Ребенок родился весной, когда большая ежегодная оттепель высвобождала реки и приводила в движение почву на склонах, превращавшуюся в грязевую лаву. Согласно обычаю, он был представлен вождю, который осмотрел его и равнодушно позволил ему жить.

Он не был отмечен никаким необычным знаком. Для современного человека он ничем не отличался бы от любого другого новорожденного. Характерные признаки расы – низкий, скошенный назад лоб, огромные надглазничные валики, отсутствующий подбородок и выступ в форме шиньона в затылочной части черепа – должны были развиться гораздо позднее, уже в юношеские годы. Он был передан взволнованной матери, ожидавшей в сторонке, и племя забыло о его существовании.

Времена были благоприятными для племени. Северные олени водились в изобилии, бизоны носились по степям несметными стадами, где хватало и совсем юных, убить которых не составляло труда – к тому же их мясо было более нежным. Имелось и укрытие: почти пещера, хорошо защищавшая от холода, но с широким входом, через который внутрь попадал солнечный свет. Под сводом, позади разведенных полукругом костров, преграждавших вход тем достаточно сильным хищникам, которые осмелятся напасть на полсотни воинов с огромными руками, стояли чумы с каркасом из деревянных палок, покрытые плохо выделанными, вонючими шкурами. В расположенных по соседству известковых осыпях – склоны разрушились из-за сильных заморозков – встречался необработанный кремень в виде крупных желваков, он попадался также в речных наносах и в глине на плато, которые размывали дожди. Другие племена обитали не ближе чем в трех днях пути и все до одного были гораздо слабее. Наконец, климат, после более продолжительного, чем обычно, влажного периода, начал становиться более сухим и холодным. Вдалеке, на самом севере, давно уже пришли в движение никогда не виденные этими племенами огромные ледники, вновь устремившиеся к югу.

Жизнь была суровой и, конечно, опасной. Неосторожного или невезучего подстерегала смерть – от когтей пещерного льва или медведя, от рога раненного бизона или острого копыта северного оленя, от зубов скрытных и многочисленных волков. По равнинам бродили большие мамонты. Как правило, они жили в мире с племенем, но некоторые самцы, старые и одинокие, не соблюдали перемирие, и порой в вытоптанной степи находили красноватую кашу, в которую превращались попавшиеся им под ноги охотники. Шерстистый носорог, глупая и близорукая громадина, легко бросающаяся как на куст, так и на человека, также был опасным спутником. Но гораздо опаснее любого из этих животных была невидимая смерть, та, что поражает молнией, сжигает огнем, приходящим из чащи, в высохшей летом траве, та, что проникает в горло, грудь или живот, вызывает покраснение кожи, затрудняет дыхание и часто заканчивается удушением. Этой смерти кланы людей платили тяжелую дань: лишь немногие дети доживали до того возраста, когда могли считаться мужчинами, лишь немногим мужчинам доводилось увидеть больше тридцати весен. А ведь были еще несчастные случаи, утопления, ссоры, война, когда случайно встречались два племени. Этим объяснялась относительно небольшая, несмотря на отсутствие голода, численность племени, и тот факт, что каждая женщина после двенадцатой весны имела столько детей, сколько годов прошло после ее двенадцатилетия.

Мальчик рос, не зная болезней. Первые свои шаги он сделал очень рано, в укрытии, среди сверкающих осколков кремня, брошенных орудий, обглоданных костей и гниющих туш. Зимы сменяли друг друга. В пять лет ему дали детское имя, которое он должен был носить до наступления юности: К’варф. Тогда же ему, сообразно возрасту, поручили первую работу – собирать ветки в непосредственной близости от пещеры: суровые, почти грубые члены племени с нежностью относились к детям. К тому же любого самца, плохо обращавшегося с ребенком, ждало единодушное порицание женщин вкупе с насмешливым безразличием других охотников. Словом, раннее детство К’варфа было счастливым настолько, насколько могло быть счастливым детство неандертальца в его безжалостном мире.

