В прекрасной поэме «Вот и закончилось вино», впервые опубликованной в 1947 году, К. С. Льюис рассказывает историю последнего Атланта, который терпит кораблекрушение у берегов Европы, не имея при себе никаких других запасов, кроме небольшого флакончика вина. Пристав к берегу, увидев туземцев, встречавших его у кромки воды, он допивает вино, припоминает былое великолепие и славу Атлантиды и задается вопросом: съедят ли его или станут почитать как бога и что из этого хуже?

Но была и третья возможность…

_I

Это случилось, когда я был совсем еще юношей и едва прошел обряд посвящения, во время долгого путешествия к Большой Соленой Воде, предпринятого Старым Трухом, Кхором по прозвищу Убийца Львов и еще несколькими охотниками. Мы покинули пещеры в начале весны, как только растаяли снега и земля затвердела после оттепели. Мы шли почти всю луну; у меня по сей день сохранилась кость, на которой Трух отмечал каждый день пути. Мы повстречали несколько племен, обитавших в жалких укрытиях, но при этом дружественных; племена эти говорили на языке, слегка отличном от нашего, и указали нам дорогу к Большой Соленой Воде, находившейся где-то там, на западе. Мы предприняли этот поход, ибо до ушей Труха дошли слухи, что на берегу этой воды полным-полно ракушек, подобных тем, какие люди запада находят в песках, только более ярких, но прежде всего потому, что Труху всегда хотелось все знать. Что касается Кхора, то львов на нашей территории становилось все меньше и меньше, и он был готов к любым приключениям. Я же был тогда юн и любознателен, как, впрочем, и отправившиеся с нами Сорех-Бан, Акха Бегун, Тхо Твердая Рука и Балак Отважный. Словом, когда Трух спросил, есть ли желающие сопровождать его в этом долгом переходе, мы потерлись носами о носы наших молодых жен, взяли оружие, несколько кремневых пластин, инструменты для изготовления каменных орудий и двинулись в путь.

Западный край, в общем и целом, менее приятен и благосклонен, чем наш. Там мало скал и укрытий, а те, что встречаются, – небольшие и с низкими сводами. Реки шире, чем у нас, через них труднее перебираться, да и рыбная ловля там не из лучших. Мы шли не слишком быстро, неторопливо исследуя все вокруг и охотясь; зачастую приходилось долго искать необходимый для наших орудий кремень, который в этих местах встречается значительно реже, чем у нас, и не так хорош. После слияния двух крупных рек – одной был Дор, а названия второй мы не знали – мы уже не встречали людей, хотя следов их существования было предостаточно: инструменты, окрашенные в красный цвет камни, кости, разбитые для получения костного мозга, которые мы находили под выступами. Но все эти следы были старыми. Тем не менее край изобиловал дичью, и от голода мы не страдали. Мы проследовали вдоль северного берега крупной реки, образованной Дором и другой рекой, и так вышли к Большой Воде.

Мы почувствовали ее прежде, чем увидели. Воздух был более свежим и имел особый аромат, с запада дул сильный ветер. Мы оставили позади себя небольшую зубчатую скалу, затем длинный песчаный склон. Соленая Вода оказалась прямо перед нами. Она не текла, как река, но все время была беспокойной, зеленого цвета, с белыми гребнями волн. Песок рядом с ней был усеян длинной липкой темно-зеленой травой, и там действительно было много ракушек, из которых можно делать ожерелья, некоторые – все еще с каким-то мягкотелым животным внутри. Порой ракушки были яркими. В лужах плескались неведомые рыбки, а продвинувшись дальше на север, мы обнаружили скелет огромного, размером больше трех мамонтов, зверя, от которого остались одни кости. Осмотрев его с задумчивым видом, Кхор пришел к выводу, что у зверя не было ни клыков, ни бивней и что, несмотря на свои размеры, он, видимо, был не слишком опасным из-за коротких лап.

Несколько дней мы простояли лагерем на берегу Большой Соленой Воды. Воду для питья мы черпали из небольшого ручейка. Мы научились ловить рыб, которые зачастую оказывались очень вкусными, особенно те, что были плоскими, и мы совсем не боялись Соленой Воды, которая то отступала перед нами, словно испугавшись, то, наоборот, устремлялась к берегу, бросая к нам, словно сети, свои волны. Вечером четвертого дня, с закатом, мы заметили в небе большое черное пятно, похожее на дым от бесчисленных женских костров. А на шестой день мы едва не погибли.

В этот день земля несколько раз содрогнулась, море опустилось очень низко, и какое-то время мы следовали за ним, довольные тем, что можем собрать больше ракушек и ставших пленниками в небольших лужицах рыб. Но Трух быстро остановил нас:

– Большая Вода набирается сил. Она вот-вот вернется и унесет нас. Давайте-ка поднимемся на склон.

И едва он произнес эти слова, как земля очень сильно задрожала у нас под ногами, мы припустили к скале и, забравшись на вершину, увидели огромную волну, что шла от горизонта. Мы побежали еще дальше в скалы, к самой высокой точке, какую смогли найти. Волна разбилась об утес, и, даже находясь высоко-высоко, мы промокли так, словно попали под дождь. Всю ночь накатывали волны, все более слабые, и мы почти не спали – мокрые, без укрытия и без огня, под завывания ветра и шум Соленой Воды. Утром, казалось, все стало как раньше, разве что волны по-прежнему были очень высокими и мы не могли приблизиться к берегу.

