдиссиану рассказывали, будто последний, величайший из близлежащих городов, был основан выходцами из первого. Именно они, хаширские землепроходцы, построившие Тораджу, и нарекли ее в честь одного из легендарных героев нижних земель, а позже шутница-судьба распорядилась так, что Тораджа при всей своей отдаленности переросла породивший ее городок.

Вдоль здешних улиц тоже тянулись ряды деревьев, только в их кронах не скакали с ветки на ветку зверушки, которых так почитали в Торадже. Здесь густую листву облюбовали бесчисленные стаи разноцветных птиц, причем некоторые из сих пернатых созданий казались диковинкой даже землякам Томо.

– Говорят, у хашири заведено привозить домой любых дивных птиц, какие ни подвернутся под руку в странствиях, чтобы украшать ими небо над родным городом, – пояснил тораджанин, во все глаза глядя вокруг. – Я-то всю жизнь считал это пустой похвальбой: дескать, обидно Хаширу прозябать в тени великой Тораджи, вот и хвастают… но таких чудес не ожидал! Видишь вон ту?

Да, хаширские птицы, следовало признать, украшали город, точно огромный, живой цветастый ковер, однако их несмолкающий гомон, не говоря уж о невероятном множестве помета, роняемого вниз на лету, особого восхищения Ульдиссиану не внушал. Скорее, все это вселяло в сердце тоску по негромкому сольному пению крылатых обитателей родных лесов.

Хашири, в свою очередь, без устали дивились на чужаков, причем особенно среди них выделяли Серентию. Охваченный легкой ревностью, Ульдиссиан тут же смирил сие чувство, однако нет-нет да поглядывал, не вздумается ли кому познакомиться с нею поближе.

Одевались хашири точно так же, как и тораджане, разве что многие носили на поясе серебряные кушаки, а выходцы из высших каст – еще и серебряные кольца в носу. Попадались навстречу отряду и прочие путешественники, а среди них – несколько желтолицых купцов с восточных окраин Кеджана. Узкие глаза и непроницаемость лиц придавали им немалое сходство с кошками. Партанцев их вид особенно завораживал, да и тораджане взирали на них отнюдь не без интереса.

Покровителем города считался король джунглей, лев. Его стилизованные изображения украшали множество колонн и надвратных арок. Ваятели наделили львов диким оскалом, отчего они живо напоминали Ульдиссиану демонов, хотя этим каменным существам, наоборот, вменялось в обязанность охранять от таковых горожан.

Но вот впереди показалось нечто, разом заставившее Ульдиссиана забыть обо всех хаширских диковинах.

Над округлыми куполами домов замаячили знакомые трехстенные башни. Храм Церкви Трех…

Ульдиссиану хотелось отправиться прямо туда, но нападение на храм лишь оттолкнуло бы от него горожан, по всей видимости, до сих пор ничего дурного о них не слыхавших. Последнее означало, что получившееся в Торадже вполне может привести к успеху и здесь.

Рынок раскинулся на овальной площади, делившей напополам самую оживленную из городских улиц. По обе ее стороны вдохновенно бурлили, шипели струи фонтанов. Всю площадь заполняли шатры да повозки торговцев, а выставленные на продажу диковины даже на время отвлекли мысли Ульдиссиана от храма.

И вот, наконец, он обнаружил то, что искал. Посреди рынка возвышалось нечто вроде каменного помоста, предназначенного для публичных собраний, ну а сейчас занятого полудюжиной самозваных пророков, проповедовавших для всех, кто пожелает их слушать. Надо заметить, слушатели к ним толпами не валили: кое-кто из ораторов и вовсе скучал в одиночестве.

– Вон там, справа, – сказал Ульдиссиан спутникам. – Там наше место и будет.

Его появление заставило замолчать даже некоторых из оборванцев-ораторов, хотя Ульдиссиан был уверен: причиной тому – всего-навсего его бледная кожа. Одному он учтиво кивнул, но в ответ был вознагражден глумливой ухмылкой.

