Целым вечер мы с Генкой ломали головы. Нам хотелось не только удивить четвероклашек своей гениальностью, но и поразить всю школу. Однако все, что мы придумывали, оказывалось или давным-давно придуманным, или несбыточным.

Несколько раз я предлагал провести «неделю пятерок». Есть же неделя детской книги, месячник леса и сада, декадник сбора кукурузных початков, а это будет «неделя пятерок». Тем более, что четверть на исходе, и лишние пятерки в дневниках нам не повредят. Но Синицын не соглашался. Говорил, что это скучно.

— Конечно, — возражал я, — куда веселее стоять у доски радаром и наводить уши на подсказки.

— Да мне на этой неделе никто и не подсказывал, — принял в свой адрес мое замечание Генка.

— Это, наверно, потому, что тебя не вызывали к доске.

— Ну и пусть вызывают, — расхрабрился Синицын. — Обойдусь без твоей подсказки.

— Посмотрим, — предупредил я боцмана.

— Посмотрим, — ответил он. — Тоже мне, «радар».

Мне очень не хотелось ссориться с Генкой. Во-первых, потому, что было поздно, во-вторых, если между командиром и боцманом не будет дружбы, весь экипаж pазвалится, и, в-третьих, Коля Попов просил меня помочь Генке подтянуться по арифметике, а Фаина Ильинична — по русскому. Но пока Синицын, как и прежде, добросовестно переписывал из моей тетради в свою трудные примеры и задачи, вставлял в письменных упражнениях пропущенные буквы и целые слова и на том успокаивался.

— Объяснять не надо, — предупреждал он меня. — Все понял. Сам почти сделал, но времени не хватило.

Вот так было изо дня в день. Говоря по-честному, мне такая роль помощника не очень нравилась. Поэтому я и предложил Генке соревноваться за пятерки.

— Не хочешь «неделю пятерок», давай «неделю четверок» предложим, — пошел я на уступку.

— Дались тебе эти пятерки, четверки, — досадливо поморщился Синицын. — Давай лучше договоримся построить ракеты, а в каникулы запустим их. Чья дальше — тому и победа.

— Иди ты со своими ракетами, — отмахнулся я. — Давай шахматный чемпионат устроим.

— Нет, шахматные бои — не моя стихия, — признался Генка. — Вот ринг бы сделать и на бокс их вызвать. Я Рыжего в первом раунде раз — и в нокаут! В общем, вот такое что-то надо придумать.

— Ладно, — согласился я, — завтра. А сейчас, может, решим одну задачу?

— Сам решу, — заверил меня Синицын. — Если не получится, утром поможешь.

— Списывать не дам, — решительно предупредил я боцмана.

— И не надо, не заплачу.

Утром Генка не пришел к нам. Встретились мы перед уроками. Генка устало сел за парту и спросил:

— На каком километре они там встретились?

Я, конечно, сразу догадался, о чем вопрос, но сделал наивное лицо.

— Кто встретился?

— Да эти, велосипедист и пешеход, — нетерпеливо начал листать тетрадку боцман. — У меня что-то с ответом не сходится. Там написано — на двадцать четвертом километре, а у меня получается — на сорок восьмом. Может, в задачнике ошибка?

Я пожал плечами. Может быть. Но у меня цифра сошлась с ответом.

Тут Генка допустил свою главную ошибку: вместо того, чтобы честно попросить мою тетрадь, он сказал:

— Подогнать под ответ легче легкого.

— Вот оно что, — усмехнулся я, обиженный его репликой. — Ну, подгони ты.

Генка повернулся к Саблину и попросил у него тетрадь, но тот сам переписывал решение из чужой. Синицын подошел к Тарелкиной, что-то шепнул ей на ухо. Лена опасливо посмотрела на Кирееву, потом на Генку и ответила:

— Это нечестно, Гена.

— Подумаешь, какая честная. Я же не списывать прошу, а только проверить.

— Давай свою тетрадку, я посмотрю и тогда скажу тебе.

— Подумаешь, Софья Ковалевская, — фыркнул Генка, пряча свою тетрадь за спину.

Пока Синицын спорил с Тарелкиной, в класс вошла Александра Михайловна и, поздоровавшись, пригласила Генку к доске.

— Сейчас быстренько проверим домашнее задание, а потом приступим к новой теме. Расскажи, Синицын, как ты решил 426-ю задачу.

— Это какую? — вытянул шею Генка, кося черным глазом в мою сторону.

— 426-ю, — повторила учительница.

— Это про что там? — спросил Генка, открывая свою тетрадь.

— Тарелкина, — подняла учительница Лену, — напомни ему.

