Эта история о Приграничье – для А. Бертрама Чандлера
После наступления сумерек Гам, Ва и Мина́ми почти вместе поднялись над восточной частью горизонта, а вскоре к ним присоединилась и Ганэ, красная луна. Время приближается. Мы приготовили священные пещеры и навалили у входа камни, которые послужат для их замуровывания, когда придет По Атиа, ночь бога. Тюран, старейшина, в присутствии жрецов и вождей прочитал по памяти традиционные слова. Женщины весь день суетились, занося продукты и дрова как можно глубже под землю, для большого праздника. А я, С’гами-охотник, дрожу от радости и страха. От радости, потому что бог вскоре еще раз пройдет по нашей земле, что случается лишь раз в десять поколений, и я при этом присутствую и смогу рассказать об этом моим детям и внукам. Но и от страха, потому что судьба бывает жестокой и Маэми может оказаться избранной! Маэми с ее нежной улыбкой, которая станет моей подругой после больших осенних охот.
Там, на равнине, блестит в ночи лагерь людей неба, они зажгли все свои звезды-пленницы. Впервые чужаки для нашего мира будут здесь, когда появится бог, который приходит с ветром. Я был ребенком, когда они прибыли, но помню, в какой ужас пришли деревенские, когда сверкающий корабль опустился в долине Гир, в пяти тысячах шагов к западу, – жрецы решили, что боги верхнего мира спустились к нам в гости. Потом чужаки выучили язык людей, и мы обнаружили, что они смертны, как и мы сами, только явились из другого мира и пересекли небо, подобно тому как торговцы из Нэбо пересекают море на своих судах. Со своей бледной или черной как уголь кожей они выглядят немного отталкивающе. В том странном краю, по их словам, живут даже желтые. Ни у одного нет, как у нас, насыщенного синего цвета плода риме; волосы черные или желтые, а не фиолетовые. Губы розовые – лишь у женщин другие, но Маэми сказала мне, что женщины мажутся цветным жиром. Они совсем не охотятся, не выращивают бонг и селюр, как мы, но копают землю. Они не ищут железную руду для инструментов и оружия, но раз в лунный месяц нагружают цветными минералами некий корабль, который тотчас же улетает. Эти минералы иногда красивы, но, по мнению наших кузнецов, совершенно бесполезны: что чужаки могут из них делать, кроме безделушек для своих жен? Галереи им прокладывают порабощенные ими пыхтящие и грохочущие металлические демоны, которые пережевывают скалу и дробят ее. Хотя они выше и плотнее нас, никто из них не может следовать за нами в горы или работать целый день в поле, под обжигающим солнцем. Кроме Джека и Пьера.
Джек любит ходить со мной на охоту. Он научился говорить на нашем языке и пользоваться луком, когда жрецы сказали ему, что его извергающее огонь оружие неугодно богам и может распугать дичь своим грохотом. Я научил его загонять му, биферов и гонэ, и однажды он спас мне жизнь, когда разъяренный божум[14] загнал меня в овраг. Он вытащил из-за пояса запрещенное оружие и убил божума, и я ничего не сказал жрецам, потому что Джек – мой друг. Он много смеялся над именем дикого зверя, но не объяснил почему. Сказал лишь, что это имя напомнило ему их древнюю легенду, и посоветовал оставить божумов в покое и загонять только снарков. Но шкура божума – необходимый подарок для того, кто хочет жениться, и в любом случае в нашем краю нет снарков. Может, они есть за морями? Когда пойду в Нэбо, спрошу об этом у торговцев.
Пьер – тоже мой друг, но он странный. Он живет не в лагере людей неба, а один, в просторной хижине из металла, в нескольких тысячах шагов. Он тоже копает землю, но не ради железной руды, как мы, и не ради причудливых цветных камней, которые собирают другие. Он ищет в горной породе странные отпечатки, которые там иногда находят, похожие на морские раковины или кости. Он называет их окаменелостями и однажды объяснил мне, что задолго до людей и животных, которые живут сейчас, были другие, которые исчезли. Иногда он раскапывает почву в старых заброшенных пещерах. Он показал мне обтесанные камни, заостренные, как наконечник копья или нож, вроде тех, которые жрецы берут для жертвоприношений, и сказал, что до того, как мы узнали металл, такими же были орудия и оружие наших предков. Возможно. Торговцы из Нэбо рассказывают, что за океаном люди и сейчас используют оружие из камня. Но торговцы из Нэбо много чего говорят…
И наконец, есть Мэри, подруга Маэми. Волосы у нее желтые, как сухой стебель селюра, а глаза голубые, как бледное весеннее небо. Чужаки говорят, что она красивая, но кожа у нее розовая, как рыбье брюхо. Мэри – дочь Джона, их вождя, всегда сердитого. Он запрещает ей приходить к нам, встречаться с Маэми. Но он не знает, как хитры женщины!
Приближается ночь. Завтра с рассветом прибудут паломники, идущие из Нэбо, Тара Великого, Селинге и далекого Аримадо. Как только По Атиа пройдет, они отправятся вместе с нами – поклониться следам и попросить бога дать им удачу. Я горжусь тем, что родился в деревне Сами, которую посещает бог.
