— Я… пытаюсь. Мне страшно, — девушка осеклась, но слова уже вылетели из её уст. Сейчас Джамина как никогда напоминала обиженного ребёнка. Скорпион мрачно напомнил себе обо всех проделках «малютки». Страшно ей, ну да! Лжёт, как дышит. Ей нельзя доверять ни в чём. Но… можно пойти на небольшие уступки.

— Мне не хочется… причинять тебе боль. Не обольщайся: если надумаешь сопротивляться, то я не стану колебаться ни одного удара сердца. Но повторяю — я так не хочу. И потому сделаю тебе предложение. Если сейчас всё пройдёт… благополучно и по доброй воле, то получишь подарок.

— Ты покупаешь меня? — Джамина не верила собственным ушам. — Но что ты можешь мне дать? Это смешно!

— Значит, посмеёшься, — Кайл сжал обеими ладонями голову девушки и взглянул в испуганно-мятежные глаза. — Я убийца, так что я могу тебе подарить? Только смерть твоего врага. Хочешь, я убью для тебя Куддара? Бесплатно. Так, как ты пожелаешь — медленно, мучительно, растягивая агонию на часы или мгновенно, так, чтобы он вдохнул и уже не выдохнул… Ну? Хочешь такой подарок? Я стану твоим мужем, а до свадьбы буду твоим любовником, это уже решено, и тебе никуда не деться. Но я готов заплатить. Ты примешь такой выкуп за свою девственность?

— Ты серьёзен? — во взгляде девушки мешались недоверие и надежда. Кайл мрачно усмехнулся:

— Разумеется. Одним трупом больше, одним меньше… Зачем бы мне лгать?

Джамина могла бы назвать сразу несколько поводов для лжи, но слишком устала от этой ночи, тянущейся, казалось, бесконечно, от борьбы с этим человеком, от собственного страха… Пусть же всё идёт, как идёт. Она проиграла, это очевидно, так стоит ли зря тратить последние силы? Можно ведь… можно выйти за него, даже родить ему ребёнка, а там никто не подумает спрашивать у вдовы, девственна ли она!

А если этот мерзавец убьёт Куддара, то Джамина тем более не станет плакать! Пусть же пауки пожрут друг друга, а она постоит над схваткой. Да, это самое разумное.

— Хорошо. Ты прав. Такая цена и впрямь… приемлема. Развяжи меня — и я сделаю всё, что ты скажешь. Только… — Джамина запнулась. — Я, конечно, слыхала, как это делается, но сама…

— Расслабься, — Кайл неуловимым движением выхватил нож, и не успела девушка испугаться, как верёвки уже упали с её запястий. — Ночи сейчас длинные, времени на… учёбу хватит. Выпьешь со мной?

Джамина послушно кивнула. Теперь, когда решение было принято, на душе стало легче. Да, сейчас придётся быть послушной, вытерпеть прикосновения грязного бандита, исполнить любые его прихоти — но время для мести обязательно настанет. Отец говорил, что его любимой дочери никогда не хватало терпения — что ж, самое время научиться с милой улыбкой терпеть превратности судьбы. И ждать, да, ждать удобного момента.

Она дождётся. Никто не посмеет безнаказанно оскорблять дочь Амбиогла!

«Отец, всё это — ради тебя. Ради нашего дома, его безопасности. Пускай ты мёртв, но я сберегу твоё наследство!»

Кайл тем временем разливал вино по бокалам. Затем, скептически поглядев на пленницу, покачал головой:

— Нет, в руки я тебе ничего не дам. Они затекли. Давай-ка я их разомну. А чтоб выпивка зря не пропадала, сыграем в одну игру: девушка будет пить из губ мужчины. Знаешь такой способ?

— Нет… — по спине девушки прошла волна озноба, сменившаяся жаром. Щёки её покраснели, а глаза широко распахнулись.

Джамина знала, что сейчас ей следует смущаться. Но ведь она уже согласилась исполнить любую фантазию этого мужчины! И если вдруг удастся сделать так, чтобы не было больно или противно…

Пока противно не было. Было любопытно.

— Аристократка, — притворно вздохнул Кайл. — И чему вас только учат? Впрочем, не отвечай, сам знаю: жить в рамках правил. Оч-чень строгих. Ну не гляди ты так! Ещё один невинный, беспомощный взгляд — и я размякну. Упаду тебе в ноги, резко поглупею, стану молить о пощаде… О любви чего-нибудь сочиню.

Внезапно Джамине стало смешно. Вот ведь история — сейчас её лишит девственности, а с нею и надежд на сколько-нибудь приличное замужество человек из отребья, с которым и на одной-то улице зазорно находиться… Но хочется не плакать, а смеяться, и ничего с этим не поделаешь!

Наверное, на путь порока становятся именно так.

— Врёшь ты всё, — фыркнула она прямо в лицо Кайлу.

Скорпион на миг прекратил массировать изящные руки.