Он играл в игры, понятные и интересные для любого ребенка, в какую бы эпоху тот ни родился. Какая-нибудь деревяшка изображала медведя, и он нападал на нее, нанося удары сучьями – «копьями». Вокруг него шла повседневная жизнь племени. Зачастую, оставив несколько караульных, охотники уходили утром и возвращались лишь вечером, обычно принося большие куски мяса, с которых еще капала кровь, – детишки радостно слизывали ее. Женщины брали туши, разделывали их кремневыми ножами, и вскоре куски красного мяса уже поджаривались на плоских камнях, нагревавшихся на огне в течение всего дня. Потом племя предавалось благостной лености: самцы отдыхали на подстилках из мехов или веток либо обменивались короткими слогами, сидя у огня, тогда как женщины выделывали шкуры при помощи скребел, болтая до тех пор, пока раздраженный вождь не вынуждал их умолкнуть, бросая им в голову первое, что попадалось под руку, – палку, кость, разбитую для того, чтобы высосать костный мозг, или увесистое каменное орудие. Но порой охотники возвращались без дичи, и женщинам и детям приходилось вновь обгрызать кости, брошенные в сторону в веселые дни пиршества, – на них еще оставались кусочки почерневшего, затвердевшего мяса.

К’варф развивался быстро. Уже в десять лет, имея короткие и сильные конечности и слегка выдвинутую вперед большую голову, он был типичным представителем своей расы. Он еще не был взрослым и даже подростком, но перестал быть ребенком, и свободного времени у него стало меньше. Он научился обрабатывать кремень, отщеплять с помощью ударника каменный осколок, который затем следовало подретушировать костью, чтобы получились скребла, наконечники рогатины, наконечники с черешком[11], которые укрепляли на конце древка копья. Научился он и разводить огонь – либо быстро крутя заостренную палочку в отверстии, проделанном в мягком и сухом дереве, либо ударяя кремнем об один из тех блестящих желтых камней, которые они находили в особых местах. Он научился бегать по степи без того, чтобы вывихнуть стопу, угодив ею в нору суслика, или бесшумно, словно тень, по лесу. Он научился пугать дичь своими криками, чтобы выгнать ее на засевших в засаде охотников, отслеживать пути прохода полезных и опасных животных и различать их следы, выучил, почти ценой собственной жизни, старую степную поговорку: «Один волк – пустяк, два волка – опасность, три волка – смерть». Он был на охоте в тот славный день, когда гигант Инг-Тха убил пантеру, и способствовал ее умерщвлению всеми своими слабыми силами, втыкая рогатину в шкуру зверя и удивляясь его живучести.

Пришла зима, и Инг-Тха научил его запутывать свои следы в снегу: другого племени поблизости не было, но оно всегда могло появиться, и плохо скрытый след привел бы врага к укрытию. К’варф стал умнее. Долгими зимними ночами он прислушивался к разговорам мужчин, в кругу которых его теперь принимали или, скорее, терпели, и в итоге получил образование, необходимое воину и охотнику. Определенные слова в определенных обстоятельствах не нравятся Силам, которые скрыты в небе и порой дерутся огненными рогатинами. Гуд однажды забыл об этом, и вскоре, когда он укрывался под пихтой от летнего дождя, одна из Сил бросила свой дротик и сожгла дерево. Наконец, он научился самому важному: любой чужак – враг. Вождь, уже старый по тем временам – он давно не мог сосчитать лета своей жизни, – вспоминал, что в годы его детства с запада пришли захватчики, напавшие на племя. Они походили на племя К’варфа, но были более крупными и менее коренастыми. Одного чужака убили и съели, и, по словам вождя, голова его была не совсем такой, как у людей (под «людьми» он понимал племя).

Когда К’варфу было двенадцать, произошло серьезное событие: племя сменило места охоты. Дичи становилось все меньше, поредевшие стада перестали появляться в долине, приходилось совершать долгие и тяжелые походы. Решение было принято советом, состоявшим из вождя и охотников: племени предстояло переместиться в Двойную пещеру, восточнее этой, в пяти днях хода. Когда-то, в юные годы вождя, племя жило там, и, быть может, именно поэтому он с удовольствием вспоминал о том месте: многочисленные стада, хорошее, защищенное от ветров укрытие, рядом с которым течет вода. Но прежде нужно было удостовериться в том, что пещера пуста, что ее не занимает другая группа. Тарна и Х’релика отправили в разведку, в глубине души К’варф завидовал им.

