Ясское происхождение Марии оставило еще один след в русской истории, о котором мало кто догадывается. Речь идет о гербе Владимира – стольного города Всеволода Большое Гнездо.
В специальной литературе по геральдике существует мнение, что гербы русских городов возникли чрезвычайно поздно. При этом обычно ссылаются на то, что массовое создание городских гербов в России относится лишь к эпохе Екатерины II. Так, к примеру, герб Владимира официально был утвержден указом Екатерины II о городских гербах Владимирского наместничества от 16 августа 1781 г., в котором сказано следующее: «Город Володимир имеет старый герб: в красном поле стоящий на задних лапах лев, имеющий на голове железную корону, держит в передней правой лапе длинный серебряный крест»[341].
Однако это чисто формальный подход с сугубо юридической точки зрения: гербом называются символы, утвержденные официальной властью[342]. В данном случае действительно можно говорить о возникновении гербов в России лишь с последней четверти XVIII в., когда при Екатерине II начали утверждаться городские гербы, а при Павле I в 1797 г. увидел свет первый том «Общего гербовника дворянских родов Российской империи», в котором собирались дворянские гербы.
В указе императрицы владимирский герб назван старым. Эта оговорка была неслучайной. Сотрудники Герольдмейстерской конторы, приступив к массовому созданию городских гербов, тщательно проверяли наличие прежней символики. В случае наличия подобных символов город получал «старый» герб. Таковых городов к концу XVIII в. насчитывалось около сотни.
Значит ли это, что гербы в России существовали издавна? Исследователями, в первую очередь археологами, еще в 1940-х – 1950-х гг. было замечено, что русское герботворчество не начинается в последней четверти XVIII в., что называется «с чистого листа», а имеет достаточно длинную историю. При этом русские гербы прошли несколько этапов развития, начиная с княжеских знаков собственности в Древней Руси, затем печатей, и, наконец, трансформировавшись в гербы[343].
Это ведет нас к такому виду источников, как титулярники. Под этим термином подразумевают составлявшиеся в XV–XIX вв. справочники, содержавшие перечни титулов русских и иностранных монархов и использовавшиеся в качестве пособий в дипломатической переписке. Самым известным из них является «Большая государева книга, или Корень российских государей», более известная как «Царский титулярник» 1672 г. Книга была составлена в Посольском приказе в нескольких роскошно изданных экземплярах, один из которых был преподнесен главой приказа боярином Артамоном Матвеевым 23 мая 1672 г. царю Алексею Михайловичу. «Титулярник» 1672 г. помимо текста содержал 30 портретов русских великих князей и царей (от Рюрика до Алексея Михайловича), 11 вселенских и московских патриархов, 22 портрета иностранных государей, современников Алексея Михайловича, а также гербы 33 русских земель, имена которых были включены в большой царский титул, и 16 гербов иностранных государств.
«Титулярник» 1672 г. стал первым по времени создания гербовником России, содержащим наиболее ранние изображения гербов (точнее, эмблем) русских земель. В нем на владимирском гербе находим изображение льва, послужившее основой для соответствующего указа Екатерины II[344]. Как подобные эмблемы выглядели в предыдущие эпохи, можно судить лишь по отдельным печатям, монетам, а в самый древний период – по белокаменным рельефам уцелевших храмов, которые все буквально наперечет.
Идя в глубь прошлого, нетрудно заметить, что владимирский герб с течением времени менялся. Если на гербе 1781 г. лев, согласно правилам геральдики, обращен влево от зрителя, то в «Титулярнике» 1672 г. он смотрит вправо. Просмотр более ранних материалов приносит новые сомнения: а лев ли изображен на них?
В 1914 г. этот вопрос поднял академик А.И. Соболевский (1857–1929) в статье об одном церковном памятнике – медных «лихачевских» вратах из суздальского Рождественского собора, представляющих небольшие по размеру «царские» врата, отделявшие алтарь от остальной церкви. Свое название они получили, оказавшись в коллекции академика Н.П. Лихачева (1862–1936), а ныне хранятся в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге. На них наводкой золотом по меди изображены сцены Благовещения и четыре евангелиста, очень близкие по технике к книжной миниатюре. Это сходство усиливается тем, что медные пластины обрамлены орнаментом с растительным плетением «в состав которого входит зверь (вроде леопарда) с высоко поднятым хвостом». При этом исследователь сделал вывод: «Позволительно предполагать, что изображение этого зверя, часто напоминающего зверя так называемых сасанидских предметов, было родовым знаком суздальско-ростовских князей, начиная с Андрея Боголюбского»[345].