Я нервничаю, а если быть честным, просто боюсь. Не знаю почему. Возможно, из-за боя барабанов, что доносится весь день из туземной деревни, глухого и непрерывного, от которого дрожат внутренности. Сегодня я не видел С’гами и вообще никого не видел. Несколько гюисов, катающих вагонетки на рудниках, тоже не пришли, и Нэду Кинкэннону, мастеру-ирландцу, пришлось отправить туда механиков, не без непечатных словечек и угроз. Было жарко, с середины утра духота стала и вовсе невыносимой. Тогда-то и зародилось мое беспокойство, которое не прекращало расти. Я рассказал об этом патрону, Джону Карпентеру. Он лишь пожал плечами: «Вы и сами прекрасно знаете, Джек, что гюисы – народ миролюбивый, да и в любом случае у нас есть чем себя защитить!» И он широким жестом обвел металлические стены наших домов и фульгураторы на башнях, по соседству с прожекторами.
Он прав, и все-таки мне одиноко здесь, вдали от родной планеты. Мы на самом краю галактики, настолько на краю, что в это время года на ночном небе видны только три внешние планеты, которые сейчас почти сливаются друг с другом, луна и две-три жалкие звездочки. Но Карпентера это не волнует. Для него важно лишь то, сколько редкой руды мы отправляем на Землю, да его дочь Мэри.
Мэри! Все пятнадцать наших мужчин влюблены в нее, в том числе я. Она настолько же нежна, насколько груб ее отец, прекрасна как богиня и имеет больше дипломов по различным наукам, чем любой из нас, кроме Пьера. Я люблю ее. Думаю, она это знает, и иногда взгляд ее останавливается на мне, веселый, но немного задумчивый, и во мне пробуждается надежда.
Но сейчас я боюсь, боюсь за нее. Наступила ночь, чужая ночь. Что за неведомое животное ревет в горах, за туземной деревней, где надрываются барабаны? Странный, ненормальный, неземной рев. Что там происходит? Я связался по радио с Пьером, который знает гюисов лучше всех, гораздо лучше меня. Похоже, готовится большой религиозный праздник, но он не смог узнать ничего конкретного и, верный своему принципу – ожидать, пока доверие не придет само, – не настаивал. Только С’гами, проходя мимо него, прошептал: «Не выходите, когда поднимется ледяной ветер с юга, вы можете встретить бога, который приходит с ветром».
Пьер не больше меня знает, что все это может означать. Мы впервые слышим об этом боге. Правда, пантеон гюисов довольно велик: одиннадцать главных божеств и около сотни второстепенных! Их мифология даже сложнее греческой или римской – всех этих полубогов, героев и монстров ксенологи могут изучать многие века! Словом, нет ничего удивительного в том, что мы никогда не слышали о боге, который приходит с ветром, с южным ветром.
Постойте-ка! Минутку! Тут есть нечто странное! Уже дул ветер с юга, но он не был холодным! Скорее, обжигающим, иссушающим, вроде сирокко. «Ледяной ветер с юга», – сказал С’гами. В этом нет смысла, разве что Пьер плохо понял или плохо расслышал… Ледяной… броами… броами ивта, ледяной ветер… А! Понял! Пьер глуховат, и С’гами, должно быть, сказал дроами света – «ветер, который приносит песок». Пустыня находится там, у нас за спиной, на юге.
Разгадав эту небольшую загадку, я приободрился, и сейчас я уже не так встревожен. Впрочем, опасаться нам действительно нечего. Патрон прав: ничто на этой планете не представляет для нас угрозы. У туземцев идет переход от бронзового века к железному, живут они в городах-государствах и зародышах империй. В десяти или пятнадцати местах есть миссии землян. Ралиндийцы, несмотря на голубую кожу, удивительно человекоподобны, и эти миссии пытаются, изучая их, пролить свет на прошлое Земли. В Мелиндэ, менее чем в тысяче километров от нас, имеется даже крейсер. Конечно, здесь, на северной окраине пустыни Гюле, мы живем немного уединенно, но в случае внезапного и массированного нападения мы получим помощь не позже, чем через двадцать минут после того, как дадим сигнал тревоги. Нам не угрожают люди, да и стихии можно почти не опасаться. Ралинда переживает период тектонического покоя, и, чтобы серьезно повредить наши металлические жилища, понадобится куда более сильный подземный толчок, чем сотрясения последних дней.
После дневного зноя – прохлада ночи. Ганэ освещает равнину между нами и скалами. Мне не нравится эта большая красная луна, слишком гладкая и слишком близкая, но сегодня вечером лунный свет приятен. Если бы я осмелился, то постучал бы в дверь Мэри (она, как обычно, работает допоздна) и предложил бы ей немного прогуляться со мной, не выходя из лагеря. Но я не осмеливаюсь. Вероятно, она на миг оторвалась бы от своей работы (виды минерализации на Ралинде!) и мило извинилась бы. Остается только пойти спать; может, немного почитаю перед сном. Сейчас я чувствую себя спокойнее, но, несмотря ни на что, возьму оружие и произведу обход.
Планета Ралинда, 2 июля 2403 г.,
миссия 337-А, отчет № 512
Черт, черт, черт! Нелли, вы сотрете это, когда будете готовить этот отчет для господина директора – старый пуританин был бы шокирован. Но эти слова прекрасно выражают то, что я чувствую. Проклятая планета! Всякий раз, как мне кажется, что я что-то понял, – бац! – все выпадает из головы, словно само по себе! Гребаная планета! Конечно, я мог бы начать свой рапорт спокойно, пристойно (почему бы и нет, господин директор?), но я знаю, вам нравится слушать, как костерят вашего патрона – пусть я и нахожусь от вас в трех месяцах лета, – а меня это успокаивает. Ну да ладно, перейдем к серьезным вещам.