— Из пункта А в пункт Б, — быстро заговорила Лена, — вышел почтальон, а навстречу ему из пункта Б в пункт А двигался почтальон на велосипеде…

— Вспомнил, — перебил ее Синицын.

— Вот и прекрасно. Рассказывай.

Генка повернулся к доске, взял мел и начал вычерчивать на темном линолеуме линию, которая очень напоминала море во время легкого шторма.

— Значит, так, — сопровождал он свое черчение рассказом. — Вот из этого пункта А в пункт Б, который и нарисовал здесь, вышел почтальон. А навстречу ему…

— Не пересказывай содержание, — остановила его Александра Михайловна, — расскажи, как ты решил ее.

Генка засунул тетрадь в карман широких штанов и сказал:

— Я решал ее двумя способами: умножением и делением.

Класс негромко, но дружно хихикнул. Учительница внимательно посмотрела на Генку, а тот впился взглядом в меня.

— Вот даже как? — проявила искренний интерес учительница. — Ну и что же у тебя получилось?

— Да что получилось. Известно, что. Тот, кто на велосипеде, быстрее доехал, а тот, кто пешком, — опоздал, — довольно точно определил Синицын под смех всего класса. — А что, не так? — удивился Генка. — Вот если бы оба были на велосипедах или еще лучше на мотоциклах…

Мы уже лежали на партах и потихонечку стукались головами о черные доски.

— Синицын, ты решил задачу? — чуть-чуть повысила голос математичка.

— Какую?

— 426-ю.

— Эту самую?

— Да, эту самую.

— Так я же вам про нее рассказываю.

— На каком километре дни встретились?

— У меня на 48-ом, а в задачнике на 24-ом.

— Выходит, у тебя пешеход двигался быстрее велосипедиста, — все еще пыталась сохранить внешнее спокойствие Александра Михайловна.

— А что? — округлил глаза боцман. — Коля Попов говорил, что спринтеры знаете как дают! За ними ни один велосипедист не угонится.

— Про спринтеров ты на уроке физкультуры доложишь, а я тебя о задаче спрашиваю.

Александра Михайловна уже начинала выходить из себя: она громко захлопнула журнал и бросила на стол авторучку. Ей было ясно, что Синицын не подготовил домашнее задание, но она хотела, чтобы он сам честно признался в этом. Другие учителя не ждут признаний. Не отвечаешь — получи двойку или кол. Математичка же не любила ставить нам плохие оценки. Она всегда старалась помочь ученику ответить хотя бы на тройку. Даже если ученик не подготовил урока, Александра Михайловна терпеливо объясняла, как и что надо сделать. И если провинившийся говорил, что ему стало все ясно и он хоть сейчас готов решить пример или задачу, учительница довольно улыбалась и ставила в журнале жирную точку.

По-моему, Генке надо было честно признаться, что у него ничего не получилось, тогда все пошло бы иначе, то есть так, как сходило сотни раз.

Но Синицын продолжал дурачиться до тех пор, пока Александра Михайловна не сказала ему, что скоро в город приезжает цирк и там свободно место клоуна.

Мы уже не смеялись. Нам было стыдно за Синицына. Ну зачем он так? У меня даже руки зачесалась: так хотелось дать ему по шее. А Тарелкина не выдержала и крикнула:

— Лентяй ты, Синицын. И совести у тебя нет.

Ее тут же поддержал Грачев:

— А еще слово адмиралу давал.

— Так я же насчет макулатуры обещал.

— Брось прикидываться, Генка, — не вытерпел Саблин.

Учительница поднялась и попросила прекратить перепалку. Она с сожалением посмотрела на часы и сказала, что объяснить нового материала не успеет, но завтра будет спрашивать.

На перемене все звено окружило Синицына.

— Долго ты будешь тянуть нас назад? — накинулась на него Лена. — Оставим тебя после уроков и заставим делать домашнее задание.

— Верно, — согласился я с Тарелкиной. — А то он меня одного не слушается.

— Сеня, — поклялся Генка, — с новой четверти буду слушаться. Даю слово.

— Твое слово, что ветер, — рассудительно заметила Киреева.

Генка поднял руку над головой:

— Даю честное пионерское.

— Но чтоб в последний раз, — сжалилась Тарелкина.

Как только мы остались вдвоем с Генкой, он сказал:

— Какой бы нам бой дать мелюзге? Ты ничего не придумал? Может, устроим штурм Сапун-горы?

— Что за Сапун-гора?

Боцман хихикнул:

— Темнота. Под Севастополем есть такая.

— Там Малахов курган.