Вскоре исследователи обратили внимание и на другие аналогичные изображения. Одно из них было обнаружено в городе Юрьеве-Польском, который, как считается, был заложен в 1152 г. Юрием Долгоруким «в свое имя», поскольку одновременно была возведена каменная церковь в честь святого Георгия – небесного покровителя князя. Внук Юрия, князь Святослав Всеволодович, в 1230-1234 гг. разобрал обветшавшую к тому времени церковь и выстроил новую, украшенную снаружи каменными рельефами. Над порталом северного притвора, под килевидной тягой, находится рельефное изображение стоящего en face святого Георгия, давшего имя храму. На овальном с заострением щите святого Георгия, стоящем на земле и поддерживаемом левой рукой святого, изображен бегущий зверь, напоминающий изображение на «лихачевских» вратах из Суздаля.
Еще одно подобное изображение было найдено на пергаменном Федоровском Евангелии, время создания которого определяется XIII в. – первой четвертью XIV в. В Ярославский музей оно поступило из Ярославского архи ерейского дома, куда, в свою очередь, попало, видимо, из Ростова при переводе кафедры в Ярославль в XVIII в. Роскошь выполнения рукописи чисто княжеская, что позволяет видеть в ее заказчике одного из потомков Рюрика.
Евангелие имеет пять миниатюр, из которых четыре изображают евангелистов, а в самом начале помещено изображение стоящего в рост святого Федора Стратилата, такое же, как на барельефе собора Юрьева-Польского, левой рукой поддерживающего овальный щит, на котором изображен бегущий зверь аналогичного с предыдущим вида. Поскольку из жития святого Федора Стратилата появление на его щите бегущего зверя объяснить невозможно, А.И. Некрасов, обративший внимание на эту иллюстрацию, предположил, что в данном случае мы имеем дело с изображением герба владимиро-суздальских князей. В 1294–1299 гг. в Ярославле княжил Федор Черный, которого сменил его сын Давид (скончался в 1321 г.). Видимо, последний и заказал в память своего отца Евангелие с изображением его небесного патрона, держащего щит с родовым гербом. По мнению А.И. Некрасова, признавшего вслед за А.И. Соболевским данные изображения родовой эмблемой владимиро-суздальских князей, помещенного на них бегущего зверя следовало признать леопардом или барсом, но никак не львом[346].
В 1940-х гг. к этому вопросу обратился А.В. Арциховский (1902–1978), позднее прославившийся как первооткрыватель новгородских берестяных грамот. Он упрекнул предшественников в том, что они напрасно употребляли слова «леопард» и «барс» в значении конкретного животного. Полагая, что на владимирском гербе изображен лев, историк считал, что термин «леопард» применительно к нему появился в результате механического перевода французских геральдических терминов. Поскольку льва можно изобразить в различных позах, во французской геральдике для позы «шествующий лев» (именно его мы видим на владимирском гербе) употреблялся термин «леопард»[347].
В отличие от предшественников Н.П. Лихачев высказал сомнение в том, что на Руси в XII–XIII вв. могли существовать родовые знаки «в виде изображения льва или леопарда», указав, что даже в Западной Европе родовые гербы возникают сравнительно поздно[348].
Ему возражал Г.К. Вагнер (1908–1995), доказывавший существование владимиро-суздальского герба еще в домонгольскую эпоху. При этом эмблема князей Северо-Восточной Руси эволюционировала. Сначала возник комплекс образов, «носящих черты избранности (лев, орел, грифон, барс, кентавр и т. д.)». Затем из этого комплекса выделился барс, который был «конкретизирован образом льва, так как изображения льва и барса в древней геральдике различались только по положению фигур»[349]. Последующие авторы мало что добавили, склоняясь то ко льву[350], то к барсу[351].
При этом дискуссия разгорелась и по поводу времени возникновения владимирского герба. Так, Н.Н. Воронин, проследив наличие рельефных изображений барсов на Дмитриевском и Успенском соборах во Владимире и других храмах Владимиро-Суздальской земли и усматривая в них «символы Владимирской державы и ее воинской силы», признавал существование подобных эмблем уже в эпоху Средневековья. В отличие от него Г.И. Королев настаивал на очень позднем происхождении владимирского герба, полагая, что образцом для него в «Титулярнике» 1672 г. послужил герб Нидерландов в виде коронованного льва с мечом и пучком стрел. На Руси их заменили длинным крестом[352].