1. Ксенология. Между нами, Нелли, разве не забавно, что я, планетолог, вынужден заниматься еще и ксенологическими исследованиями этого племени земледельцев-охотников на этой затерянной планете, в то время как столько кабинетных ксенологов «рожают» столько гениальных, сверхважных трудов, никогда не покидая Лондон, Вашингтон, Москву, Нью-Дели или Париж? Ладно, не будем об этом. Кое-кто из прилетевших сюда живет в северных городах и весело проводит время, а я расхаживаю по пустыне! Не смейтесь, Нелли! Я знаю, что мне это нравится, но все же!..
Итак, сегодня я выяснил, что у гюисов есть еще один бог. Бог, который, должно быть, связан с метеорологией, – считается, что он приходит с ветром. Это все, что я знаю. Нет, не совсем. Значит так: сегодня после полудня я пошел в туземную деревню, чтобы попытаться нанять несколько рабочих, которые помогут перенести окаменелости до места, доступного моему аэриону. Антигравитационное поле – штука, конечно, замечательная, но, вопреки распространенному мнению, оно не позволяет приземляться где угодно. Во всяком случае, не на груду глыб, обрушившихся на дно каньона с крутыми стенами. И некоторые из этих блоков, содержащих окаменелости, слишком тяжелы для меня одного. Итак, я пошел в деревню и обнаружил в ней лишь детей и нескольких старух. Когда я спросил, где взрослые, мне не ответили, но я решил, что и сам знаю, и направился к пещерам.
Я даже не пытался подходить слишком близко и уж тем более входить внутрь. У меня хорошие отношения с гюисами, и я намереваюсь ладить с ними и дальше. Мне совсем не хотелось сгинуть там, получив дротик в спину, как часто случается не только здесь, но и в других местах, с людьми слишком любопытными или слишком настырными. Я прекрасно знаю, что рано или поздно все же побываю в них, в этих пещерах! Быть может, лет через пять или десять… В общем, я удовлетворился тем, что стал наблюдать за входами в подзорную трубу. Женщины приносили туда кувшины с водой и гюлимом и различные продукты, а мужчины подкатывали крупные камни и строили у входа в главную пещеру толстую стену. Похоже, мои друзья готовятся к некоему религиозному празднику, но эта стена – что-то новенькое. С тех пор как я побывал здесь впервые, десять лет тому назад, я никогда не видел, чтобы строили стену, хотя наблюдал – пусть и издалека – за приготовлениями к десяткам церемоний.
В любом случае, видя, что они заняты, я решил, что делать там нечего. Я вернулся в Сами и принялся ждать. Мужчины возвратились довольно поздно и сделали вид, что не замечают меня. Лишь С’гами подотстал и, проходя мимо меня, прошептал – едва слышно: «Не выходите, когда поднимется ледяной ветер с юга, вы можете столкнуться с богом, который приходит с ветром». Я едва не протянул руку, чтобы задержать его и потребовать объяснений, но он явно спешил; судя по всему, он не хотел, чтобы его видели со мной в этот вечер и, возможно, даже рисковал жизнью, предупреждая меня. Тот факт, что он использовал «вы» во множественном числе, а не вежливое «вы» в единственном числе – вохи, а не ито, – указывает на то, что сообщение адресовано всем землянам. Я передал его Джеку Торренсу для распространения. Как говорится, продолжение следует, а этот ледяной ветер с юга, определенно, пробудил во мне любопытство.
2. Палеонтология. Вот здесь творится черт знает что! Вы и сами знаете, Нелли, что, основываясь на трудах Смита и Андерсона, Дельгадо и Мореля, а также на своих собственных, я полагал, что смог наметить параллель между геологической историей Земли и Ралинды. Параллель работала достаточно хорошо и, в общем-то, всегда казалась правдоподобной. Палеозойская эра, с водной, а затем и наземной жизнью; мезозойская эра, с местными аналогами наших рептилий и даже динозавров и первыми ралиндийскими млекопитающими; кайнозойская эра, когда исчезли большинство рептилоидов и развивались млекопитающие; наконец, четвертичный период, когда получили развитие предки ралиндийских гуманоидов. Есть даже любопытное сходство между некоторыми предметами из обтесанного камня, найденными в результате моих раскопок, и артефактами, которые хранятся в земных музеях, посвященных доисторическому периоду. Разумеется, это лишь конвергенция; наконечник копья не может иметь больше тридцати шести вариантов формы и оставаться при этом эффективным.
Были, однако, и любопытные различия. Например, окончательное вымирание псевдодинозавров, возможно, случилось во время долгого ледникового периода, в самом конце их мезозойской эры, а наши ледниковые периоды происходили намного раньше или позднее. Это оледенение, возможно, как-то связано и с вымиранием антропозавров. Вы, конечно же, помните мой отчет № 223, где я описывал это существо – не осмеливаюсь сказать «животное». У меня теперь есть его полный скелет: оно примерно четырех метров ростом, двуногое, хвост служит противовесом, большая ступня с пятью пальцами, передние лапы с цепкими шестипалыми кистями, причем большой палец более или менее противопоставлен другим, мощные челюсти с прекрасными острыми зубами, которые подразделяются на клыки, резцы и коренные зубы, черепная коробка… Вот! Именно здесь, Нелли, все меняется! Черепная коробка хорошо развита, мозг уступает, конечно, мозгу современного человека и даже неандертальца, но примерно соответствует мозгу земных питекантропов!