На пятый день после своей атаки Соленая Вода успокоилась, и мы снова спустились к берегу. Акха считал, что следует немедленно вернуться к племени, но Трух еще не удовлетворил своего любопытства, а он был старейшиной. Он объяснил нам, что после такой атаки духи, живущие в Соленой Воде, нуждаются в передышке перед новым штурмом, и мы ничем не рискуем. Поэтому мы начали обследовать берег и обнаружили множество странных вещей, занятным образом обработанные куски неизвестного, очень красивого дерева, и я выбрал себе кусок мелкозернистой породы и начал высекать из него фигурку мамонта. А на седьмой день мы повстречали человека.

Он приплыл на большом куске выдолбленного дерева, заостренном с обоих концов, – почти как наши пироги, но куда длиннее их. В передней его части была воткнута толстая палка с привязанным к ней широким фиолетовым крылом. Уже приставая к берегу, он сложил это крыло и увидел нас.

Мы стояли всемером, с оружием наготове, но не выказывали враждебности. Чужеземец был один и выглядел изнуренным и совсем не грозным. Он был среднего роста, весьма упитанный, со смуглой кожей, очень черными волосами и одетый в шкуру неведомого животного, ярко-рыжего цвета или же окрашенную неизвестной нам охрой. Вокруг шеи он носил тесемку, поддерживавшую свисавший на грудь амулет – вероятно, сделанный из прозрачного камня, какие находят иногда в русле рек, но тоже красного. Увидев нас, он схватил амулет и, к нашему глубочайшему удивлению, поднес его к губам, и мы увидели, что он полый и наполнен красной жидкостью, которую чужеземец выпил. Затем, прежде чем мы успели ему помешать, он бросил амулет в воду, тот подержался на поверхности, а потом исчез. Тогда чужеземец посмотрел на нас долгим, пристальным взглядом, пожал плечами, спрыгнул на землю и очень медленно направился к нам.

Мы окружили его, движимые любопытством. Он даже бровью не повел, когда Тхо с возгласами удивления принялся ощупывать шкуру, которая была на нем. Я тоже к ней прикоснулся – искусно выделанная, необычайно мягкая, но очень тонкая и, должно быть, совсем не защищающая от холода. Похоже, ни оружия, ни каких-либо орудий у него при себе не имелось, но к поясу был привязан блестящий желтый камень, занятно вырезанный и инкрустированный зелеными и красными камнями, каких мы никогда прежде не видели. Мы стояли там, ошеломленные, как дети, увидевшие своего первого мамонта, до тех пор пока Соленая Вода, поднявшаяся по щиколотки, не указала на то, что пора возвращаться в лагерь. Чужеземец последовал за нами. Мы предложили ему жареного мяса сайги – кажется, я не упоминал, что этих животных, редких у нас, на западных землях полным-полно, – мяса, которое он съел, задумчиво глядя на костер. Его лицо выражало не страх, но глубокое отчаяние.

Мы объяснили ему, что нам нужно покинуть берег Соленой Воды и вернуться в пещеры. Желает ли он пойти с нами или предпочтет остаться? Быть может, сюда явятся и другие люди из его народа? Он не понял нас, но впервые заговорил – на языке, совершенно нам неизвестном. Но когда, снявшись с лагеря, мы двинулись на восток, он бросил последний взгляд на Соленую Воду, поглотившую его лодку, и последовал за нами.

С первой же остановки стало очевидно: он не знает ничего из того, что обязан знать охотник. Когда Трух жестами показал ему, что надо разжечь костер, он выбрал неудачное место и стал приносить мокрые или зеленые ветки. Он необычайно неловко держался на ногах, спотыкался в траве и производил такой шум, что распугивал дичь повсюду, куда может долететь голос. У него не было ножа для разделки мяса, и, когда Балак изготовил для него нож, отколов несколько пластин от прекрасного куска кремня, он посмотрел на них с изумлением, словно сомневался в их пригодности – и, вероятно, пожелав испытать остроту ножа, порезал себе палец. Мы дали ему четыре дротика и сменную копьеметалку[18], к которой их следовало привязывать, ибо мужчина без оружия ничего не стоит, но, судя по всему, он не знал, что с ними делать, и Сорех-Бан выразил наше общее мнение: «не понимаю, как этот парень мог дожить до совершеннолетия!»

Мы возвращались, делая короткие переходы: Атлан – так его звали – не мог идти так быстро, как мы, более половины суток. Мы останавливались, когда солнце находилось в верхней точке, и разбивали лагерь. Двое или трое отправлялись на охоту. Этот край, где людей почти нет, изобиловал дичью, и нам жилось в нем легко и просто. Мы начали обучать чужеземца нашему языку и были немало удивлены тем, как быстро он его усваивал. Действительно, судя по его поведению, его можно было сравнить с теми детьми, которые порой рождаются несообразительными и, как правило, живут не более пяти весен. Когда мы его нашли, он ничего не умел, но по прошествии стольких дней, сколько есть пальцев на обеих руках, уже умел как следует разжигать огонь и больше не представлял для нас опасности, когда пытался метнуть дротик с помощью копьеметалки. О, он не представлял особой опасности и для тех животных, в которых целился! Руке его недоставало твердости. Но мало-помалу он закалялся, и когда мы оказались в долине, то начали делать почти обычные переходы.