Эдиремы встали по местам, в порядке, определенном Ульдиссианом заранее. Несколькие (в том числе и Серентия) остались при нем, а остальные, для затравки, изобразили слушателей. Последнему Ульдиссиан научился в Торадже, узнав, что многие из проповедников втайне содержат целые когорты «новообращенных», дабы те, изображая «толпу», привлекали внимание любопытствующих. Никакого обмана со своей стороны он в этом не видел: в конце концов, эдиремы – вправду истинно верующие, что примкнули к нему, послушав его прежние речи.

Не успел он откашляться, как двое-трое местных подтянулись поближе – несомненно, попросту привлеченные его иноземным обликом. Ну что ж, Ульдиссиан был и на это согласен. Точно так же вышло в Торадже и с Томо, и с его двоюродным братом, и многими из остальных.

– Имя мое – Ульдиссиан, – начал он, при помощи дара прибавив голосу силы.

Множество лиц со всех сторон повернулись к нему. Говорил Ульдиссиан ровно, по-дружески, как простой человек с простыми людьми. Он знал: в его случае людей привлекает, скорее, он сам, чем его ораторское мастерство.

– Имя мое – Ульдиссиан, а прошу я всего-навсего послушать меня минуту-другую.

Еще двое-трое хашири придвинулись к нему ближе. Изображавшие публику эдиремы украдкой расступились, чтоб местные лучше видели Ульдиссиана. По мере появления новых и новых слушателей, его сторонники отступали назад. Им предстояло говорить с собравшимися лишь в том случае, если те о чем-нибудь спросят. Ульдиссиану хотелось, чтоб всякий, кто решит принять дар, принимал его лишь от него лично.

Для начала он рассказал людям о своей простой жизни, жизни равного любому из них. Еще до того, как речь зашла об открытой в себе внутренней силе (но, разумеется, без подробностей, касающихся Лилит), количество слушателей превысило численность его отряда, и на том приток новых отнюдь не иссяк. Улыбка бросившей на него взгляд Серентии заметно прибавила уверенности в себе. Похоже, Хашир обещал оказаться таким же, как Парта – обителью благосклонности, а не ненависти и страха.

Совсем не похожим на утраченный навсегда Серам.

Теперь собравшиеся на рынке люди принадлежали ему почти целиком. Вглядевшись в их лица, Ульдиссиан обнаружил, что многие уже готовы узнать о сокрытом в их душах даре. Вдобавок, наскоро прощупав толпу, он не почувствовал поблизости ни враждебности, ни коварства. Сын Диомеда ждал, что хоть один служитель Церкви Трех среди слушателей да найдется, однако не тут-то было. «Наверное, заперлись в храме, к битве готовятся», – подумал он.

Ну что ж, если так, ждать им осталось недолго.

Почти вся деятельность на рынке приостановилась. Прочие проповедники давным-давно замолчали, а по крайней мере один из них присоединился к Ульдиссиановым слушателям и внимал ему с той же увлеченностью, что и стоявшие рядом.

Приблизившись к завершению речи, Ульдиссиан сотворил над собою мерцающий огонек. Толпа дружно ахнула. Огонек он тут же развеял, но мысль свою подчеркнул нагляднее некуда. Все видели: то, о чем он рассказывает – не выдумки и не трюкачество. Да, волшебство, но волшебство, по его же словам, доступное каждому из присутствующих, если только как следует приглядеться к себе самому.

Городские стражи, поначалу патрулировавшие рынок, теперь стояли в задних рядах слушателей и наблюдали за происходящим с показным равнодушием, однако Ульдиссиан явственно видел: по крайней мере, двоих проняло. Прочие попросту несли службу и ничем ему не угрожали. Служители Церкви Трех тоже не объявлялись, сколько их ни ищи.