Они вернулись целыми и невредимыми, и в одно погожее, сухое утро – бледно-голубое небо обещало солнечный день – племя тронулось в путь. Во главе шли разведчики, за ними – основная часть племени, с женщинами и детьми в центре, наконец, в арьергарде – несколько молодых воинов. Когда они спустились по склону, К’варф не обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на грот, в котором он вырос и куда, уже с этого самого вечера, придут гиены – грызть кости и оставлять свои экскременты среди осколков кремня и брошенных орудий. Быть может, позднее, став, в свою очередь, вождем, он пожалел бы об этом и возвратил бы племя на прежнее место…

Переход прошел спокойно. На ночь они располагались лагерем на каком-нибудь жалком выступе, где сбивались в кучку и на случай нападения волков раскладывали, но не разжигали костер: не следовало кричать на всю степь, что они здесь. Каждую ночь сменялись караульные, но ничто не нарушало отдыха членов племени, кроме жуткого смеха гиен вдали. Они спали глубоким сном, на голой скале или на горстках веток, поспешно собранных в сумерках. Дни шли один за другим. Они покинули долину, вскарабкались на плато, спустились к другой реке. Там и находилась Двойная пещера, идеально расположенная – на вершине склона. Хотя несколькими днями ранее разведчики обнаружили ее пустой, племя долго всматривалось издали в темные входы. Никаких признаков жизни. На закате, когда косые лучи солнца окрашивали скалу в желтый цвет, он вошли в свое новое жилище.

Прежде чем начать обустраиваться в пещере, вождь внимательно обследовал ее. Он помнил небольшой темный проход под холмом, соединявший два входа. Пройдя по нему с факелом в руке, он вернулся довольный и, отложив до утра более тщательную разведку местности, распорядился разбить лагерь.

Почва была неровной, особенно у входа, заваленного осколками известковой породы. Они ограничились тем, что убрали самые большие камни, выкатив их из грота, и наскоро выровняли площадку при свете огня. На следующий день в любом случае нужно будет принести ветки и сухой травы для подстилок. Передвинув чуть более крупный, чем другие, осколок скалы, они обнаружили черные следы золы. Вождь осмотрел их: старые, беспокоиться не о чем. И однако, среди угольев обнаружился необычный набор инструментов: кремневые орудия в форме сердца, оббитые с двух сторон, отщепы, острый край которых был затуплен крутой ретушью, словно для того, чтобы их можно было брать пальцами и не порезаться. Племя их не изготавливало, но вождь вспомнил, что видел такие в молодости, в лагере тех, кто напал на племя уже после того, как оно ушло отсюда. Вероятно, позже эти люди снова вернулись в оставленную ими пещеру…

К’варф переговорил с пареньками своего возраста: утром им предстояло исследовать окрестности, выяснить, где находятся источники, реки и ручьи, обычные места прохода дичи, залежи кремня. Наконец-то полезное совмещалось с приятным, жизнь была прекрасна. Он уснул, преследуя во сне стаю оленей.

Его разбудил ужасный вопль. Отблески пламени плясали на своде, тени воинов, стремительно сбросивших с себя одеяла из шкур, причудливо жестикулировали на потолке и стенах. Из глубины пещеры, оттуда, где расположились женщины, донесся новый крик. Новая тень растянулась на стене, и К’варф спросил себя: какой могучий воин мог отбросить ее? Даже Инг-Тха… Тень забавно исказилась, и он обернулся: перед ним стоял в угрожающей позе гигантский пещерный медведь!

Он пришел по темному коридору, войдя через другую дыру, и внезапно наткнулся на группу спавших женщин. Хотя пещерный медведь не относился к плотоядным животным, он обладал густой шерстью, черепом, который не пробить палицей, огромной массой и грозными передними лапами – один из самых опасных противников, какие могут повстречаться человеку. В пасти, под приподнявшейся в оскале верхней губой, слабо мерцали огромные зубы, покрасневшие от крови. Медведь начал надвигаться на К’варфа.

Мальчик перекатился на бок, избавляясь от окутывавшей его шкуры. Воины уже набросились на незваного гостя: часовые – с рогатинами и дубинами, остальные – со всем, что попалось под руку. На животное обрушились камни, палки, кремневые скребла. Инг-Тха устремился на него, выставив перед собой рогатину. Ударом левой лапы медведь сломал дубовое древко с обожженным для твердости концом, издал рык, упал на все четыре лапы и ринулся в атаку, сбив с ног двоих мужчин и выбежав прямо к К’варфу. Вжавшийся в стену, полуживой от страха, едва державшийся на ногах, мальчик мог лишь повторять про себя: пусть этот медведь умрет! Пусть этот медведь умрет!