— И Сапун-гора. Я вчера книжку читал. Знаешь, какая интересная! Враги укрепили ту гору, а наши штурмом вышибли их оттуда. Давай сделаем четвероклашек белыми, а сами будем красными, пойдем штурмом на гору. Вот надаем им по шеям! И все будет законно.

— А умнее ничего нельзя придумать?

— Не подходит? — не обиделся Синицын. — Ладно, подумаю еще.

Он так задумался на уроке истории, что не смог повторить ни одного предложения, и учитель заставил его дослушать объяснение возле доски.

На последнем уроке Генка вдруг стукнул меня что есть силы между лопаток. Я крякнул. Фаина Ильинична решила выпроводить нас из класса.

Генка, как мне показалось, с радостью побежал к двери, попросив:

— Захвати тетрадь и карандаш.

Услышав это, учительница сказала:

— Пусть он один проветрится. Сядь, Морозов.

Я стоял в нерешительности, переводя взгляд от двери к учительнице и обратно, пока не услышал ехидную реплику Грачева:

— Отпустите его, Фаина Ильинична. У них закон такой: товарищ за товарища…

Класс засмеялся, а Фаина Ильинична удивленно подняла брови и спросила:

— Ты не хочешь присутствовать на уроке?

— Хочу.

— Тогда садись.

Но разве можно слушать урок, когда за дверью твой друг и не просто проветривается, а ходит с идеей и, чего доброго, не дождется тебя, убежит к отцу в больницу?

Однако Генка не убежал, он мужественно прятался от директора и учителей, ожидая звонка, за большим шкафом пионерской комнаты.

Когда Фаина Ильинична вышла из класса, Синицын подошел к парте и начал быстро собирать свой портфель. Он, конечно, знал, что сейчас его начнут снова прорабатывать. Чтобы не дожидаться этого, Генка, бодрясь, бросил:

— Опять к отцу опоздал.

— Нет, ты скажи, Синицын, — стала за его спиной Тарелкина, — тебе не стыдно? Ведь только что, три часа назад, ты обещал!

Генка виновато взглянул на нее. Если бы он так смотрел на меня, я бы сразу понял: ему стыдно. Но Ленке этот взгляд ничего не сказал, и она продолжала допытываться:

— Не стыдно, да?

Генка защелкнул замок портфеля и ответил:

— Понимаешь, Лена, я не нарочно. У меня идея появилась.

— От твоих идей наша «Аврора» не вперед, а назад едет, — сердито произнес Миша Саблин.

— Не едет, a идет, — уточнил Генка с превосходством старого морского волка. — Честное пионерское, у меня идея! Эти хвастуны будут разбиты в пух и прах! Сказать?

— Скажи! — загудело звено, столпившись возле нас.

Генка сел на парту, положил на колени портфель, достал оттуда тетрадь по арифметике и карандаш.

— Дадим им морской бой!

— Настоящий!

— Настоящий!

— Как это?

— А вот как. На листке в клетку ставим свою эскадру — один линкор на 4 клетки, два крейсера по три клетки, три эсминца — по две и пять канонерок но одной клеточке. По вертикали ставим цифры 1, 2, 3, и так далее до 10, а по горизонтали — буквы от А до К. Ясно? И — грянул бой, Синопский бой!

(Говоря это, Генка торопливо чертил прямоугольники различной величины. Когда он расставил эскадру в разных клетках листа, мы пришли в неописуемый восторг и начали наперебой хвалить светлую Генкину голову. Боцман попросил Тарелкину отвернуться и назвать любую букву и цифру, как при отгадывании кроссворда по вертикали и горизонтали. Лена назвала 6 на К. Синицын провел карандашом, и лицо его приобрело торжественное выражение.

— Мимо! Давайте прорепетируем! — скомандовал он.

Звено разбилось на две эскадры: синюю и красную. Не прошло и десяти минут, а класс уже гудел от возгласов — одни были радостные, другие — не очень.

Нам с Генкой везло. Так и должно быть, ведь у нас была красная эскадра! Почти каждый наш залп попадал в цель. Тонули в пучине морских волн неприятельские корабли. Каждое потопление вызывало радостный крик «ура!», а редкие промахи не менее боевое «эх!».

Когда Генка вывел из строя еще один торпедный катер синих, я не удержался и сказал:

— Родиться бы тебе лет сто назад, Генка.

— Это зачем же? — не понял друг.

— Был бы ты каким-нибудь знаменитым адмиралом: Нельсоном или Ушаковым, а может, Нахимовым.

— Не хочу, — ответил Синицын. — Вот если бы лет на двадцать попозже — согласен.

Теперь не понял я:

— А это зачем же?

— Темнота, как сказал бы Дипломат, — начал философствовать Генка. — Через 20 лет у нас в стране будет построен коммунизм. Значит, всего будет завались. Бери, сколько хочешь и чего хочешь. И не надо тогда ни учиться, ни работать.

