— Да.

Короткое словечко упало в полумрак комнаты и растаяло в нём. Наступило молчание. Тинниман-Юбочник наверняка назвал бы его драматичным или даже трагическим, но Далра и Аштаркам слишком давно и слишком хорошо друг друга знали. Никто из них не собирался извиняться за то, что он такой, какой есть, никто не прогнулся бы под другого, а значит и говорить было не о чем. Просто двое грустят перед долгой разлукой.

— Ладно, — усмехнулся в конце концов Аштаркам, — по крайней мере, ты в этот раз не вляпалась ни во что совсем уж безумное. И то хлеб.

Далра рассмеялась.

— Что верно, то верно. Полагаю, остаток дней я могу провести у тебя?

— Эй, остаток дней ты должна провести у меня! Иначе я начну ревновать. И не вздумай за это время снова вляпаться.

— Во что?

Аштаркам шутливо нахмурился:

— Да откуда мне знать? Например, в вызволение этой девочки, как там её, Джамины? Вдруг она тоже твоя подружка?

Далра закатила глаза:

— У меня не так много подруг, по крайней мере, здесь. Успокойся, Аш. Я уже получила от семейства Хафесты всё, что мне было нужно. Джамина меня не интересует.

— Хорошо, — Аштаркам улыбался, но глаза смотрели очень серьёзно. Далра удивлённо подняла голову:

— Что-то стряслось?

— Не что-то, — бывший жрец хмыкнул. — Кто-то. Кажется, я понял, чем Скорпион заинтересован. Точнее, кем.

— Серьёзно? — Далра отставила тарелку с пирожными. — Но что между ними общего?

— Понятия не имею.

— Благороднорожденная девица и бандит из Гадюшника?

— Я знаю немало таких историй, — пожал плечами Аштаркам. — Девицы читают дешёвые книжонки, где каждый первый оборванец — принц или на худой конец сын наместника, а затем влюбляются в смазливых мерзавцев с хорошо подвешенными языками. Как правило, все эти романы заканчиваются паршиво.

— Для девиц или для мерзавцев? — ухмыльнулась Далра.

— Как правило, для девиц, — Аштаркам отвечал достаточно серьёзно. — Но и у мерзавцев тоже могут случиться проблемы. У девиц, знаешь ли, имеется родня, которой очень не нравится, когда какой-то паршивый хлыщ лишает их дочь выгодного замужества, а их самих — доброго имени. Ну или лишает дочь имени, а семью — выгод от замужества, тут уж по-разному бывает.

Далра вздохнула. Аштаркам понимающе кивнул:

— Бывает и как у Амираны. Но редко. Такие сволочи не каждой дурной девице в родители достаются.

— Кстати, о сволочах, — встрепенулась Далра. — Я кое-чего тебе не сказала…

Аштаркам тихонько вздохнул. Как правило, такое вступление предвещало очередные неприятности.

* * *

Кайл рычал, расхаживая туда-сюда по своей комнате в «Пьяном черепе», точно дикий зверь по клетке — и сломал бы прутья, да непонятно, как подступиться.

Эта девчонка! Он поверил ей, подумать только, поддался её чарам, точно наивный благороднорожденный, ни разу в жизни не видавший женского предательства! Как глупо, как безбожно глупо… И ведь он действительно желал ей помочь!

Ну ничего, теперь она либо сгниёт в тюрьме, либо её казнят на площади перед дворцом Правителя. И он, Кайл, отпразднует её смерть, заказав самое вкусное вино, самые изысканные яства! Но сначала сходит посмотреть на казнь. Поглядит, как искажается красивое личико при приближении смерти…

В груди неприятно заныло, и Скорпион вполголоса выругался.

— Но почему, Джамина? — хотелось спросить зло, а получилось неимоверно тоскливо, Кайл даже сам скривился, но всё же повторил: — Почему? Зачем было обманывать? Разве я бы осудил? Разве я не говорил, что помогу в любом случае?

Ответа, разумеется, не последовало: Джамина сейчас сидела в тюремной клетке, и слышать Кайла ну никак не могла. Скорпион с досадой стукнул кулаком по пушистому ковру, украшавшему стену, пнул резной сундук, в котором хранил одежду, и немного успокоился. Заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, свалился на кушетку и затих, подложив руки под голову и уставившись в потолок.

Что ж, любовь и впрямь творит с людьми странные вещи, следует это признать. Поэтому, возможно, нынешнее положение дел к лучшему. Ну да, разбогатеть не вышло, зато и голову не потерял. Можно сказать, судьба вовремя остановила от падения в самую дурацкую из ловушек, которую когда-либо выдумывали боги. Вон, Эйнар из хорошего воина скоро превратится в девичью подстилку. Само собой, его дело, и Кайл мешать не собирается, но всё же хорошо, что сам он не очутился на месте Эйнара. А ведь был близок.

Немного жаль, конечно, что теперь никогда не узнать, почему Джамина убила Советника Амбиогла. Ну и демоны преисподней со всей этой историей! Можно подумать, на свете мало того, чего Кайл не знает! Во многих знаниях много печалей, или как там Далра говорила. Собственно, вот и Далра тоже… Аштаркам обезумел из-за девчонки, подумать только! Нет уж, Кайл Скорпион в такую западню не попадёт ни за что.