Подобные разногласия объясняются тем, что в распоряжении исследователей нет промежуточных материалов, с помощью которых можно было бы проследить эволюцию подобных эмблем от украшений храмов домонгольской эпохи к владимирскому гербу «Титулярника» 1672 г. Делались попытки отыскать знак владимирских великих князей на средневековых монетах и печатях, но они оказались не слишком убедительными[353].
Нужно сказать, что сомнения историков – кто изображен на владимирском гербе? – зародились не на пустом месте. Первыми забеспокоились по этому поводу еще в середине XIX в. специалисты по геральдике. Одним из них был барон Б.В. Кёне. Желая как-то упорядочить герботворчество в стране, в 1857 г. он составил правила украшений гербов губерний, областей, градоначальств, городов и посадов, которые были утверждены императором Александром II в том же году, а сам Кёне стал начальником Гербового отделения Департамента герольдии. В январе 1859 г. им был разработан проект нового герба Владимира: «В червленом поле золотой леопард в железной, украшенной золотом и цветными камнями, короне, держащий в правой лапе длинный серебряный крест». Но правительству к тому времени было не до гербов: близилась крестьянская реформа 1861 г. и официального утверждения герба так и не последовало.
Разногласия по поводу того, кто же изображен на владимирском гербе, продолжаются до сих пор. Уже в наше время, в 1992 г., решением Малого совета горсовета Владимира был утвержден следующий герб: «В красном поле стоящий на задних лапах лев, имеющий на голове железную корону, держит в передней лапе длинный серебряный крест». В то же время владимирский областной закон 1999 г. гласит: «Герб Владимирской области представляет собой изображение золотого львиного леопарда в железной, украшенной золотом и цветными камнями короне, держащего в правой лапе длинный серебряный крест в червленом поле. Щит увенчан короной и окружен золотыми дубовыми листьями, соединенными Андреевской лентой»[354].
Определенный прорыв в решении вопроса о владимирском гербе наметился в 2006 г. с появлением статьи А.Н. Вершинского. Он обратил внимание на то, что большинство специалистов, говоря о средневековой эмблеме владимирских князей, указывали, что на ней изображен барс. Между тем барс издавна является гербом Осетии. Каким же образом осетинский барс попал в Северо-Восточную Русь? Исследователь высказал догадку, что это могло произойти только в результате брака Всеволода Большое Гнездо с Марией Шварновной и признания ее ясского происхождения[355]. В определенной мере это подтверждалось отмеченным еще А.И. Соболевским сходством изображений «бегущего зверя» Владимиро-Суздальского княжества с предметами эпохи Сасанидов, оказавшей значительное влияние на формирование аланской культуры.
Правда, подобному предположению вроде бы противоречил отмеченный в литературе факт, что данная эмблема встречается на памятниках, возведенных еще при отце Всеволода Большое Гнездо – Юрии Долгоруком и его старшем брате – Андрее Боголюбском, а следовательно, не может быть связана с позднейшим по времени браком Всеволода на Марии.
Посмотрим, к какому времени относятся указанные памятники. Георгиевский собор в Юрьеве-Польском, где имеется наиболее четкое изображение владимиро-суздальской эмблемы, был действительно построен Юрием Долгоруким, но в 1230 г. он был разрушен его внуком и сыном Марии – удельным юрьев-польским князем Святославом Всеволодовичем: «Святослав князь в Юргеве руши церковь святаго Юрия каменую, тако же бе обветшала и поломалася, юже бе создал дед его Юрги Володимеричь и святил великим священьем». Спустя четыре года строительство было завершено: «Благоверный князь Святослав Всеволодичь сверши церковь в Юрьеве святаго мученика Георгия и украси ю»[356]. Тверская летопись добавляет любопытную подробность: Святослав Всеволодович «самъ бе мастеръ», то есть выступал в качестве архитектора и руководил строительством, в ходе которого создал церковь «чудну, резанымъ каменемъ»[357]. Вполне понятно желание зодчего, в качестве которого выступал сам князь, увековечить на храме свою родовую эмблему, доставшуюся ему от матери[358].
Суздальский Рождественский собор, из которого происходят царские «лихачевские» врата, первоначально был возведен из плинфы в начале XII в. при Владимире Мономахе. Но уже в 1222 г. сыном Марии – Юрием Всеволодовичем – на этом месте было начато строительство нового храма, о чем сообщает Лаврентьевская летопись: «Великий князь Гюрги заложи церковь каменьну святыя Богородица в Суждали, на первем месте, заздрушив старое зданье, понеже учала бе рушитися старостью и верх ея впал бе; та бо церкы создана прадедом его Володимером Мономахом и блаженным епископом Ефремом». Спустя три года собор был освящен[359]. Здание храма простояло до XV в., когда было реконструировано[360]. Видимо, именно к этому периоду существования собора и относятся царские врата.