Медведь умер.

Он шатался еще с пару мгновений, а затем рухнул. В тот же миг Инг-Тха нанес ему сокрушительный удар палицей – в основание черепа. Тем самым он покрыл себя славой: никто не помнил, чтобы медведя убивали одним-единственным ударом. К’варф не стал спорить, так как и сам еще не знал о своих способностях. Племя отведало вкуснейшего мяса, лучшие куски, разумеется, достались вождю и Инг-Тха.

Перемену места охоты сочли оправданной. Дичи снова было предостаточно. К’варф достиг пятнадцатилетнего возраста. Он прошел обычные ритуалы посвящения, примитивные ритуалы все еще дикой расы. Он получил от вождя свое настоящее имя Мужчины – нам оно неизвестно, – а также прозвище: Мата-Инга, то есть Большая Голова. Тогда он задумался о том, чтобы обзавестись женой.

Вот уже более года он чувствовал неосознанное влечение к Илик, двенадцатилетней девушке с рыжеватыми глазами и густой черной шевелюрой. Ни один охотник еще не обращал на нее своего взгляда, и, хотя в таких делах мнение женщины в счет не шло, она тоже, казалось, робко искала его компании. К’варф, разумеется, оттолкнул ее: подросток, готовящийся стать мужчиной, не якшается с девочками. Ритуалы брака или, скорее, образования пары были крайне простыми: любой мужчина брал себе женщину, которая ему нравилась, при условии, что вождь не придерживал ее для себя и этому не противился другой, более сильный мужчина. К’варф осведомился у вождя, который не увидел никаких препятствий к «браку». Но на пути юноши вырос Тильвит, одногодок К’варфа, как минимум такой же сильный, хотя и уступавший ему в росте.

Вопрос разрешился уже через несколько дней, у подножия склона, что вел к пещерам. В тот день К’варф, охотясь в одиночку, убил косулю и, согласно установленным в племени правилам, мог располагать, помимо своей части, еще одной частью добычи. Он предложил ее Илик. Тогда Тильвит произнес слова смерти, и Инг-Тха, заменявший отсутствовавшего вождя, назначил сражение. Правила были несложными: разрешено драться только руками и ногами, без оружия, но если один из противников задушит другого, тут уж ничего не поделаешь. Юноши вышли на бой перед всем племенем.

До этого дня между ними не было соперничества, и они часто охотились вместе. Каждый знал силу другого и долго присматривался к противнику, после чего они обменялись быстрыми ударами; оба немного запыхались и раскраснелись, но ни один не получил преимущества. Но после перерыва Тильвит резко притянул соперника к себе и К’варф, не успевший отстраниться, обнаружил, что его шею сжимают сильные руки. Дыхание сделалось затрудненным, перед глазами встала пелена. Но тут, откуда-то из глубины инстинкта, вырвались новые силы, он не пожелал отказываться от боя и, заколотив руками, мысленно пожелал Тильвиту смерти.

В следующее мгновение он увидел, что лежит на спине, жадно хватая ртом воздух. Рядом с ним, вцепившись руками в его грудь, с искаженным лицом растянулся Тильвит – мертвый. Илик робко подошла и опустилась на колени перед К’варфом. Победоносно ухмыльнувшись, К’варф с ликующим видом встал на ноги. Но судьба была против него. На ближайшей опушке леса поднялись крики, и появилась группа охотников, которые несли длинный труп, подвешенный к прочному шесту – труп не зверя, а вождя. Из спины его торчало тонкое древко.

В тот же вечер состоялся Большой Совет, на котором присутствовали все мужчины, от самого старого до самого молодого. Инг-Тха вынул из раны оружие и внимательно осмотрел острие: то было оружие незнакомого им вида, с длинным наконечником, костяным, а не кремневым – его тщательно отполированное, расщепленное основание надевалось на уплощенную и заостренную верхнюю часть древка. Один из участвовавших в походе охотников при помощи коротких фраз рассказал, что случилось. Вождь засел в засаде на пути следования дичи. Встревоженные его долгим отсутствием, остальные отправились на поиски и нашли вождя уже бездыханным – рядом валялось его сломанное оружие. Изумлению их не было предела. Осторожно обследовав окрестности, они обнаружили следы прохода людей.