За этими раздумьями его и застала сказительница, постучавшаяся в дверь спросить, пойдёт ли Скорпион прощаться с Эйнаром. Кайл, обрадованный тем, что можно с лёгкой душой забыть о Джамине, радостно согласился — по мнению Далры, как-то даже чересчур радостно. Впрочем, своё мнение сказительница благоразумно оставила при себе, посчитав, что со временем всё само собой разъяснится.

Прощание вышло сумбурным, но лёгким — с улыбками, похлопыванием друг друга по плечам и спине, обещаниями когда-нибудь обязательно встретиться вновь и напиться так, что и земля, и небеса вздрогнут… Всё шло хорошо, пока Эйнар не упомянул Джамину.

— Мне нет дела до этой девицы, — холодно обрезал Кайл. Все посмотрели на него удивлённо, он криво усмехнулся, заметив удивление собравшихся, но больше ничего не сказал. Далра пожала плечами:

— Да скоро никому уже не будет до неё дела. Просто Рани печалится о том, как ловко её отец обвёл всех вокруг пальца, подставив старшую дочь Амбиогла.

На секунду Кайлу показалось, что он ослеп и оглох. Затем звуки и цвета вернулись, став в тысячу раз ярче.

— Подставив? — услышал он свой собственный голос, равнодушный и пустой. Далра кивнула, а Эйнар со вздохом покачал головой:

— Амирана очень переживает. Её отец — он… сумел подослать убийцу к Советнику Амбиоглу, а потом обвинил во всём эту девушку, Джамину. Амирана случайно подслушала его разговор с настоящим убийцей. Теперь она не знает, что делать. С одной стороны, хочет помочь девушке, с другой же — это означает выступить против собственной семьи.

— Я посоветовала ей всё забыть и счастливо жить с Эйнаром, — обронила Далра. — Видят боги, Рани это заслужила.

— Заслужила? — Кайл чувствовал, как все взгляды устремляются на него, но ничего не мог с собой поделать. — А что же тогда заслужила Джамина?

Далра пожала плечами:

— Увы, но смертную казнь. Ты же понимаешь…

— Не понимаю, — обрезал Кайл, а затем очень мягко — так мягко, как только мог, — добавил:

— Вы же все у меня немножечко в долгу, верно? Я хотел бы… получить возмещение.

* * *

Падашерская тюрьма представляла собой огромное здание с рядами стальных и деревянных клеток, прислонённых друг к другу и разделённых широкими проходами — достаточными для того, чтобы надзиратели могли спокойно пройти по центру коридора. В каждой клетке имелся тощий тюфяк, набитый гнилой соломой, и тщательно закреплённый грубый горшок с крышкой, куда заключённые справляли естественные нужды. Время от времени надзиратели, грохоча ключами, заменяли горшки, но делали это не слишком часто.

Окон в стенах не было. Тусклый свет лился из нескольких отверстий под самым потолком, но там, наверху, находились помещения стражников, а потому свет не гас ни днём, ни ночью. Создатели тюрьмы не слишком-то заботились об удобстве заключённых, хотя всё же учли, что со временем множество немытых тел начнёт немилосердно вонять — и потому провели какую-никакую вентиляцию. В результате великое множество народу простыло, поскольку по зданию гуляли вечные сквозняки, и почти из каждой клетки слышались чихание или надсадный кашель. Но вот это тюремную администрацию ни капли не волновало. Равно как и крысы, вальяжно расхаживающие по тюрьме и время от времени нападающие на ослабевших заключённых. Одним человеком больше, одним меньше — кому есть до этого дело? Умрут эти — подвезут новеньких. Кого б хорошего, а преступников в Падашере всегда хватало!

Джамина потеряла счёт часам — или дням? Время в тюрьме шло совершенно не так, как на воле. Его измеряли от кормёжки до кормёжки, и вскорости девушка окончательно запуталась в том, сколько именно раз мрачный одутловатый надзиратель приносил ей миску с неприятной на вид и на запах бурдой. Еду полагалось выхлебать прямо из выщербленной посуды — никаких столовых приборов арестантам не выдавали.

Сначала девушка пыталась не есть, но вскорости обнаружила, что пальцы сами тянутся к миске. Желудок скручивало до рези, перед глазами плавали разноцветные круги. Зажав нос левой рукой, правой Джамина поднесла миску к губам и сделала первый глоток. Её немедленно вырвало. Подавив следующий прилив тошноты, девушка упорно глотала едва тёплое варево и кое-как опорожнила посудину. Следующие разы дались намного легче, и Джамина с ужасом осознала: она привыкает. Привыкает к тюремному распорядку, к сальным взглядам из соседних клеток, к двусмысленным (а иногда и совсем недвусмысленным) шуточкам и насмешкам… Всё верно: она — райская пташка, залетевшая в эти подземелья волею случая, и здешние обитатели не могли просто оставить её в покое. Повезло ещё, что ей, как единственной здесь женщине, полагалась отдельная клетка: пускай крохотная, пускай абсолютно просматриваемая со всех сторон, зато без сокамерников и с краю, возле самой стены. Джамина быстро научилась не подходить туда, где её ждали потные и жадные мужские руки, измазанные тюремной грязью. И пусть от стены веяло сыростью, но девушка упорно держалась возле неё. Если заболеет — неважно; неважно даже, если придётся умереть. Всё равно Джамина проиграла, оставалось лишь смириться.