Что касается Успенского собора во Владимире, то он действительно был построен в середине XII в. при Андрее Боголюбском. Однако храм сильно пострадал во время пожара во Владимире в 1193 г. и годом позже был восстановлен Всеволодом Большое Гнездо. По этому поводу Лаврентьевская летопись сообщает: «Того же лета месяца августа обновлена бысть церковь святые Богородицы Володимери яже бе ополела в великыи пожаръ блаженым епископомь Иваном и при благовернемь и христолюбивем князи Всеволоде Юргевичи и бысть опять аки нова и бысть радость велика в граде Володимери»[361]. При этом Всеволод значительно расширил собор. К прежнему храму были пристроены боковые галереи, и он оказался как бы внутри нового большого собора. Понятно, что внешние украшения храма, среди которых встречается и изображение барса, принадлежат уже к эпохе Всеволода Большое Гнездо, как и Дмитриевский собор во Владимире.
Все это дает основания полагать, что барс стал гербом владимиро-суздальских князей именно в последней четверти XII в., будучи заимствован ими из Алании благодаря браку Марии с Всеволодом Большое Гнездо.
Здесь читатель книги может задать самый простой вопрос: неужели до Марии на Руси не существовало гербов? Чтобы ответить на него, следует пояснить разницу между двумя, казалось бы, сходными терминами – гербом и родовым знаком. Но если гербы (в современном понимании) хорошо известны в основном по западноевропейскому материалу, то родовые «знаки Рюриковичей» были открыты относительно недавно – лишь в самом конце XIX в. вятским статистиком П.М. Сорокиным, обратившим внимание на загадочные знаки на древнейших русских монетах[362].
Вскоре выяснилось, что они представляют собой знаки собственности того или иного из князей и чаще всего встречаются на печатях и пломбах. Поэтому их иногда именуют тамгой (в значении – клеймо, знак, штемпель, тавро). Особенностью родовых знаков является то, что, в отличие от герба, чья форма, как правило, неизменна и для отца и для его сыновей, родовые знаки эволюционируют путем некоторого усложнения при переходе от отца к сыну. При этом они достаточно схематичны, что можно видеть на примере современного украинского «трезубца»[363]. Главной их задачей являлось определение владельческой принадлежности того или иного предмета или животного. В отличие от них главной функцией герба изначально являлось стремление выделить себя и своих воинов из общей массы сражающихся даже в разгар битвы. Поэтому гербы изображались на щитах, знаменах и т. п. Этому способствовало и тогдашнее вооружение, поскольку доспехи воинов мало различались друг от друга. Позднее гербы появляются на печатях (древнейшие из них известны в Западной Европе с 1000 г.).
Пример с Марией не является чем-то уникальным. Спустя три столетия имеем еще более показательный случай, связанный с именем племянницы последнего византийского императора Софьей Палеолог. Как известно, двуглавый орел, ставший государственным гербом России, впервые появился в 1497 г. на печати московского великого князя Ивана III, скрепившей его жалованную грамоту волоцкому князю Федору Борисовичу и его брату рузскому князю Ивану Борисовичу. Начиная с XVIII в. историки полагали, что этот герб был заимствован великим князем из Византии, после того как он в 1472 г. вступил в брак с Софьей.
Правда, в начале XX в. академик Н.П. Лихачев подверг сомнению эту гипотезу. Главным доводом стало то, что прошла целая четверть века со времени брака Ивана III до помещения орла на русскую печать. Позднее целый ряд ученых подтвердил правоту исследователя, найдя доказательства, что знаком власти в Византии двуглавый орел никогда не являлся. Скорее всего, великий князь, стремясь возвысить свой авторитет, использовал эту эмблему в подражание гербу императора Священной Римской империи, где двуглавый орел олицетворял верховную власть (в современной Австрии на государственном гербе до сих пор изображен двуглавый орел)[364]. Тем не менее, каково бы ни было происхождение российского герба, нельзя отрицать того, что значительную роль в признании этой эмблемы сыграла Софья Палеолог.
Очерк истории развития геральдики требует отдельного рассмотрения. Здесь же укажем, что, судя по всему, именно с именем Марии следует связать первое известное в отечественной истории появление герба (в современном смысле этого термина).