Выставив удвоенные караулы, племя начало готовиться к войне. Но еще двое суток ничто не нарушало их спокойствия, и они смогли мирно похоронить вождя. Тело, вместе с орудиями и оружием, опустили в яму, вырытую во второй пещере; затем ее прикрыли большим камнем с полостью в форме чаши. Рядом разожгли костер, где поджаривалось мясо, необходимое вождю для долгого путешествия в Неведомый Край. Всего лишь два дня, по причине возможной войны, мужчины соблюдали ритуалы, живя во второй пещере, вдали от женщин и детей. На третий день произошла трагедия.

На охоту и в разведку отправился лишь один отряд из трех воинов. Инг-Тха, новый вождь, не хотел рассеивать силы, пока не станет известно, от кого исходит угроза. К’варф был в числе караульных, стоявших у входа в пещеры. Он осматривал окрестности, время от времени глядя вниз: там, у подножия склона, женщины, среди которых была Илик, набирали воду в бурдюки под охраной пары мужчин.

Вдруг с опушки леса вылетела длинная пика, которая долго парила в воздухе, прежде чем воткнуться с глухим звуком в землю неподалеку от женщин. Затем, мчась во весь дух, появились враги. К’варф видел их впервые. То были люди, совсем не похожие на него, – стройные великаны с большими руками и ловкими длинными ногами. Вооружены они тоже были иначе – не рогатинами, но дротиками и палицами. Один из них остановился, зафиксировал пятку дротика таким образом, чтобы она касалась упора деревянной палки, и, взмахнув рукой и резко крутанув запястьем, выпустил дротик. К’варф с испугом заметил, что тот легко проделал расстояние втрое больше того, на которое он, К’варф, мог рассчитывать в самых смелых своих мечтах.

Инг-Тха, спохватившись, загонял в грот караульных, воинов, женщин и детей. Он понимал: перед ними ловкие враги со страшным оружием, и единственный шанс на спасение – бой в самой пещере, лучше всего рукопашный, где более сильный противник, быть может, не получит преимущества над его людьми. Тем самым он приносил в жертву женщин и двух воинов, находившихся у подножия склона. Для них все закончилось очень быстро. Мужчины не успели даже оказать сопротивления, как были изрешечены градом выпущенных издали стрел, женщины пали от ударов дубинками. К’варф увидел, как повалилась на землю Илик, и ему показалось, что внутри него что-то сломалось.

На какое-то время события остановились. Захватчики наблюдали за склоном и входом в пещеры. Ни малейшего движения. Укрывшись за большим камнем, К’варф клокотал от бессильной ненависти. Внизу, в зеленой траве, виднелись черные пятна – несчастные истребленные женщины. Чуть левее – отдельное пятно: Илик. Один из врагов поднял труп совсем юной девушки, ухмыльнулся и, приподняв, поднес ко рту, словно хотел впиться в тело губами. Теперь их было много, человек двадцать, все огромного роста. У одного из этих великанов в руке было что-то темное, казалось состоявшее из трех крупных шаров. Содрогнувшись, К’варф понял: это головы тех троих, что утром ушли в разведку.

Внезапно ему привиделось, что Илик пошевелилась. В сердце его возродилась надежда, и он сосредоточил на ней все свое внимание: девушка и вправду двигалась. Медленно – до чего же медленно! – она ползла к чаще, до которой было буквально несколько шагов. Стало быть, она жива! Если ей удастся добраться до зарослей, то, быть может, под покровом ночи она сможет проникнуть в пещеру или скрыться в лесу. К’варф мысленно проклинал солнце, все еще стоявшее высоко в небе.

Внизу, в стане врага, шло совещание. Два воина отделились от группы и направились влево. Один из них остановился, осмотрел что-то на земле и поглядел на Илик. Губы его растянулись в ухмылке, он вскинул руку, державшую дротик: девушку выдала кровь, вытекавшая из пробитой головы. И тогда, забыв о племенной дисциплине и инстинкте самосохранения, К’варф устремился вниз, к подножию склона, испустив крик смерти.

Враги увидели, как он выскочил из-за скалы и медленно наложили свои дротики на деревянные палки. Тот, что стоял рядом с Илик, обернулся, пожал плечами и снова поднял руку с дротиком. К’варф воплощал жажду убийства, все его существо рвалось к одной-единственной цели – уничтожению этого человека: пусть он умрет, думал он, пусть он умрет!