Прошло уже больше двух лун, как мы отправились (двух лун и двух рук дней по подсчету Голя Колдуна), и наш вождь Хорг начал беспокоиться. Мы вернулись затемно. У входа в укрытие, отбрасывая на стену тени хижин, пылал большой костер. Сонг, дежуривший в этот вечер, заметил нас, и племя встретило нас восторженным криком. Женщины сбежали по склону и сразу же спросили: «Вы нашли ракушки?» Затем, увидев Атлана и его странное облачение, уже превратившееся в лохмотья, они излили на нас целую реку вопросов, но Старый Трух резко прервал этот поток красноречия:

– Женщины узнают то, что им следует знать, после вождя и совета!

Совет затянулся далеко за полночь. На нем присутствовали старейшины, вождь, Голь Колдун и члены экспедиции. То было мое первое присутствие на совете – и последнее до тех пор, пока я сам не стал старейшиной. Мы собрались у входа в располагавшийся рядом с хижиной священный грот, куда имеют доступ лишь Посвященные высшего ранга. Атлан вскрикнул от удивления, когда увидел, что вождь пользуется огневым луком[19], и попытался что-то объяснить нам, но он знал тогда слишком мало слов, чтобы мы могли его понять. Похоже, он хотел сказать, что лук имеет другое назначение. Он увидел его впервые – во время похода мы разжигали костры при помощи кремня и желтого камня.

И сейчас, после стольких лун, я прекрасно помню тот совет! Отблески пламени подчеркивали мускулистые руки охотников и изможденное лицо Голя, чьи глаза, возбужденные после ритуального поста, блестели в глубине темных орбит. Я сидел чуть сбоку от круга, как и подобает молодому; чужеземец – рядом со мной. Я был переполнен сознанием собственной важности и в то же время ощущал некоторую робость, даже был немного испуган. Атлан тоже чувствовал себя не в своей тарелке, ибо знал, что вот-вот решится его судьба, а он даже не сможет в случае чего защититься. Трух рассказал о походе, о племенах, которые нам повстречались; все были дружественными и в любом случае слишком слабыми, чтобы потревожить Людей из долины. Рассказал он и о Большой Соленой Воде, о том, как она пыталась утащить нас к себе и там утопить.

– Ду́хи вод могущественны, – пробормотал Голь. – Они всегда пытаются выпить жизнь людей.

Затем Трух поведал о густом дыме на западе, далеко за водами. Могли ли там обитать столь многочисленные племена, чтобы дым от их лагерных костров мог затемнить небо?

– То, что ты видел, Трух, – это дым духов земли, – пояснил Голь. – В мои юные годы, когда я был учеником великого колдуна Эрока, мне доводилось бывать в северо-восточных горах. Там иногда собираются духи земли. Их дым исходит от горных вершин вместе с их огненным дыханием, от которого содрогается земля. Никто не должен приближаться, если ему дорога жизнь!

– Так и есть, земля дрожала под ногами, – ответил Трух. Затем он рассказал о прибытии Атлана, о занятном амулете, который тот носил на шее, о том, что он содержал некую жидкость, которую Атлан выпил, прежде чем забросить амулет далеко в воду.

– Вы правильно сделали, что не убили его, – сказал вождь Хорг.

– У него не имелось при себе оружия, – просто ответил Трух, – и, как мы затем убедились, среди своего народа он уж точно не был охотником. Но он говорит о непонятных вещах; быть может, он тоже колдун?

Голь нахмурился:

– В племени должен быть лишь один колдун, иначе духи будут недовольны. Ты колдун, чужеземец?

Атлан ответил после небольшой паузы.

– Нет, я поэт, – сказал он, употребив слово из своего языка.

– А кто это… поэт?

– Человек, который пользуется словами… который воспевает подвиги охотников… который…

Он умолк, не зная, как объяснить.

– Ну да, в племени Больших Скал, на севере, есть человек вроде этого, – сказал Кхор. – Я слышал, как он воспевал геройства Глу, их вождя. Правда, думаю, сильно преувеличивал. Никогда еще человек не убивал мамонта без посторонней помощи!

– А что еще ты делал?

– Ничего! Я был… Мне давали все, что нужно для жизни, и я воспевал подвиги других.

Послышался недовольный ропот. Племя не признавало бесполезных ртов, и хотя жизнь в этом краю, изобиловавшем дичью, была относительно легкой, даже дети и старики работали сообразно своим возможностям. Лица ожесточились. Заметив это, чужеземец побледнел, затем пожал плечами.

– За жизнь я не держусь, – сказал он. – Я не умею ничего делать, но все же могу обучить вас различным вещам.

Он встал, взял огневой лук и прямую палочку, приложил кончик палочки к тетиве, натянул лук, отпустил. Сучок пролетел через весь грот и исчез в ночи.

– Вот! Если вы сделаете лук побольше и помощнее и поместите на место сучка дротик, то сможете убивать свою дичь издалека. И это точнее копьеметалок!

– А ты смог бы изготовить большой лук?

– Вероятнее всего, нет, но я могу показать, как его делать.

