Рай-Александровка растянулась вдоль ручья километров на десять. Сюда и прибыл Юрасов.
В начале марта части 218-й стрелковой дивизии выбили оккупантов из насиженных мест. Сразу здесь обосновались КП дивизии, госпиталь, все тылы. Когда же гитлеровцы предприняли контратаку, тылы начали спешно эвакуироваться. Машины карабкались на северную возвышенность, буксовали, потому что днем пригрело, снег расплавился, и дороги развезло. Моторы ревели, но колеса прокручивались вхолостую.
А тут в атаку двинулись фашистские танки.
Шестьсот шестьдесят седьмой стрелковый под командованием Петра Тимакова держался стойко. Одна за другой вражеские машины выходили из строя. Капитан Телухин командовал:
— Бронебойщик Пашенцев! По левому — огонь!
Юрасов — представитель дивизионной газеты, корреспондент фронтовой «Во славу Родины» — стоял с фотографом возле истребителей танков. Они фотографировали.
Через несколько дней Юрасов Иван Петрович заменил в бою выбывшего из строя комиссара дивизионной разведки, а потом предстал перед начальником политотдела Власовым.
— Ну, газетчик-разведчик, — сказал тот. — Тебя отзывают в политуправление. Как бывший комсомольский работник назначен ты комиссаром батальона комсомольского полка.
И вот опять Юрасов в Рай-Александровке, но уже не пишет статьи о комсомольцах, а вместе с ними минирует подступы к рубежу обороны.
Первый батальон получил приказ перейти на участок 295-й стрелковой дивизии. Майор Белоконь проинструктировал командиров, разъяснил, кому, где и когда быть. Сам отправился по морозцу с первой ротой, а заместителю и комиссару батальона назначил срок — через час выходить.
В низине скопился снег. Лежал грязноватыми пластами и медленно таял. С утра его льдистая корка хрустела под ногами, как раздавленное стекло. Под лучами солнца слабела, сама ломалась. Люди увязали в мокром снегу.
Пришлось направить колонны на возвышенность, где снег уже стаял и земля слегка подсохла. Но здесь была новая беда — могла достать вражеская артиллерия.
Замкомбата Ивахненко поручил красноармейцу Мартынову наблюдать за головным дозором и впереди лежащей местностью. Парень рослый, далеко видит. В случае чего — предупредит.
— Товарищ лейтенант, водная преграда, — доложил через полчаса Мартынов. — Приготовьтесь плавать.
Он стоял возле замкомбата, возвышаясь над ним чуть не на голову.
— Ты, брат, первым у меня поплывешь, — пообещал Ивахненко.
— Да я что? С моими сапогами запросто. Как вот вы с вашими маломерками? Сапожки-то у вас игрушечные…
В самом деле, ведь большинство бойцов — в ботинках. А озерцо на пути внушительных-таки размеров. Первыми ступили в него высокие саперы в длинных сапогах. Ничего, идти можно. Правда, сам Ивахненко зачерпнул воды голенищами. Заметил это Мартынов и встревожился.
— Давайте, товарищ лейтенант, на закорки ко мне!
— Ничего, Сашок, доберемся. Вот только бы из-за бугра не ударили. А то очень уж не хочется в воду ложиться.
Он словно предчувствовал: снаряды врага стали падать совсем близко. Хорошо хоть сзади. Они и подгоняли людей. Все бросились в воду, не разбирая уже, кто во что обут. Озерцо преодолели быстро.
Выбравшись на сухое место, Мартынов остановился, не сводя глаз со своего левого носка, шевельнул в недоумении черными бровями.
— Как сапоги? — спросил Юрасов.
— Немного того… Пропускают аш два о.
— Мои тоже пропускают и выпускают, — улыбнулся Юрасов. — По воде идешь — наберешь ее, согреется она в сапогах. На сухое выйдешь — теплую выпустишь. Снова в воду — и снова холодную набираешь. Вот такой круговорот получается.
Началась непролазная грязь. Одну ногу вытащишь, вторая застревает. Сапоги тяжеленные, налипло на них — не поднимешь сразу. Вышли на лед Бахмутки. За рекой село. Вот бы где обогреться! Но что такое? Пригляделись внимательнее, а из окон вместо стекол пучки соломы торчат, затычки тряпичные. Тут и там закопченные трубы, вовсе без стен и без крыши. Но из страшных этих труб дымок вьется. Значит, живы хозяева.