Некоторую неловкость девушка испытывала, лишь справляя нужду, но полагала, что вскорости привыкнет и к этому. Её-то уж точно никто не стеснялся!

Поначалу Джамина ждала, что к ней придут дознаватели, начнут допрашивать, возможно, даже пытать… Но время шло, одна кормёжка следовала за другой, а никто не являлся, и стало ясно: её уже осудили, оставалось лишь дождаться казни. Никому не интересно то, что произошло на самом деле. Разумеется, в этом чувствовалась рука Джехханы, договорившейся с роднёй. Тюремщики и дознаватели, небось, считают, что оказывают этим услугу дочери Амбиогла, избавляя её от лишних страданий!

Так что, когда толстый надзиратель, гремя ключами, освободил её из клетки, набросил на шею кожаный шнур и повёл куда-то, Джамина испытала лишь усталое облегчение. Наконец-то всё закончится, и она встретится с отцом в царстве Умбарта! Конечно, советник Амбиогл будет недоволен дочерью, проигравшей войну с убийцами, но сильно ругать вряд ли станет. Он и сам, честно скажем, свою битву проиграл.

Пока девушка шла за охранником, стараясь держаться строго по центру коридора, со всех сторон бесновались заключённые. Кто-то пытался обратить на себя внимание, осыпая Джамину насмешками и оскорблениями, кто-то выкрикивал сальные шуточки, а некоторые с разбегу бросались на прутья так, что клетки тряслись. Это было сущее безумие, которое пробрало даже надзирателя: пару раз он щёлкнул кнутом, осаживая особо разбушевавшихся узников. Девушка ёжилась: она-то думала, что уже свыклась со здешними обычаями, но нет, тюрьма всё ещё могла её удивить, и осознание этого наполняло душу ледяным холодом. «Ничего, — утешала себя Джамина, — сейчас меня казнят, и больше я никогда и ничего не почувствую. Как же хорошо!» Помогало, честно говоря, слабо: Джамине хотелось жить, хотелось вернуть прежнее счастье и покой. Хотелось, чтобы всё стало, как прежде: улыбался светло отец, Имида радовалась пустячным подаркам, вечерами семья собиралась за ужином и обсуждала прошедший день…

Всё это осталось в прошлом, оказалось фальшью, пустышкой, яркой стекляшкой, выставленной напоказ в витрине, чтобы заманить простаков. Джамина прекрасно понимала, насколько оставшаяся в памяти картинка не соответствует действительности. Но всё равно готова была пожертвовать целым миром, лишь бы вновь оказаться в этой сладкой лжи, запутаться в ней и никогда не возвращаться в холодную и злую реальность.

Пускай отец даже выдаст её замуж, пускай! Это можно пережить. Советник Амбиогл вряд ли подберёт любимой дочери плохого мужа, а даже если и так — всё равно она сможет видеться с родными ей людьми и не будет знать…

Не будет знать, кто на самом деле разрушил её счастливый мир.

Это знание… она так его желала, так долго к нему шла! И вот теперь ей всё известно — и что же? Вместо хотя бы слабенького отголоска радости — мёртвая пустота. Даже для боли или гнева места в сердце не осталось.

Ладно, сказала самой себе Джамина, довольно. Хватит раскисать. Если в этой жизни ей осталось лишь достойно умереть — значит, следует умереть достойно, как и положено дочери Амбиогла и женщине, обвинённой без вины. Боги увидят её смерть и покарают тех, кто на самом деле виновен.

Джамина решительно выпрямила спину и заглушила в голове слабенький голосок, твердивший, что её смерть на самом деле ничего не изменит, и виновные продолжат процветать и радоваться жизни. Даже если так — всё равно никто не посмеет сказать, что дочь Амбиогла умерла, скуля и извиваясь, умоляя о пощаде!

Хотя, если честно, она была почти готова умолять.

Совсем недавно Кайл Скорпион сказал ей: «Нет ничего чудовищного в том, чтобы просто хотеть жить». Теперь Джамина очень хорошо понимала, что бандит имел в виду. Ничего особенного, просто жизнь — ходить, дышать, любоваться небом и городскими пейзажами, — но когда у тебя это отнимают, наконец-то осознаёшь, насколько всё это было для тебя ценным.

О Кайле Джамина вспоминала редко. Что ей тот разбойник? Чем он сумеет помочь? Наверняка он тоже забыл о ней, раз уж дельце не выгорело. В мире Кайла Скорпиона каждый сам за себя. Он сам так говорил. А что они в конце концов поладили — ну, будем честными, Джамина всё это время держала камень за пазухой, так кто осмелится утверждать, что бандит не делал того же самого? И хорошо, если камень был один, а не целая пригоршня!