– Откуда ты явился и кто ты такой?

– Я – Атлан, поэт, а явился из Атлантиды. То было могущественное королевство… я хотел сказать: очень большое племя, проживавшее на одном острове. Боги… духи осерчали на нас, так как мы перестали почитать их должным образом, и однажды ночью Атлантида исчезла под водой. Я спасся, уж не знаю как. Полагаю, больше никто не выжил…

Хорг переговорил шепотом со старейшинами, сидевшими рядом с ним, а затем сказал:

– Хорошо. Ты будешь жить – пока что. Будешь учить нас изготавливать большие луки, а помогут тебе в этом Кхор и…

Взгляд его упал на меня.

– …И Нарам, – закончил он. – Они, в свою очередь, обучат тебя тому, что должен уметь охотник, если хочет выжить.

II

К осени Атлан уже свободно говорил на нашем языке и без труда участвовал в общей охоте, но почти всегда возвращался с пустыми руками, когда охотился один. Мы стали друзьями, хотя он был старше меня. По вечерам, сидя у входа в пещеру, мы вели разговоры, и я начал понимать, какой была его прежняя жизнь. Мир, где он родился, был весьма необычным. Похоже, атланты – так звались люди из его племени – были более многочисленными, чем я полагал. Более многочисленными, чем все племена Долины вместе взятые, даже более многочисленными, чем племена, проживающие у слияния рек Кхуз и Дор. Как все эти люди могли жить в одном месте, для меня оставалось загадкой. Вне всякого сомнения, там не могло быть стольких оленей, бизонов или даже мамонтов, чтобы можно было прокормить этот народ. Атлан часто мне говорил, что они жили не за счет охоты, а за счет растений и животных, которых держали в плену в загонах, – мы сами порой поступаем так с северными оленями. Но их можно держать там, лишь пока есть трава, которую они щиплют, а трава эта быстро заканчивается. И потом, на растениях недостаточно орехов и корней!

Охотились они лишь ради удовольствия, да и то не все: на это имели право лишь люди благородного происхождения. Эти «благородные люди» были кем-то вроде младших вождей, которые подчинялись большому вождю, королю. Кроме того, там были воины, чьей единственной задачей было защищать территорию, крестьяне, выращивавшие растения, плодами которых они и питались, наконец, жрецы, говорившие от имени богов. Я так и не смог понять, что у них за боги. Это не духи. Они всемогущи, и люди должны делать им подношения, а духи, как знает всякий, могущественны, но все равно поддаются воздействию через слова и магические обряды, которые известны колдунам. Голь неодобрительно относился к такому представлению о богах, и Атлан говорил о них только со мной. Великий бог Посейдон, устав от неправедности атлантов, послал на них Большую Воду. Но Амфитрита, богиня, которой поклонялся Атлан, сделала так, чтобы одна из волн забросила его в большую пирогу: так он и спасся.

– Я испугался, Нарам, когда увидел, что вы поджидаете меня на берегу. Испугался, потому что нам говорили: на вашей земле живут кровожадные дикари. Но вы вовсе не дикари – вы просто варвары. Вам даже известно искусство!

– Искусство?

– Тот мамонт, которого ты вырезал из куска мелкозернистой породы, приплывшего из Атлантиды. Зачем ты его изготовил?

– Ну, если я захочу поохотиться на мамонта, я должен буду повторить за Голем магические слова, пока он держит деревянную фигурку. Это направит заклинание к живому мамонту, мы завладеем его разумом, и убить его будет легче.

– Да, теперь я понимаю: ваши верования так отличны от наших. Вы думаете, что можете повлиять на мир, а мы считаем, что мир находится в руках богов, и надо просить их о том, чтобы наши желания исполнились. Но Акха тоже сделал статую мамонта, и она не так похожа на это животное, как твоя.

– Достаточно и такой! Есть хобот, клыки, изгиб спины…

– Тогда зачем ты делал свою тщательнее или даже более умело?

– Ради удовольствия! Чтобы посмотреть, получится ли у меня вырезать маленького деревянного мамонтенка, который будет как живой!

– Ты не знаешь, Нарам, что это и есть искусство! Создать из мертвой материи то, что будет выглядеть почти живым. Ты не знаешь, что ты – художник! В Атлантиде благородные люди боролись бы за твои работы… Атлантида!..

И он вздохнул.