Да, я знаю, антропозавр – рискованный термин. Возможно, мне следовало бы называть их питекозаврами, пусть ни одна обезьяна и не имеет столь развитого мозга. У меня нет ни единого доказательства того, что они когда-либо создавали какую-нибудь культуру. В любом случае это было приблизительно восемьдесят миллионов лет назад – земных или ралиндийских, разница составляет около двадцати часов в год. Даже если предположить, что они обрабатывали какие-нибудь камни, шансы их найти… Ах! Если бы только нас было больше! Между прочим, вы могли бы напомнить вашему дяде, мировому сенатору, что если бы в университетах выделяли меньше денег на бейсбольные или футбольные команды и чуть больше на планетологию… Впрочем, не утруждайтесь, это ничего не даст!
Итак, у меня есть полный скелет, довольно много фрагментов и масса отпечатков следов этого существа: похоже, это ящер, вступивший на путь гоминизации. Антропозавры, или, если угодно, питекозавры, часто приходили на берега озер и оставляли следы на песке, вперемешку со следами их дичи и их конкурента – намного более крупного и опасного, но в то же время более глупого мегалозавра. Да-да, я знаю, этот термин уже занят, он применяется к земному динозавру. Но новые слова придумать не так просто, а этот термин как раз указывает, чем является ралиндийское животное – ужасным ящером. Пришлите мне словарь корейского или навахо, и я попробую изобрести новые слова, поскольку латинский и греческий, похоже, исчерпаны за семьсот лет научной классификации. И они будут выглядеть не более варварскими, чем фасколотерий, струтиомим или метриоринх! В то время как большая часть фауны исчезала, антропозавры, будучи более умными, по всей видимости, приспосабливались к климату, который становился все холоднее.
Были ли они теплокровными? Носили ли одежду? Изобрели ли огонь? Кто знает? В конце оледенения, в начале местной кайнозойской эры, они тоже исчезли. По крайней мере, так я думал до сегодняшнего дня и, за неимением лучшего, использовал их отпечатки в качестве ископаемых указателей. Их лапы изменялись по ходу эволюции, и, измеряя соотношения между разными пальцами, я полагал, что приблизительно знаю, как обстояло дело. Таким образом, я разобрался в серии окаменелостей из Таро – это примерно в шести километрах к югу отсюда, – серии, часто прерываемой разломами со всех сторон: кажется, ее затронули все катаклизмы этой планеты. И естественно, из-за этих отпечатков я отнес всю серию к концу ралиндийского мелового периода. Других окаменелостей я там не нашел, зато этих – во множестве.
Как бы то ни было, сегодня днем, после неудачи, постигшей меня в туземной деревне, я взял аэрион. Оставалось еще несколько светлых часов, и я решил лишний раз обследовать четвертичные песчаники озера Ваэта в надежде найти новые следы доисторических ралиндийцев. Я собрал, на поверхности и в толще песчаника, немало палеолитических орудий, которым, по моим прикидкам, может быть от четырехсот до пятисот тысяч лет. Однако на этот раз ветер сдул песок, скопившийся на большой плите, которую я еще никогда не видел открытой, и там, бросаясь прямо в глаза, находились отпечатки антропозавра! Несомненные, неоспоримые! И под одним из них, вдавленные в рыхлый тогда еще песок всем весом этого существа, обнаружились четыре орудия из обтесанного камня!
Стало быть, четыреста или пятьсот тысяч лет тому назад эти бестии были живы, и все мои датировки серии из Таро необходимо пересмотреть! И всю мою хронологию, выстроенную по отпечаткам, – тоже! Мерзкая планета! Меня поражает то, что я, неплохо зная кайнозойские отложения (не в этом, правда, регионе), никогда, повторяю, никогда не встречал в них отпечатков антропозавров. А если они дожили до середины местного четвертичного периода, то неизбежно были современниками предков ралиндийцев. Каковы были их взаимоотношения? Ралиндийцы их истребили? Однако в то время они едва ли были более развитыми. Неужели полулюди победили сверхящеров?
3. Сейсмология. Вот уже несколько дней кора в этом регионе колеблется, пусть и едва заметно. Быть может, это как-то связано с совпадением[15] трех внешних планет, в частности самых крупных, Ва и Минами. Колебания кажутся чуть более значительными, когда луна тоже находится в зените.
Такие вот дела, Нелли. Через три или четыре дня эта магнитная лента улетит с грузовым звездолетом, который прибудет сюда за рудой. Будьте любезны, удалите жалобы и грубые словечки, сделайте настоящий отчет для Старика и постарайтесь все упорядочить, чтобы, прилетев через полгода в отпуск, я мог бы сразу приступить к своему главному труду о Ралинде.
С поздней ночи стекаются паломники, мы направляем их в верхние пещеры, откуда они спустятся только после ухода бога. Для них приготовили постели из соломы бонга и меха гоне, мягкие и белые. Атюр, глава торговцев из Нэбо, уже там, и я при случае расспрошу его о заморских чудесах и попробую узнать, правда ли, что тамошние люди все еще используют каменные орудия. Но сегодня у меня много работы, ибо я руковожу охотой, а дичи для праздника еще недостаточно.