Одна рота остановилась на окраине. Целая хатка, плетень и тот нетронутый — загораживает ее со всех сторон. Шагнул Саша Мартынов на крыльцо, а из двери навстречу ему — женщина.
— Окаянные! Окаянные!
Заслонилась руками как от удара. Растрепанные волосы по плечам разметались, глаза безумные.
— Окаянные!
И скрылась в саду. Что делать? Бойцы стояли, переглядывались, с ноги на ногу переминались, пока женщину не привела худенькая черноглазая девушка с удивительной белой косой.
— Что вы, тетя Варя, что вы! Это же свои, — уговаривала она ее. Та дрожала и льнула к ней. А девушка все кивала бойцам, кивала.
— Кто так напугал? — спросил Юрасов девушку.
— Фашисты проклятые, кто же еще! Сына у нее убили, ну и помутился рассудок…
Оксана — так звали девушку — видела все это своими глазами. Она пришла сюда, в Звоновку, после долгих странствий в тылу противника. До своих отсюда — рукой подать. Но ее уговорили задержаться — враги отступают, может, и родное село скоро будет свободным. Там отец с матерью…
Хозяйка, у которой переночевала Оксана, сказала ей:
— Ишь ведь как ты оголодала, косточки одни. Пережди у меня. В тесноте, да не в обиде. Лишь бы обидчики обошли стороной.
И девушка осталась.
Сын хозяйки, ласковый мальчик с легкими, как пух, волосами, быстро привязался к квартирантке. Показал ей звездочку, подаренную красноармейцами.
Когда нашим пришлось уходить из деревни, сержант, квартировавший у них, оставил на память эту звездочку. Он очень волновался, даже шрам у виска порозовел. «Мы, Тарасик, обязательно вернемся. Ты жди нас, слышишь? А звездочку спрячь пока». Тарасик, в свою очередь, протянул сержанту свой пионерский галстук: «Возьмите». Но сержант только бережно подержал галстук в руках и вернул. «Сохрани его до нашего возвращения, ладно? Тоже спрячь. Потом дашь мне, и я донесу его до самого Берлина».
Однажды Тарасик проснулся от близкого выстрела.
— Мама! — позвал он, свесившись с печки. Но матери и квартирантки дома не было — ушли на другой край деревни муки занять.
А во дворе уже хозяйничали немцы. Там кудахтали куры, не переставая, визжал поросенок. Шарик не лаял — его-то, видно, и пристрелили в тот момент, когда Тарасик пробудился.
Только он спрыгнул с печки, как в хату стремительно вошел немецкий офицер. Видно, успел обыскать чулан и сейчас разворачивал сверток, где лежали звездочка и галстук. Полыхнул красный шелк.
— О, ты есть пионер! — ткнул в Тарасика галстуком офицер.
— Да, — тихо сказал мальчик.
— А это? Чья есть звезда?
Тарасик молчал.
— Ну?
Офицер примерился и ловко ударил его по щеке.
— Где есть русский зольдат?
Тарасик сжал зубы. Не моргая, глядел в светлые холодные глаза немца.
Тот остервенел. Принялся хлестать его без передышки. Потом вытолкнул во двор. Там немецкие солдаты подхватили Тарасика и поволокли по снегу к реке. Поставили перед прорубью на холодном ветру.
— Где есть русский зольдат?
Босые ноги примерзли ко льду. Горели, словно стоял на раскаленных углях. От порывистого ветра вздрагивала темная вода в проруби. Вздрагивало и тело Тарасика. Но внутри у него словно все закаменело. Должно быть, тяжел был его детский взгляд, потому что офицер вдруг закричал:
— Не смотреть!
И тронул кабуру. По знаку офицера два солдата схватили мальчика за локти, оторвали от обжигающего льда и стали медленно опускать в ледяную воду. По колени, по пояс, по горло…
На берегу собралась толпа. На нее наступал солдат с автоматом, разгонял. Местные жители пятились, но не расходились. И тут в толпу ворвалась мать Тарасика. Предчувствуя недоброе, еще не совсем понимая, что происходит, она содрала с головы платок и закричала:
— Спасите, люди!