Под конец Ульдиссиан, как обычно, предложил всем желающим убедиться, чего они способны достичь. Слушатели, согласно его ожиданиям, притихли, заколебались, но вскоре из толпы вперед выступила первая из самых храбрых – юная девушка с наполовину прикрытым вуалью лицом. Стоило Ульдиссиану проделать все то же самое, что много раз проделывал он в Парте, а после – в Торадже, девушка, нимало не удивив его, разом все поняла и радостно ахнула. Видя этакий поворот, стоявшие в первых рядах хлынули к помосту гурьбой. Эдиремы, оставшиеся с Ульдиссианом, выдвинулись вперед, дабы навести хоть некое подобие порядка, но, невзирая на это, к Диомедову сыну потянулось великое множество рук: теперь-то каждому из желающих хотелось стать следующим.

«Все они представляют это по-разному, – думал Ульдиссиан, выбирая второго, – но как только дар пробудится, увидят одно и то же. Никто, ни один не сочтет его возможностью возвыситься над другими».

Подобными размышлениями он задавался уже не раз. Отчего так выходит? Не потому ли, что весть получена от него? А будь на его месте кто-либо вроде Малика, эдиремы стали бы силой, охотно принявшей нечестивую веру Церкви?

Нет, в это Ульдиссиан поверить не мог. Приветствуя стоявшего напротив, он не чувствовал в нем ни крупицы зла. Нет, разумеется, присущий им дар не подвержен никакой порче!

И все же Лилит, Малик и Люцион полагали иначе…

Толпа разрасталась. Внезапно Ульдиссиан обнаружил, что больше не может сосредоточиться ни на чем, кроме принимающих дар. Очевидно, вести о нем разлетелись по всему городу: народу перед ним собралось куда больше, чем было на рыночной площади в минуту его появления. С такой охотой его не принимали даже партанцы. В Парте для этого потребовалось исцелить хворого мальчика, в Торадже – куда как большее, а вот хашири… казалось, горожане только и ждали его прихода!

Старательно сохраняя видимое спокойствие, Ульдиссиан вновь наскоро прощупал толпу – от чего, занятый множеством новообращенных, на какое-то время отвлекся.

На сей раз они обнаружились тут же, смешавшиеся с толпой в числе прочих новоприбывших. Похоже, все это время они дожидались, пока внимание Диомедова сына не окажется на пределе, и вот, дождались.

Мироблюстители…

Без форменных одеяний они ничем не выделялись среди остальных горожан. Опять, опять Ульдиссиан переоценил свои силы! Подзадорил, подтолкнул Церковь Трех, и вот враг послушно взялся за дело.

Однако подвести убийц к цели еще не значило добиться успеха. Первых трех Ульдиссиан почуял в толпе немедля, вот только, прощупав их на предмет оружия, не нашел ничего. Уж не надеются ли они его задушить? Зачем посылать безоружных против того, кто одолеет их без труда?

Или… а одолеет ли? Нанеси он удар, все будет выглядеть так, будто он напал на обычных паломников…

Между тем позади первых трех появились двое других. Пятеро… и намеренья их до сих пор неясны. Все что есть сил проталкиваются к нему, хотя должны бы предполагать, что каждый уже замечен. Чего Церковь Трех надеется этим достичь?

И тут Ульдиссиану все сделалось ясно.

Отпрянув прочь от охваченных нетерпением просителей, он оглянулся, нащупал мыслью Серентию.

Серентия оказалась неподалеку, но не одна. Стоявшие рядом, маленькая девчушка и седовласый старик, держали ее за руки с двух сторон. Очевидно, Серентия собиралась подвести обоих к нему, однако, судя по недоумению на лице, почувствовала нечто неладное.

Непревзойденной остроты чутье Ульдиссиана сразу же подсказало: да, дело очень и очень скверно. Уж он-то прекрасно видел, что за чудовища скрываются под обличьем самых обыкновенных, столь безобидных, столь слабых на вид в сравнении с ними самими, девочки и старика.

Морлу!

Ульдиссиан рванулся к Серентии, сила его вскипела, готовясь обрушиться на прячущихся за чужими личинами тварей.

Однако морлу в тот же миг исчезли, как не бывало… а с ними исчезла без следа и Серентия.