Маэми, вместе со всеми другими девушками клана Мэ народа гюисов, уже явилась в священную пещеру для обрядов очищения. Им предстоит оставаться там, пока ближайшей ночью рука судьбы не укажет супругу. Я горд тем, что принадлежу к клану бога ветра. Люди неба занимаются своими делами, но сегодня они опять не получат нашей помощи. Я видел, как летающая машина Пьера отправилась на восток, ибо он обнаружил на дне оврага Ро много костей. Ему я тоже не пойду помогать. Вчера я встретил его в деревне и предупредил, что нельзя выходить, когда поднимется холодный ветер. Жрецы пришли бы в ярость, узнай они об этом, но охотник – это охотник, а не женщина или ребенок, а Пьер – мой друг. Любая встреча бога с человеком становится роковой для последнего, если верить преданиям. Я знаю, что Пьер не боится богов и что ему подвластны силы демонов огня и молнии, но, что бы ни вышло из встречи, лучше, чтобы ее не было вовсе. Я знаю, что он передаст мое предупреждение своим братьям и что он послушается меня и останется этой ночью в своем большом железном жилище. Он уважает наши верования, хотя и умирает от желания узнать наши тайные обряды. Он прячется вдалеке, за большими камнями, и наблюдает за нами в свою волшебную трубу, которая приближает предметы. Он думает, что мы этого не знаем, но мало что ускользает от зорких глаз охотников из клана Мэ народа гюисов.
3 июля 2403 г. Утром Пьер и Джон крупно повздорили. Повод: туземные работники отсутствуют этим утром, как и вчера. Джон хотел пойти за ними и привести с помощью пинков, Пьер, разумеется, был против. Джон упорствовал, и Пьеру пришлось пригрозить отправкой доклада в Бюро межзвездных дел, где он имеет немалый вес.
Затем мы говорили о предостережении, переданном С’гами. Пьер категоричен: речь на самом деле идет о ледяном ветре, хотя он не больше меня понимает, что это означает. Возможно, неизвестное нам метеорологическое явление, но непонятно, почему наш друг посоветовал не выходить во время этого ветра и упоминал о каком-то боге.
Перед тем как отправиться на рудник, я позавтракал с Мэри. Милая Мэри! Как так вышло, что она – дочь этого грубияна Джона?
19 часов. Днем я подвернул левую ногу. Нелепое происшествие – неудачно спрыгнул в траншею. А в аптечке больше нет ни венецила-3, ни даже новокаина. Придется ждать грузового корабля, прилетающего через дня два-три, так как у Пьера тоже ничего не осталось. Ну да ладно, наши предки терпели боль, и я как-нибудь перетерплю, но мы к этому непривычны! Нога жуть как болит!
3 июля 2403 г. Я провел весь день в каньоне Ро, освобождая от породы кости ралиндийских динозавров, и вернулся поздно вечером. Поужинал, как обычно, в столовой при руднике. Джон тоже был там – сидел с недовольным видом. Этот парень, во всем прочем довольно умный, да и добрый, несмотря на все его буйство, отстал на несколько столетий в том, что касается отношений с туземцами. Вероятно, полагает, что природа создала их для того, чтобы они работали на «Межзвездные рудники», как китайские кули!
Видел и Джека с перевязанной лодыжкой: болезненный вывих, а в моей аптечке, как и в его, – шаром покати. Мы с ним поболтали, – впрочем, он говорил главным образом о Мэри. Он влюблен в нее, как дурак, и я его понимаю. Если бы у меня не было тебя, Ирэн, и наших детей, думаю, я бы тоже… Очевидно, он ей небезразличен, и все это, судя по всему, кончится свадьбой, хочет Джон или нет. Мэри – девушка мягкая, но с характером, и если она любит Джека, то при необходимости выйдет за него наперекор всей вселенной.
Я просмотрел свои старые записи, но никаких упоминаний о боге, который приходит с ветром, не обнаружил. Впрочем, наивно было бы полагать, что я далеко продвинулся в понимании религии моих друзей гюисов! Я даже не смог войти ни в одну из их пещер, включая те, которые, как мне известно, служат складами. Меня рады видеть на охоте, в деревне, но и только. Между тем несколько минут назад я связался по радио с Джеком и снова посоветовал ему не отменять распоряжения: ночью никому не выходить. Я слышу, как где-то сзади ворчит Джон: «Стало быть, вы тоже верите во весь этот туземный вздор?»
Где-то на юге поднимается легкий ветер. Теплый ветер. Уже полдесятого, а перед сном мне нужно еще привести в порядок свои записи. Спокойной ночи, Ирэн.
Ритуальный пир окончен, мы спели священные гимны и станцевали танец бога в огромной пещере, освещенной факелами и масляными светильниками. Приближается час выбора, и мы идем в первую пещеру, где нас ждут девушки, расположившиеся кольцом вокруг Руки судьбы. И я боюсь! Бог не может не знать, что Маэми – самая красивая и самая нежная. Я боюсь, что он выберет именно ее. Но я – эгоист: что такое жизнь жены скромного охотника по сравнению с жизнью супруги бога? Великая честь для ее семьи и даже для меня самого!