Великан поднял руку к груди, пошатнулся и рухнул на тело Илик. К’варф остановился так резко, что упал и покатился по склону. Мозг его пронзила мысль: медведь, Тильвит, теперь вот этот! Выходит, ему достаточно пожелать смерти зверя или человека, чтобы тот умер!

Враги падали один за другим, поднося руку к сердцу. Внезапно их охватила паника при виде этих необъяснимых смертей, и они обратились в бегство.

– Пусть вон тот, бегущий так быстро, умрет!

Когда они достигли опушки леса, сила К’варфа перестала действовать. Лишь троим удалось спастись, чтобы рассказать о разгроме.

К’варф вырвал дротик из земли и, прижимая Илик к груди, поднялся на вершину склона. Кровь медленно сочилась из-под ее волос, смешиваясь с его собственной кровью, вытекавшей из пробитой руки. В пещере он уложил девушку на бизонью шкуру, а затем повернулся к мужчинам:

– Во мне есть Сила! Я могу убивать, когда захочу! Вы сами видели! Теперь я буду вождем племени!

Он стоял у входа в грот, воодушевленный. Илик, быть может, поправится. Теперь никто не сможет пойти против него самого или против его народа. Завтра они отправятся на поиски вражеской пещеры, убьют мужчин и захватят в плен женщин. Он был так погружен в собственные мысли, что не услышал предвещавшего беду треска, не увидел, как вокруг него начали сыпаться небольшие осколки известняка. Кусок камня, наполовину отделившегося от скалы, которая растрескалась во время оттепели, сорвался вниз и размозжил ему череп.

Илик не оправилась от раны и умерла в тот же вечер. Обоих похоронили в соседнем гроте, рядом со старым вождем.

– Ну, мой дорогой Жан, это действительно большая удача, я рад за тебя. Ты ее вполне заслужил.

– Да, признаюсь без лишней скромности… И все же – три неандертальца разом, в прекрасной сохранности! Ты только взгляни на череп этого старика, по неандертальским меркам это старик. Как минимум сорок пять лет. Он превосходен, этот череп! Полюбуйся: целые носовые кости, абсолютно невредимое небо! И эта девушка… лет двенадцати-четырнадцати, полагаю. Если не считать вот этой трещины, возможно, от удара дубинкой – кто знает? – ее череп тоже в отличном состоянии. Третий, к сожалению, раздроблен, и не хватает нескольких кусочков. Жаль, так как следы извилин мозга весьма любопытны – взгляни! Рядом с затылочной долей, похоже, есть след особой извилины, не соответствующей ничему из того, что известно науке. Хотя, может, она не имеет особого значения. Возраст – от пятнадцати до восемнадцати лет. В те времена умирали молодыми. Эти неандертальцы интересны тем, что они, должно быть, были современниками первых Homo sapiens, первых людей, наших предков. К тому же место раскопок тебе хорошо известно: тот двойной грот, который находится в имении моего дяди, в Дордони, – слой мустьерской культуры типа Кина, в котором мы их нашли, очень тонкий, сразу же над ним находится слой ранней ориньякской культуры. Вероятно, они прожили там недолго, быть может, даже были изгнаны ориньякцами, первыми людьми современного типа. Знаешь, дорогой Пьер, порой я даже задаюсь вопросом: чего не хватало этим неандертальцам? Им нужно было совсем немного, чтобы занять господствующее положение. Их орудия были уже не такими грубыми, как у наших первых предков на заре их существования. Вероятно, хватило бы самой малости для того, чтобы ход истории изменился и неандертальцы восторжествовали. Этой малости как раз не нашлось, а может, она просто не смогла развиться… Даже интересно, какую цивилизацию они смогли бы построить… Так или иначе, это настоящая находка для антрополога, правда, говоря так, я испытываю угрызения совести. Порой наука делает человека, помимо его воли, бесчувственным, и я радуюсь несчастью, которое случилось тридцать или сорок тысяч лет тому назад с нашими несчастными родственниками, словно они жили исключительно для того, чтобы дать мне тему для публикации. Тем не менее, учитывая то, как все обстоит или обстояло, найти три эти скелета – в таком вот состоянии – большая удача. Да, настоящая удача…

То действительно была настоящая удача, но он так и не узнал, до какой степени был прав.