— Насчёт вина — чистая правда. Что ж, давай попробуем…

* * *

Такого наплыва посетителей «Трещина» не помнила давно. Наверное, с предыдущего визита Далры в Падашер. Добропорядочные обыватели смешались с портовыми грузчиками и загулявшими матросами, в толпе мелькали лохмотья обитателей Гадюшника и сшитые по последней моде наряды аристократов. Все желающие не поместились в общий зал, и у специально нанятых на эту ночь вышибал к утру наверняка должны были заболеть кулаки — слишком многие не смогли принять того, что их не впустят.

Слуги сбились с ног, подавая выпивку и съестное. В углу скучали разряженные в пух и прах шлюхи — их время наступит позже, когда сказительница уйдёт на перерыв.

Далра появилась, как обычно, через час после заката. Старый ритуал, сложившийся ещё в первый её приезд. Толпа встретила её рёвом и свистом, но тут же послушно затихла, стоило женщине приложить палец к губам, призывая к тишине.

— Рассказывают, что один купец обожал свою красавицу-жену…

Часы летели, одна история сменяла другую. Купец благополучно убедился в верности жены, а жестокий правитель, пытавшийся разлучить влюблённых, как и полагается, был посрамлён. Далее последовала леденящая кровь байка о разбойнике, повстречавшем призрак когда-то убитой им девушки, а затем — длинная волшебная сказка, где друзья-герои сражались с демонами, решившими погубить их город. Гостиница то взрывалась раскатами многоголосого хохота, то на глазах у особо впечатлительных посетителей появлялись слёзы, а то вдруг как-то само собой вспоминалось, что на дворе — глухая ночь, и у тех, кто бродит по ночным пустырям, острые зубы… Лишь когда первые лучи Хольтара, Дарителя жизни, позолотили тёмное небо, сказительница с утомлённой улыбкой попросила у слушателей пощады. Люди словно очнулись от волшебного сна: зашумели, задвигались, заговорили все разом… Вместительная миска в очередной раз пошла по кругу и вернулась, заполненная монетами до краёв. Напоследок побаловав публику фривольной побасенкой о дворнике и трёх красавицах, Далра устало потёрла глаза и откинулась на спинку высокого стула. Что ж, ночь удалась. И заработать тоже получилось немало.

Глядя, как толпа постепенно и неохотно редеет, женщина мягко улыбалась. Люди всегда одинаковы — когда им даёшь что-либо редко и неохотно, то в их глазах полученное приобретает необычайную ценность. Даже если это сказки, которые каждый может выдумать и сам.

Необычная возня у входа привлекла её внимание. Кто-то упрямо пытался выгрести против течения — что было нелегко, но смельчак упорно протискивался через толпу по направлению к нескольким бочкам, заменявшим сказительнице сцену. Спустя миг глаза Далры блеснули узнаванием, и она махнула рукой, подзывая старого знакомца. Вышибалы, пытавшиеся уговорить странного посетителя убраться подобру-поздорову, прекратили свой тяжкий (и тщетный) труд, а парень радостно утроил усилия и вскорости уже восторженными возгласами приветствовал сказительницу.

Был он высок, но не широкоплеч, а, скорее, долговяз. Вытянутое лицо с уныло висящим носом могло бы принадлежать человеку, совершенно разочаровавшемуся в жизни, если бы не блестящие ироническим весельем глаза (правый при этом подозрительно припух). Большой рот с тонкими губами раздвинулся почти в лягушачьей улыбке, и парень, подобравшись поближе, радостно склонился в поклоне, подметая пол пером с видавшей виды шляпы:

— Приветствую мою самую удачливую из заклятых соперниц!

— И тебе не чихать, Тинни. Как жизнь? Давненько я тебя не видала.

Парень закатил глаза:

— А могла бы и вовсе не увидать! Нет, ты представляешь? Стоило немного подзадержаться — и всё, меня не пускают в дверь! Я им талдычу, что ты была бы счастлива перекинуться со мной парой слов, но эти костоломы, похоже, совсем оглохли и перестали разбирать человеческую речь!

Далра искренне расхохоталась:

— Тинни, ты неисправим!

— А это потому, что меня нужно не исправлять, а любить! — гордо подбоченился парень. Далра покачала головой:

— Да уж, любить тебя заповедовали людям боги! К слову: а где это ты подзадержался?

На самом деле, ответ был известен женщине заранее: только одна страсть могла заставить Тиннимана по прозвищу Юбочник пропустить то, что касалось напрямую его профессии, и страстью этой были женщины — все и сразу.

— Ну как тебе сказать… — парень сделал вид, что смутился. — Мы тут с одной девушкой — дочкой пекаря — обсуждали азы игры на лютне, и так увлеклись…

— Прекрасно понимаю. Ещё бы — ужасно увлекательная тема, — серьёзно кивнула Далра, и собеседники дружно рассмеялись.