Мы находимся в зале судьбы – все взрослые члены клана и важные персоны из числа паломников. Жрецы развернули Руку и проверили ее завесу. Теперь мы ждем только сигнала дозорного, который один остался снаружи, чтобы объявить о прибытии дыхания бога. Я смотрю на Маэми, она бледна и молчалива – как, впрочем, и ее подруги, – так как подавлена возможным величием своей судьбы, но в какой-то миг наши взгляды встретились, и она улыбнулась мне. Теперь ее губы слегка шевелятся в молитве, но чего она просит – чтобы ее избрали или оставили со мной?
Нохиа света! Поднялся жаркий ветер. Здесь, в пещере, за стеной, где оставлено только узкое отверстие для прохода дозорного и Избранной, мы не чувствуем его. Мы ждем, стоя в колеблющемся свете факелов, которые держат старейшины. Вверху, на площадке, стоит Огар-неофит, готовый открыть окошко в скале и впустить дыхание бога.
Ауто света! Прохладный ветер! Все напряжены, затаили дыхание. Бог идет к нам! Броами света! Приближается ледяной ветер. Орбло, верховный жрец, отдает приказ. Деревянное окошко открывается, холодное дыхание Бога проникает в пещеру и ударяет в завесу. Рука судьбы поворачивается на хорошо смазанной оси. Окошко снова закрывается, завеса падает, и Рука судьбы поворачивается на конце деревянного рычага; вытянутый палец поочередно указывает на девушек. Одни едва сдерживают смех, другие дрожат. Рычаг поворачивается все медленнее и медленнее. О великий Ками, бог охоты, не оставь своего слугу, сделай так, чтобы палец не указал на Маэми! Сейчас он остановится, не дойдя до нее, и укажет на Валу-гордячку, сейчас… Палец указывает на Маэми, она избрана!
Она проходит мимо меня, прямая как палка, взгляд ее устремлен вдаль; на ней шуба из меха божума, в которую ее только что облачили жрецы. Перед тем как войти в пролом, она поворачивается, машет мне рукой на прощание и исчезает в ночи. Все кончено, укладываются последние камни, проход закрывается. Все кончено! Мне надо преисполниться радости и гордости, но я ощущаю смертельную грусть. Я никогда больше не увижу Маэми!
Приближается полночь, в лагере техников погашены все огни, но два окна, Мэри и ее отца, все еще светятся. Я лежу, растянувшись на шезлонге, в северной галерее. Туземная деревня погрузилась во мрак еще с наступлением сумерек; там по-прежнему темно. На площади в этот вечер – ни единого огонька. Должно быть, все находятся в глубине своих пещер из-за какой-то священной церемонии, в одной из тех пещер, куда даже Пьеру не удалось проникнуть. Где-то на юге поднялся ветер, вовсе не ледяной, и он делается все более неистовым. Песок скребет по металлическим крышам и стенам, но здесь, на северной стороне, я в безопасности. Из-за вывиха мне по-прежнему больно ступать на землю. Пора идти спать, тем более что ветер становится прохладным, температура падает. Неужели это и есть ледяной ветер С’гами?
Теперь уже очень холодно, ветер жестокий и, бесспорно, ледяной. Слышен грохот, идущий от ангара: вероятно, кусок жести оторвался и вибрирует, подражая грому. И – я смотрю на часы, желая удостовериться, что я не ошибаюсь, – хотя сейчас только двадцать минут первого, мне кажется, что небо вмиг стало светлее, что оно светлее, чем при нормальном освещении, создаваемом красной луной Ганэ. Луна стоит высоко-высоко, почти что в зените. Я поднимаюсь, прыгая на одной ноге, огибаю угол и перебираюсь на западную галерею, где меня едва не сбивают с ног колючий песок и леденящая снежная буря. Разинув рот, я замираю на месте! Там, на юге, – день! Можно даже различить белые облака на голубом небе или, скорее, в треугольнике голубого неба, а в остальных местах царит ночь, сияют Ганэ и три внешние планеты, Гам, Ва и Минами. Впрочем, я едва вижу их: они теряются в сиянии луны, которая вот-вот заслонит их.
Позади меня раздается шум шагов; я резко поворачиваюсь, позабыв о ноге, и вскрикиваю от боли. Это Джон. Я молча указываю рукой на юг.
– Странный феномен, – говорит он. – Нашему ученейшему другу Пьеру Беллеру придется сильно постараться, чтобы объяснить его. Но сейчас мне нужно закрепить этот чертов кусок жести, и я всех разбужу.
– А не лучше ли подождать наступления дня? Ледяной ветер, предсказанный С’гами, уже тут, и, быть может, выходить опасно…
– Глупости! Да, ветер есть, этого нельзя отрицать. Что касается бога, то я поверю в него, когда увижу, да и потом, у меня есть револьвер!
Он сбегает по лестнице и исчезает. Я жду, не в состоянии ничего сделать из-за поврежденной ноги. Ко мне присоединяется Мэри и облокачивается на балюстраду:
– Где отец?
– Пошел закрепить кусок жести, который…
О! Этот крик, этот ужасный крик, два выстрела, еще один крик, резко оборвавшийся! Мэри стоит на нижней ступени лестницы, глухая к моим призывам, я спешу, падаю, чуть не убиваюсь о поручень. Еще один крик, пронзительный женский крик, затем что-то вроде неотчетливого бульканья – и тишина. Мэри! Мэри! Я ползу, прыгаю на одной ноге, потом бегу, совершенно забыв о боли, добираюсь до участка, где находятся ангары, спотыкаюсь о темную массу.