III

Жизнь его, конечно же, не была легкой. Я уже говорил, что он был не слишком хорошим охотником-одиночкой и нередко страдал бы от голода, если бы Кхор, Тхо или я не делились с ним. Но иногда добыча оказывалась небольшой, и, естественно, в первую очередь все шло нашим женам и детям. Тем не менее он не жаловался и пытался быть полезным, но руками действовал чрезвычайно неловко, хотя и знал много чего. Я научил его изготавливать кремневый нуклеус, из которого делают пластины, научил зажимать нуклеус между ногами и пользоваться отжимником, но он расходовал столько кремня, что оказалось разумнее давать ему уже готовые орудия. Сам он обучал нас самым разным вещам. После множества бесплодных попыток Кхор, Тхо и я научились-таки делать луки. Оставалось подыскать подходящее дерево. Похоже, в Атлантиде у них были особые деревья, вроде того, в котором я вырезал мамонта – оно было очень гибким и эластичным. Но ни сосна, ни пихта, ни береза не подходили. Орешник также оказался недостаточно прочным. Атлан вспомнил, что в его племени луки укрепляли металлическими полосками. Это было вещество, которое извлекали из земли – как именно, он не знал наверняка, помнил лишь, что для этого требовался большой огонь. Существовало несколько видов металла. Пряжка его пояса была из золота, но оружие воинов – из бронзы или железа. Тхо пришла в голову мысль заменить эти металлические полоски плоскими пластинами, вырезанными из оленьих рогов. После множества неудачных попыток нам все же удалось сделать лук, посылавший небольшой дротик более чем на сотню шагов. Но этот дротик беспорядочно вращался в полете. Тогда Атлан научил нас размещать на конце, противоположном наконечнику, три пера, надрезанных в продольном направлении. Теперь стрела летела прямо и даже более точно, чем брошенный с помощью копьеметалки дротик. Большинство охотников скептически взирали на наши усилия, но, когда мы стали каждый вечер возвращаться с полными руками, изменили свое мнение, и вскоре лук имелся уже у всех мужчин.

Но не все идеи Атлана имели успех. Он пожелал обучить нас тому, что сам он называл «письмом» – способом нарисовать или выгравировать свою мысль, что-то вроде знаков, которые нарисованы в священных пещерах и обозначают опасность или область, закрепленную за Великими Посвященными. Слух дошел до ушей Голя, который заявил, что это дело колдунов, и, если бы Кхор, Тхо и я не вмешались, все могло бы закончиться для Атлана крайне печально. Кроме того, он попытался изготовить металл, помещая в огонь тяжелые красные камни, которых было предостаточно в нашей пещере, камни, похожие на не лучшую охру, слишком твердую, чтобы использовать ее для окрашивания шкур или кожи. Но ничего не вышло, и Хорг вскоре запретил напрасную трату топлива. В другой раз Атлан взял глину, которая служит для лепки фигурок животных, и принялся лепить шарики, делая в них пальцами полости и поджаривая затем на огне. Но и здесь он потерпел неудачу: глина растрескивалась и не могла удержать воду.

– А вот у нас, – сказал он, – горшечники делали из глины сосуды! Столько, сколько ты и представить себе не можешь, любых форм и размеров, для хранения воды, золота, масла, зерна… – Он выдал множество непонятных для нас слов из своего языка. – Но я не знаю, как они это делали, – добавил он. – Ах, Нарам, для вас было бы лучше, если бы к вашему берегу пристал горшечник или кузнец! Я – всего лишь поэт и потому бесполезен, ведь больше никто уже не будет говорить на моем языке!

И он зарыдал, словно женщина!

– Почему ты не поешь на нашем языке? – спросил я у него.

– Почему, Нарам? Да потому, что плохо знаю его, а для поэзии нужно владеть языком в совершенстве! И потом, что бы я воспевал? Разве вы делаете то, что может вдохновить настоящего поэта? Вы рождаетесь, охотитесь, умираете! Вы не воюете! У вас нет богов, к которым бы обращаетесь с мольбами! Ваши легенды – не более чем мерзкие истории об охоте на мамонтов и великих пирушках! Вы – варвары! Некоторые – к примеру, ты – обладают поразительными способностями к рисунку или скульптуре, но почти не осознают их! Что, по-твоему, мне следовало бы воспевать? Славу бога-солнца, заходящего в пламенеющем небе? Для вас солнце – не бог, а свет! Ваше небо – пустое! Ваши духи – слепые силы, которыми, как вам кажется, вы управляете посредством заклинаний! Вы уповаете лишь на одно: что после смерти возродитесь в таком же, как этот, мире, только более богатом, где будет больше мамонтов и оленей, еще более глупых, вследствие чего их будет легче убивать! Удовлетворение живота, четыре или пять жен у каждого! Ты хотел бы, чтобы я воспевал это? Нет? Тогда что? Любовь? Бесконечная сложность чувственного общения между мужчиной и женщиной отсутствует у вас напрочь! Когда вы достигаете возраста мужчины, вы берете самку среди тех, кто имеется в вашем распоряжении, и…

– Хватит! – закричал я. – Это не так! Я выбрал На-эх-Нха, а она выбрала меня! Гхам тоже ее хотел, но она его ненавидела, и мне пришлось сражаться за нее! Гхам покоится теперь рядом с Предками!

– Тогда, быть может, ты начинаешь понимать, что такое любовь! И я знаю, ты нежен со своими детьми. Но ты – исключение. Другие – грубияны, признающие в отношениях лишь силу.