Лютнистом Тинниман и впрямь был талантливым. Если б не его неисправимый характер, побуждавший регулярно нарушать покой чужих жён (и столь же регулярно огребать от возмущённых его визитами мужей), слава великого музыканта давным-давно гремела бы по всему Падашеру, если не по всей стране. А так он вынужден был скрываться в Гадюшнике, да и там его порой настигали громилы, нанятые оскорблёнными в лучших чувствах горожанами, а иногда — горожанками, не стерпевшими очередной измены. Говоря по правде, он подкатывал и к Далре, прекрасно зная о её связи с Аштаркамом, но тут уже сама сказительница пожалела дурака и дала ему от ворот поворот. Обижаться Тинни не стал — женщин на свете было ещё много, самых разных женщин, и почти в каждой имелась своя изюминка, делавшая её лучшей на свете. А дружеские отношения позволили лютнисту принять участие в парочке похождений Далры и обогатить свой репертуар поистине замечательными балладами.

— В любом случае, я здесь и бесконечно рад тебя видеть, дорогая, — отсмеявшись, сообщил Тинни. — Ты всё хорошеешь и хорошеешь. Это дар богов, или ты сама отыскала в своих странствиях источник вечной молодости?

— Я тоже рада, — отозвалась Далра, как обычно, пропуская мимо ушей комплименты Тинни-Юбочника — ясно же, что тренируется человек, и ничего больше! — Сейчас я закажу чего-нибудь взбадривающего и пройдём ко мне, расскажешь о последних сплетнях. А вздумаешь распускать руки — сломаю лютню и нос.

Профессия всегда вынуждала лютниста быть в курсе последних слухов, а дружба не позволяла утаивать важные новости от прямой конкурентки. Особенно с учётом того, что надолго Далра в Падашере не задерживалась, так что никаких особенных потерь Тинни не нёс. Наоборот, мог сам получить какую-нибудь иноземную побасенку, из которой впоследствии выходила неплохая любовная история.

— Только не нос! Как я буду петь гундосым? — в притворном ужасе возопил лютнист, а затем добавил уже серьёзней: — Выпивка — это всегда хорошо, но, может, сначала отдохнёшь немного? Ты уже зелёная, хоть тебе и этот цвет к лицу. Давай я заскочу после полудня, тогда и побеседуем всласть.

Сказительница вздохнула:

— Боюсь, не выйдет. Сам знаешь: дальше я на пару ночей перебираюсь в «Пьяный череп», а это значит, что до заката мне нужно быть в Гадюшнике. Аштаркаму не нравится, когда я хожу там по темноте.

— Ха! Кому бы понравилось? Он совершенно прав, дорогая!

— И ты туда же… — на самом деле Далра спорила исключительно по привычке, и они оба это знали, хоть старательно притворялись, будто ведут серьёзную беседу. — Словом, он обещал прислать людей, чтобы меня проводили, а учитывая его нелюбовь к моим ночным прогулкам, ждать их надо как раз к полудню.

— Это чтоб на тебя успеть засветло полюбоваться, — подмигнул Тинни-Юбочник, и вдруг насторожился: — Постой-ка… Когда это он умудрился тебе что-то наобещать? Он что, был здесь? Он выходил из Гадюшника?

Сказительница поморщилась:

— Не ори ты на всю гостиницу! Был, не был, выходил, на печи сидел… Ты уже успел выяснить, где моя комната? Вот и славно, ступай туда, я Бинну закажу чего-нибудь и догоню.

Лютнист повиновался, бормоча под нос что-то восхищённое насчёт любви, наполняющей сердца людей несказанной отвагой. Сомнений не было: к следующему утру, если не к сегодняшнему вечеру, эти строчки превратятся в премилую любовную балладу. Оставалось лишь проследить, чтобы там не упоминались подлинные имена.

Именно об этом Далра и заговорила, едва вошла в комнату. Тинни, разумеется, возмутился и заверил, что ничего подобного делать и не предполагал, но его клятвы женщина привычно пропустила мимо ушей. Наконец лютнист сменил преувеличенно-невинный взгляд на нормальный и пообещал, что никто ничего не заподозрит. Пообещал, надо заметить, с явным сожалением. Далра его понимала: имена везде и всегда играли важную роль для популярности стихотворений. Но точно так же она понимала, что лично ей неприятности совершенно не нужны — а городская стража могла сколько угодно закрывать глаза на её связь с Аштаркамом, но не тогда, когда об их встречах распевают во всё горло падашерские менестрели.

Тинниман это тоже понимал, так что, когда первый запал прошёл, даже слегка смутился, а потому в качестве извинений выложил куда больше сплетен, чем намеревался сначала. Выслушав ворох новостей вперемешку с самыми дикими слухами, сказительница задумчиво прищурилась:

— Стало быть, Советник Амбиогл укатил неведомо куда?

Тинниман пару раз хлопнул ресницами. С его точки зрения, новость была самой что ни на есть рядовой, излишнего внимания не заслуживающей.

— Ну да, укатил. И одним лишь богам ведомо, где его сейчас искать и когда он вернётся. С ним и раньше это случалось, старшая дочка с делами неплохо справляется в его отсутствие. А почему тебе так интересно?

— Да так… — Далра задумчиво усмехнулась. — Есть у меня к сыновьям Хафесты кое-какой интерес. Тебя, к слову, на Праздник луны к благороднорожденному Куддару пригласили?

— Шутишь? — лютнист не скрывал досады. — Эти толстосумы, небось, и знать-то обо мне не знают. Ну, им же хуже!