Это Джон, голова его наполовину оторвана. Мэри! Мэри! Никто не отвечает. И тогда я изо всех сил дергаю за веревку сирены.
Думаю, прошло не больше тридцати-сорока секунд между тем моментом, когда я услышал сирену, и тем, когда я оказался за рычагами управления аэриона, кинув рядом с собой винтовку и фульгуратор. Я только что закончил приводить в порядок свои записи и уже собирался ложиться. Сирена посреди ночи – это сигнал тревоги или катастрофы. Не думаю, что случилось нападение, хотя мне кажется, что чуть раньше я слышал выстрелы. Ветер сильный и ледяной, как и предсказывал С’гами, а на юге, примерно в шести километрах от нас, прямо над тем местом, где была обнаружена серия Таро, виден странный треугольник – день и голубое небо!
Аэрион мчится на такой скорости, какую я только могу себе позволить, но из-за ветра с песком видимость на уровне земли почти нулевая. Ничего не поделаешь, времени, чтобы подняться выше, у меня нет, но я знаю, что между моим домом и лагерем нет препятствий. Резко торможу – и вот я уже у ангаров, рядом с которыми я замечаю десятка полтора рабочих с рудника и Джека. Джек что-то бессвязно лопочет и то и дело зовет: «Мэри! Мэри!» А когда люди расступаются, я вижу в свете фонаря труп Джона в большой луже крови.
Затем Джек немного успокаивается, и мне удается его расспросить, так как остальные ничего не знают. Джон мертв, а Мэри исчезла, успев несколько раз вскрикнуть. На твердом грунте нет никаких следов, а если они и были, то люди затоптали их. Я хватаю за руку Ангуса Макгрегора – это суровый шотландец, которого ничем не испугаешь, – забрасываю его на второе сиденье аэриона, и мы несемся у самой земли с включенными фарами, двигаясь строго на юг. Юг, с которого дует этот ледяной ветер, сейчас уже начавший понемногу спадать, юг, с которого, несомненно, пришел бог, чем бы это ни было, юг, к которому он направился.
Я веду аэрион, Ангус осматривает землю. Мы движемся медленно, пытаясь обнаружить следы. То, что способно одним махом наполовину оторвать голову человека, должно быть крупным и тяжелым. Странно, но кажется, что треугольник голубого неба уменьшается по мере того, как мы к нему приближаемся. И тут вдруг Ангус кричит: «Там! Там!»
Там находится родник, прекрасно мне известный; к нему приходят на водопой дикие животные. В косом свете фар, не везде пробивающем ночной мрак, видна масса знакомых следов.
И других, знакомых одному лишь мне! Сначала я в это не верю, но они здесь, передо мной, свежие следы огромного антропозавра, глубоко вдавленные в рыхлый грунт. Самые свежие все еще заполнены водой.
Я спрыгиваю на землю, чтобы подойти ближе и рассмотреть их. Видны две цепочки следов: более старых, уходящих к северу, и более новых, уходящих к югу. Вдоль этих последних тянется полоса крови, человеческой крови. Много-много крови. Нам никогда уже не увидеть Мэри!
Мы возобновляем преследование и движемся так быстро, как только позволяет полет над самой землей. Бог это или антропозавр, но чудовище скоро почувствует ласку фульгуратора, стреляющего на полную мощность. Сидящий рядом со мной Ангус тоже вытащил оружие. Я объяснил ему в нескольких словах, что именно – как мне кажется – случилось. Живой антропозавр! Где же они могут прятаться? Я много раз обследовал всю пустыню и ничего не видел.
Ничего, я все равно найду их, и тогда…
Мы приближаемся к зоне голубого неба, дневной зоне, и я набираю высоту. И не верю своим глазам! Там, под этим треугольником, пустыня исчезла, вместо нее – степь с высокими травами, река (я знаю ее изрезанное трещинами ископаемое русло, – именно там была обнаружена серия Таро), вдали – покрытая льдом горная цепь, антропозавры и другие животные: я идентифицирую некоторых по найденным мной останкам. Вся эта сцена относится к позднему меловому периоду! С ума сойти, просто не может быть! Я увеличиваю скорость, но вдруг Ангус вырывает у меня штурвал, нас сносит влево, и он кричит мне: «Оно закрывается!»
Так и есть, оно закрывается! Голубой треугольник в небе почти исчез, а пустыня под красным светом Ганэ с каждым мгновением возвращается обратно. Ветер свистит все сильнее, как будто холодный воздух находит для прохода только узкую щель. Я замечаю прямо на границе большого антропозавра, держащего в своих челюстях что-то красное, то, чем раньше была Мэри. Рискуя вывалиться за борт, я приподнимаюсь, вырываю фульгуратор из рук Ангуса и стреляю, стреляю, заодно поливая огнем группу антропозавров, толпящихся перед грубым шалашом из ветвей. Шалаш загорается, темные фигуры падают, и все заканчивается. Степь захлопывается, подобно челюстям.
Клепсидра показывает час рассвета. Один за другим мы выходим из пещеры под бледный свет зарождающегося дня. У основания скалы намело кучи песка. Я иду, опустив голову, хмурый, лишившийся всякой надежды.