– Думаю, ты нас не понимаешь, Атлан! Если бы мы признавали лишь силу, ты был бы уже мертв! Тхо и Кхор нередко сами заботятся о том, чтобы у тебя было что есть. Тебе повезло, что Кхор проявляет к тебе интерес. Среди нас есть такие, которые с радостью бы увидели твою смерть, но Убийца Львов объявил, что тому, кто убьет тебя, придется сразиться с ним, а этого хочется совсем немногим из нас! Кхор убил не меньше львов, чем можно сосчитать по моей ладони! Перестань плакать, как женщина. В твоем краю ты был всего лишь поэтом. Но с тех пор, как оказался среди нас, многому научился и через пару смен времен года станешь настоящим охотником. Ты все еще молод. Ты мог бы выбрать себе женщину. Неужели среди девушек нет ни одной, которая бы тебе нравилась? И разве ты не мог бы воспевать деяния мужчин? Подумай, разве нужно меньше храбрости, чтобы убить столько львов, сколько можно сосчитать по моей ладони, чем для того, чтобы убить какого-то принца, как в той истории, которую ты рассказывал в прошлую луну? И разве Мух, который, рискуя жизнью, завел столько дней назад, сколько пальцев на моей руке, в западню носорога, принеся тем самым мясо всему племени, вел себя менее доблестно, чем те, кто уничтожает людей? Возможно, мы варвары, как ты называешь нас на своем языке, но о не нужных истреблениях, которые ты зовешь войнами, лучше не рассказывай никому, кроме Тхо, Кхора и меня!

– Но вы и сами убиваете! Взять хотя бы тебя и Гхама…

– Гхам хотел На-эх-Нха, и я тоже. Но я же не убил младших братьев Гхама, как твой Апетксоль, сжегший хижины своих врагов!

Так мы говорили, вечер за вечером, сидя перед моей хижиной из веток и шкур, под большим навесом, пока я чинил оружие, На-эх-Нха готовила ужин, а дети играли между палатками. Стоял конец осени, ночи были уже холодными, и мне было жаль Атлана, когда он возвращался в свою небольшую лачугу, которую мы построили для него, и проводил там ночь за ночью без женщины, которая могла бы его согреть, свернувшись в клубок под накидками из шкур, одинокий.

Зима была для него очень тяжелой. В его краю редко бывало холодно и выпадало мало снега. Охотиться стало трудно, дичь зачастую было нелегко убить. Ему пришлось научиться перемещаться на снегоступах по рыхлому снегу, и я не раз посылал На-эх-Нха, чтобы та массировала Атлану ноги, сводимые ужасными судорогами. Разумеется, у нас имелись немалые запасы провизии в небольшой глубокой долине, куда почти не попадает солнце, – мы вырыли тайник в постоянно замерзшей земле, – но Хорг разрешал прикасаться к ним лишь в случае крайней необходимости. Зима выдалась долгой, и никто не знал, будет ли весной дичь, поэтому нам часто приходилось голодать. О, это был не тот голод, от которого человек истощается и скручивается вдвое, держась за живот, но такой, который проникает в голову и заставляет грезить о жареных оленьих ногах или больших кусках мяса мамонта, принимающих коричневатый оттенок на горячих камнях. Естественно, наши женщины и дети ели до Атлана, и так как он редко возвращался с добычей, то довольствовался худшими кусками мяса, если они вообще оставались. Он не жаловался – просто становился все более худым и слабым. Тем не менее и у него случился час триумфа. Как-то вечером, с наступлением темноты, мы все вернулись с пустыми руками. Дети бродили вокруг с жалким видом или прижимались друг к дружке у огня, женщины глухо ворчали. Хорг и Голь-колдун о чем-то тихо переговаривались: их авторитет пошатнулся. Заклинания Голя оказались тщетными, и различные охотники уже открыто спрашивали, не оскорбил ли он какого-нибудь могущественного духа. Хорг объявил, что на следующий день, если с охотой не станет лучше, мы откроем тайник. И тогда, посреди ночи, раздалось отдаленное подобие крика об окончании охоты племени, крика, который издают, когда дичь убита и уже не важно, перепугаешь ли ты им остальных животных или же нет. Но кто кричит, да еще так неуклюже? Мы все были под навесом, кроме… чужеземца.

– Кхор, Нарам, возьмите факелы и посмотрите! – сказал Хорг.

Мы спустились по склону. Крик прилетел с востока. Мы направились туда и прошли примерно столько шагов, сколько можно сосчитать по тридцати ладоням, после чего Кхор бросил крик «отыскания», тот, что обозначает: «Я здесь, ты где?» Ответ прозвучал где-то совсем рядом, за березовой рощицей, и мы обнаружили Атлана, двух мертвых оленей и многочисленные следы.

В тот вечер под навесом была пирушка, глубокой ночью все еще слышался треск костей, разбиваемых для извлечения костного мозга.

На следующий день в хижине вождя состоялся совет. Я на нем не присутствовал, так как еще не был старейшиной, но Кхор рассказал мне то, что мог. Было решено, что чужеземец, давший племени лук и убивший двух оленей, когда ни один другой охотник никого не убил, весной пройдет обряд посвящения и впредь будет считаться одним из нас. Кхор примет его в клан Медведя, который возглавляет. Оставалось загадкой: как Атлан, обычно такой неловкий, убил двух оленей? Я спросил у него об этом в тот же день. Он улыбнулся и ответил:

– На это есть две причины. Во-первых, я каждый день вдали от всех терпеливо тренировался, чтобы посылать стрелу туда, куда я хочу.

– Тренировался?