Солдат толкнул ее автоматом, и она упала. Оксана подняла обезумевшую женщину. Обе увидели, что в прорубь толкают не кого-нибудь, а Тарасика. Опустят — поднимут, опустят — поднимут.
Нечеловеческий, протяжный и дикий вопль заставил людей содрогнуться. Кто бы мог подумать, что так кричит женщина? Но эта женщина была мать, у нее отнимали сына. И она поползла по снегу к проруби.
— Сынок!
Оксана бросилась за ней. Солдат поднял автомат и деловито, будто соизмеряя силы, стукнул по голове одну, затем другую. Обе потеряли сознание.
А закоченевшего Тарасика снова опустили в прорубь и больше не подняли. Когда он вынырнул, вцепившись пальцами в острый край льдины, офицер каблуком изящного сапога наступил на израненные пальцы.
Тарасик утонул.
Мать его сошла с ума.
Черная коса восемнадцатилетней Оксаны стала белой.
Подразделения двигались к передней линии нашей обороны. Справа и слева рвались мины, осколки вонзались в землю вокруг людей. Люди падали и опять поднимались. Отсюда, из этих мест, птицы улетели, звери убежали, а бойцы Красной Армии не имели права уйти. Они стояли насмерть.
Саперы помогали пехотинцам углубить и благоустроить окопы, где люди находились до утра. Утром здесь появились комбат с комиссаром. За ночь они побывали во всех подразделениях и ничего — убереглись. Действительно, «смелого пуля боится, смелого штык не берет».
— Наши танки пойдут на разведку, — сказал Белоконь командиру третьей роты. — Подготовьте саперов для их сопровождения.
Из лощины выкатились камуфлированные КВ. Остановились на опушке перелеска. Белоконь переговорил с командиром танкистов и подал знак на посадку. Боевые машины взревели, заскрипели гусеницами и помчались к Липовке, захваченной немцами.
Командир первого батальона долго смотрел им вслед.
— Враг насторожен, трудно застать его врасплох, — рассуждал он вслух сам с собой.
— Может, и обойдется, Федор Наумович, — попытался успокоить его Юрасов. — Проведут разведку благополучно и вернутся.
— Ох, браток, чует сердце беду…
Саперы сидели на броне танков. Танкисты — внутри, они — снаружи. Марченко, старший группы минных разведчиков, прижимался к башне головного. По сторонам машин рвались снаряды и мины. Цокали пули и по броне танков. Саперы только плотнее приникали к холодному металлу.
Вот танки приблизились к переднему краю неприятельской обороны. Замедлили скорость движения. Саперы спрыгнули на землю и поползли с миноискателями к проволочному заграждению. Огонь в упор вынудил машины остановиться. Непробиваемая броня спасала танкистов. Но тут снаряд угодил в чувствительную группу головного и поджег его. Экипаж стал выбрасываться на землю. Катались, гасили на себе одежду.
А саперы-комсомольцы под шквальным огнем орудовали миноискателями, щупами, финскими ножами. Обезвреживая мину за миной, расчищали проходы для танков. Уже убиты комсомольцы Макорта и Дереневский, тяжело ранен Гужва, истекает кровью Зиничковский. Оставшиеся в живых продолжают начатое.
— Отходите! Спасайтесь за машинами! — закричали танкисты, осознав, что положение безвыходное.
Да кто же услышит крики в таком грохоте? А если б и услышали, все равно саперы не побежали бы прятаться за танками. Им дали приказ, и они его выполняли. Пока двигались. Пока дышали. Потому что комсомольцы не отступают.
Бесчисленное количество тяжелых мин разорвалось там, где только что были саперы. Они были, и их не стало.
Лишь один Марченко чудом уцелел.
— Уходи, мы прикроем огнем, — сказал ему командир экипажа танкистов.
— Нет! Здесь остались все мои товарищи, — твердил Марченко. — Я с ними.
— Но товарищи твои мертвы, а ты жив. Им уже не поможешь. Иди немедленно на КП и расскажи все. Иначе гитлеровцы захватят нас живыми. Понимаешь?
Он понял. Под прикрытием огня танкистов кое-как добрался до своих окопов. Но когда в сумерках на помощь танкистам пришли наши бойцы, живых там уже не осталось. Раненых и тех не нашли. Все погибли, но не сдались. Недаром чувствовало беду сердце комбата Федора Наумовича Белоконя.