Крики! Я поднимаю глаза. Там, на площадке, на полпути от лагеря людей неба, виднеется силуэт! Маэми! От радости мое сердце едва не вырывается из груди, но тут же возвращается обратно. Маэми обесчещена! Бог отверг ее, и мы, гюисы, навлекли на себя неудовольствие бога, вскоре удача покинет нас!
Медленным шагом, тихо плача, Маэми приближается к нам. Орбло пытается расспросить ее, но Маэми лишь качает головой: она ничего такого не видела, но слышала крики в лагере людей неба, заметила большие огни и машину Пьера, унесшуюся на юг, к Двери бога.
Я со всех ног бегу в лагерь. Пьер уже там, грустный и какой-то озлобленный, а Джек сидит на ступеньках лестницы и плачет. Другие чужаки с враждебным видом смыкаются позади меня. Злой вождь убит, а Мэри исчезла и, судя по всему, тоже мертва. Мэри? Так это Мэри была избрана! Я пытаюсь объяснить, что им оказана великая честь, что теперь им будет улыбаться удача, но они кричат на своем варварском языке и, если бы не Пьер, вероятно, растерзали бы меня. Пьер берет меня под руку, заводит в одну из их комнат и говорит мне, что нет никакого бога, есть только разумное животное, внезапно возникшее из другой эпохи, и оно съело Мэри. Я ему не верю! Не хочу верить! Мэри мертва, и Маэми скоро…
Я только что объяснил все С’гами, и он мне не поверил. Я собираюсь объяснить все и своим товарищам, но, боюсь, они тоже не поверят мне. У меня нет фотографий, ничего такого, что я мог бы им показать.
И тем не менее я уверен, что прав. По словам С’гами, бог приходит примерно каждые десять поколений, то есть каждые триста лет, если считать поколения так, как это делают гюисы. Триста лет! Период, через который совмещаются внешние планеты и луна, равен двумстам девяноста семи годам. Слишком близко, чтобы быть простым совпадением, к тому же С’гами однажды говорил о священном времени, когда боги собираются на небе.
Мы находимся у самого Приграничья. Один писатель XX века, Бертрам Чандлер, создал цикл романов-предупреждений, действие которых происходит как раз у Приграничья: он утверждал, что на границе Великой Пустоты ткань пространства-времени намного тоньше, чем в центре галактики, и что здесь может произойти что угодно. Думаю, он был прав. Думаю, каждые двести девяносто семь лет под воздействием совместной силы притяжения трех внешних планет и луны эта ткань рвется в некоей точке, расположенной на Ралинде, и настоящее вступает в контакт с былым. Речь идет об эпохе оледенения в конце ралиндийского мелового периода, об эре антропозавров. Ледяной ветер – это массы холодного воздуха, которые «толкают» перед собой нынешний теплый. Деревня находится на севере чувствительной зоны, во все стороны от нее, на полторы тысячи километров, простирается пустыня, и поэтому именно южный ветер объявляет о прибытии бога, – ледяной южный ветер, способный поразить воображение первобытных людей. Какой-нибудь антропозавр, побуждаемый любопытством, направляется на север (есть, вероятно, и другие, которые идут в другую сторону, но их никто никогда не видит) и вступает в контакт с туземцами. Как родился ритуал принесения в дар супруги, я не знаю и, вероятно, никогда не узнаю. Не узнаю я и того, какой инстинкт указывает антропозавру на то, что хроноклазм скоро закончится и пора возвращаться в свои края. Эти вторжения начались очень давно, что доказывают отпечатки, обнаруженные мною поверх палеолитических кремней. Сколько девушек, ушедших радостно или торжественно, чтобы стать женой бога, нашли смерть в пасти антропозавра?
Через триста лет, если мы все останемся на этой планете, наши потомки будут готовы. Мы не можем мечтать о том, чтобы завоевать прошлое и уничтожить антропозавров. Или все же сделаем это? Было бы забавно, если бы мы стали причиной их исчезновения примерно в ту эпоху, которую я мельком увидел в треугольнике. Возможно, тело Мэри содержало бактерии, которые, будучи безвредными для нее, вызовут у антропозавров – уже вызвали – нечто вроде чумы, Великую Смерть. Не знаю. В любом случае мы можем обнести место, где образуется проход, непреодолимой оградой. И попытаться терпеливо разъяснить гюисам, что их бог – всего лишь чудовище из прошлого.
Маэми только что бросилась с вершины утеса, не желая дальше нести свой позор и вести жизнь парии. Я пытался отговорить ее, предложил уплыть вместе со мной на корабле торговцев из Нэбо за море, туда, где никто не знает нас. Она не захотела. Тогда я пересказал ей то, что говорил Пьер и с чем все еще не могу согласиться, хотя он никогда меня не обманывал. Она поверила в эту фантастическую историю не больше моего. Тогда я отвел ее на вершину Черной скалы и держал за руку ровно до того мгновения, которое она выбрала. Вечером я похороню ее, а если жрецы захотят мне помешать… Ха! Какое мне теперь дело до жизни!
Если верить Пьеру, Маэми и Мэри умерли ни за что.
Это было бы слишком ужасно, и я предпочитаю думать, что мы согрешили, что бог отвернулся от нас и отныне станет помогать людям неба. Но наш неизвестный грех, должно быть, очень велик, чтобы вместо красавицы Маэми именно Мэри, бедная Мэри, дочь неба с бледной рыбьей кожей, сделалась избранницей бога, который приходит с ветром!