– Я стрелял, и стрелял, и стрелял по старой шкуре, подвешенной к дереву. Я знаю, что вам чуждо такое представление. Вы учитесь всему, делая это. На охоте вы ежедневно используете, быть может, не меньше стрел, чем пальцев на руке. Я выпускал их много больше, чем пальцев на руке, отходя от мишени все дальше и дальше. Именно так делал мой народ. Ты, и Кхор, и Лам – все вы считаете себя отличными лучниками. Видел бы ты, что мог сделать Конкулан, главный из лучников принца! Да и многие другие! А во-вторых, вы пользуетесь луком так же, как копьеметалкой: вы приближаетесь к добыче – у вас выходит чудесно, я бы так никогда не смог! – пока не окажетесь в десяти шагах от нее, но сколь бы ловкими вы ни были, животное часто убегает прежде, чем вы подкрадетесь достаточно близко. Я же выпустил свои первые стрелы с расстояния в столько шагов, сколько можно сосчитать по пальцам десяти рук! Разумеется, стрела входит не слишком глубоко, но ранит добычу и замедляет ее ход, и к ней легче приблизиться.

– Но если она ускользнет, то, быть может, умрет – без особой пользы для кого бы то ни было, кроме разве что волков!

– Я не говорю, что всегда следует охотиться так. Но порой, как вчера вечером, в этом есть свои преимущества.

IV

Когда наступила весна, Атлан прошел обряд посвящения. О ритуалах я рассказывать не буду. Все вы прошли первую и вторую стадию и знаете, из чего они состоят. Что касается третьей, вам не нужно о ней знать. Не сейчас, вы еще слишком юны. Он отважно одолел все испытания, хотя, вероятно, для взрослого мужчины было довольно унизительным то, что на первой стадии с ним обращались как с маленьким ребенком! Но от моего внимания не ускользнуло, что, когда Голь посвящал его в тайны мира духов, он лишь сделал вид, что верит в них, желая доставить нам удовольствие. Ему хватило мудрости не сказать ничего такого, что могло бы раскрыть его истинные мысли.

Наступившее затем лето выдалось для нас хорошим. Дичи было полным-полно, погода стояла теплая, но не жаркая. Атлана теперь считали своим в кругу мужчин, хотя некоторые не выказывали по отношению к нему ни симпатии, ни уважения. Дважды или трижды ему пришлось драться на кулаках, и он неизменно уступал противнику, но на этом все и закончилось, ибо у него имелись и друзья, в том числе Убийца Львов!

Если говорить о девушках, то Эния уже перестала убегать, когда он приближался к ней. То была высокая девица, видевшая две ладони и четыре пальца весны, дикая, как пантера; за ней ухаживали многие парни, но она никому не ответила взаимностью. Одного из них, слишком приставучего, она даже полоснула кремневым лезвием по щеке, и на его лице навсегда остался длинный шрам. «Меченого» звали Тхарг, он был прекрасным охотником, и никто не понимал, почему Эния отвергала его ухаживания. Но отца Энии два года тому назад убил носорог, и мать, а также другие немолодые женщины, поддерживали девушку в этом решении. Женщины – сила, с которой в племени необходимо считаться, они могут сделать жизнь охотников невыносимой и постоянно сеять раздор. Поэтому Хорг посоветовал Тхаргу поискать другую жену, но тот и слышать об этом не хотел: или Эния, или никто. В общем, когда он увидел, что к Атлану девушка, напротив, относится благосклонно и принимает от него подарки, тогда как его, Тхарга, подношения отклонила все до единого, он произнес слова смерти.

Дело было серьезным: при любом исходе племя потеряло бы одного из охотников. Когда я сам дрался с Гхамом из-за На-эх-Нха, то не намеревался его убивать. Это вышло случайно. Последний бой со смертельным исходом у нас в племени состоялся много лун тому назад, когда Голь был совсем еще ребенком. Но слова были произнесены, духи ветров, неба и вод взяты в свидетели, ничего не поделаешь. В общем, Хорг решил так: чтобы сражение было равным, оно состоится на луках и с восьми ладоней шагов.

К всеобщему удивлению, все закончилось очень быстро: спустя несколько мгновений Тхарг уже лежал на спине с одной стрелой в животе, а другой – в груди, тогда как Атлану стрела противника лишь слегка оцарапала левую руку. Голь заявил, что духи высказались, и Тхарга подняли на помост из веток, куда укладывают мертвых: лишь вождей хоронят в пещере.

В тот же вечер Атлан пришел ко мне. Он был потрясен.

– Ну все, Нарам, теперь я – такой же, как вы! Теперь я – всего лишь варвар, почти дикарь!

Я пожал плечами:

– Никто не заставлял Тхарга произносить слова смерти, Атлан! Вероятно, он поступил так, потому что думал, будто сможет убить тебя без малейшего риска. Тем хуже для него! Что говорит Эния?

– Она горда тем, что я убил из-за нее!

– Да нет же! Она горда тем, что ты показал себя мужчиной! Она будет для тебя прекрасной женой: она очень ловко разделывает оленьи шкуры! И не ты ли рассказывал мне, что в твоем краю благородные люди иногда сражались до тех пор, пока один не убивал другого, из-за улыбки женщины? Так что ты грустишь?

– Может, ты и прав. Но я бы предпочел… Ах, не будем об этом!.. Тебе все равно не понять, Нарам!

Я и в самом деле не понимал его, да и сейчас не понимаю. Но это и не важно. В следующую луну Атлан взял Энию в жены.

V

Я приближаюсь к концу своих воспоминаний, касающихся Атлана. Следующая зима была ужасной. Она пришла слишком рано, прежде чем мы запаслись мясом и копченой рыбой в достаточном количестве. Теперь таких зим не бывает; похоже, погода изменилась: мамонты почти исчезли, северных оленей становится все меньше, обычных – напротив, все больше (но их рога совсем не ценятся!), больше нет мускусных быков и белых песцов, чей мех был таким красивым! Быков теперь больше, чем бизонов, и хотя мясо быка не назовешь плохим, ничто не сравнится с горбом жирного бизона! Но я заговариваюсь. Та зима, словом, выдалась ужасной. Равнину покрыл толстый слой снега, охотиться стало трудно, дичь встречалась редко и была тощей. Нам всем приходилось несладко. Эния ждала ребенка, и Атлан выбивался из сил, принося ей все то, что было необходимо для выживания. Как-то вечером, в пургу, он не вернулся. Он ушел один, идя по следу одинокого оленя, тогда как остальные охотники двинулись по следам бизонов. Кхор, Акха, Тхо и я отправились на его поиски, в снежную бурю, беспрестанно перекликаясь, чтобы не потеряться. Жуткий ветер едва не гасил наши факелы, хотя они были обмазаны густым слоем смолы, а в ночи было белым-бело от падающего хлопьями снега. В итоге мы нашли Атлана незадолго до рассвета. Он заблудился, неуклюже построил хлипкое укрытие из веток, под которым свернулся калачиком, не разведя огонь, так как забыл взять с собой камень для выбивания искр.

Мы перенесли его в пещеру, Эния накрыла его теплыми мехами и быстро сварила немного мяса – мясо лежало на шкуре, закрепленной на четырех колышках, так, чтобы та немного провисала по центру. Туда налили воду, в которую бросали горячие камни. Атлан выпил этот бульон и немного порозовел, но в середине дня у него началась горячка, и Голь пришел осмотреть его.

– В него проникли злые духи ветра и холода. Я попытаюсь прогнать их, но они сильны!

Мы все покинули хижину, так как магия колдунов очень опасна и может обернуться против зрителей, если они не посвящены в тайны высших сил. Голь вышел спустя долгое время, качая головой и храня упорное молчание. Эния бросилась в хижину, а мы остались снаружи, не в состоянии чем-либо помочь.

На следующий день, с наступлением вечера, Эния явилась за мной. Атлан хотел меня видеть. В хижине стоял запах лихорадки. Атлан лежал под оленьими шкурами, глаза его пылали, лицо было красным, дыхание – свистящим и затрудненным.

– Подойди, – прошептал он. – Я умираю. Ты был хорошим другом, Нарам. Без вас – тебя и еще нескольких человек – я бы не выжил. Ты был мне ближе всех, и я хочу попросить тебя кое о чем. Сможешь позаботиться об Энии, когда меня не станет? Я знаю, что у тебя есть жена и уже двое детей, но ты опытный охотник, и немного мяса для нее и малыша, которого я никогда не увижу… я ведь прошу не слишком многого?

Я ответил не сразу. Если у нас и дальше будут такие зимы… А слово среди людей священно.

– Обещаю тебе это, – сказал я.

Он слабо улыбнулся, взял руку Энии и вложил в мою ладонь.

– Ты меня успокоил. А теперь я попробую поспать.

Утром испуганная Эния прибежала в мою хижину:

– Он говорит слова, в которых нет смысла! Идем!

Я тут же увидел, что долго он не протянет. Он бредил на своем родном языке. Во время наших с ним разговоров я выучил несколько слов. Он говорил об Атлантиде, ее славе, своих родных и друзьях. В какой-то миг он снова обрел ясность ума и, заметив меня, прошептал:

– На моей груди сидит мамонт, Нарам. Он душит меня!

Затем он снова начал бредить, добавляя к имени Энии другое – Эретра, о которой он мне никогда не говорил. Он умер с закатом солнца.

Ну вот и все! Я сделал Энию второй женой, как он меня и просил. В конце следующей весны родился его сын, Атла́, которого я воспитал как своего. Я состарился, стал, в свою очередь, Великим Посвященным и даже вождем! Но откуда явился Атлан, каким на самом деле был его народ, – этого я не знаю. Я никогда не возвращался к Большой Соленой Воде. Но во время одного из походов, который я совершил много лун тому назад на юг, как и тогда, с Трухом, я встретил за Большими Горами, в краю, где нет оленей, людей, которые порой живут у Большой Воды. Как-то раз, во времена их прапрапрадедов, со стороны заходящего солнца явились чужеземцы в большой пироге с фиолетовыми крыльями. У этих людей было при себе оружие, которое блестело на солнце. Они несколько дней стояли на берегу лагерем, не пытаясь завязать общение, а затем продолжили свой путь по воде. Быть может, они были из племени Атлана?

Он был моим товарищем на протяжении вдвое с лишним большего числа лун, чем можно сосчитать на обеих ладонях, мы долго беседовали, я научил его охотиться, изготавливать орудия из кремня, разжигать огонь в любую погоду. И однако, когда я думаю о нем, мне всегда вспоминается наша первая встреча. Он с печальным видом стоит на носу своей пироги и держит в руке прозрачный камень с красной жидкостью. Затем выпивает эту жидкость, выбрасывает камень подальше в воду и направляется к нам медленным, лишенным всякой надежды шагом, словно идет навстречу своей смерти!