— Я возьму машину «чайку», — открыла свою мечту Лена, — и поеду путешествовать.

— А я ракету, — сказала Киреева.

— Подождите, подождите, — остановил я друзей, — а кто же вам все это даст?

— Сами возьмем.

— Где?

— Ну, в магазине или на заводе, — насторожился Синицын. — Все же будет бесплатно.

Это верно. Фаина Ильинична говорила нам, что при коммунизме все будет, всего будет очень много, и, наверно, не будет денег, значит, бесплатно. Тогда же вечером я рассказал об этом папе, а он улыбнулся и ответил:

— У вас получается, как в сказке, махнул волшебной палочкой и — встань передо мной, как лист перед травой, — автомобиль.

— Ну зачем палочкой, — обиделся я.

— Так по-вашему получается.

— Но ты тоже говорил, что будет изобилие?

— Говорил. Но ведь изобилие надо создавать. А чем его можно создать? Трудом и только трудом.

И папа, стараясь быть понятным, рассказал мне в тот вечер о том, как будут жить люди при коммунизме. Как они на наших полях будут собирать не сто пудов хлеба с гектара, а двести-триста, а может быть, и пятьсот; как они дадут земле воду, много воды, столько, сколько нужно, внесут в нее удобрения — азот, фосфор, калийные соли. А в городах, на заводах и фабриках рабочие придумают такие машины, которые будут делать все в десять-двадцать раз больше и быстрее, чем теперь.

— И все будут работать?

— Все, — убедительно сказал папа.

— И Прыщ? — не поверил я.

— И Прыщ, если он доживет до того времени.

Чего ему не дожить: вон какой здоровый — «москвич» запросто поднимает, а в совхозе не работает. Летом приходят к нему все и просят, чтобы он поработал на комбайне, помог убрать урожай. А он еще ломается. Однако идет, поработает два месяца, хапнет тонны две хлеба, а потом опять сидит дома. Ну, не сидит, а ездит в город на своем «москвиче», торгует на базаре. Его и стыдили, и на товарищеский суд вызывали — ничего не помогает. А вот теперь я вижу, что и мой друг Генка хочет жить, как этот Прыщ. Мне обидно за Генку и за девчонок, но я же не отец и не могу им так хорошо рассказать, как он. Я понимаю так: бесплатно — не значит даром.

— Нет, Генка, ерунду ты говоришь, — сержусь я. — И при коммунизме все люди будут учиться и работать.

— Вот чудак, — усмехается Синицын, — зачем же? Ведь все уже будет сделано. Кругом всякие автоматы. Подошел, нажал кнопку — и готово, что угодно.

— А если кнопка сломается? — спокойно спрашивает Саблин.

— Починят! — не моргнул глазом Генка.

— Кто? — допытывается Саблин.

— Инженеры разные, мастера.

Миша смотрит с презрением на Генку, на Тарелкину и Кирееву и говорит:

— А вы только кнопки нажимать?

— Нет, — кипятится Лена, перебрасывая косичку, — я не говорила, что не буду учиться и работать.

— Я тоже, — вторит ей Светка. — Я только хочу на ракете покататься. Нельзя?

Мы все смотрим на растерянную Светку, и нам становится весело. Можно, конечно, и на ракете покататься, но сначала нужно ее сделать.

— Именно сделать, — разговорился вдруг Саблин. — Мы вошли в море пионерских дел и сели на мель. Двойки ловим.

Это был камень в Генкин огород, но Синицын не обиделся. Он просто сказал, что двойки у него нет (в журнале стояла жирная многообещающая точка), но он и эту зловредную случайную точку завтра исправит на шикарную пятерку, ну, в худшем случае, на четверку.

— Ты думаешь, это так легко? — сочувственно спросила Киреева. — Вон мы с Леной сидим, сидим, чтобы решить задачу.

Генка сощурил свои черные глаза:

— Ты сидишь, а Тарелкина решает.

— Ну, не скажи, — надула губы Светка. — Я тоже ей кое в чем помогаю.

— Посуду после обеда убирать, — не удержался от ехидства Синицын.

— А мне это и положено, — не растерялась Киреева. — Я ведь на своем корабле по совместительству коком работаю. И скоро мы вашу «Аврору» вызовем на соревнование. Будем соревноваться, кто быстрее и вкуснее обед приготовит.

— Да мы моряки, а не кашевары, — старался убедить ее боцман.

— Моряки должны все уметь делать, — вступилась за подругу Тарелкина. — И кашу варить, и белье стирать, и задачки решать.

Этой задачкой девчонки прямо убить хотят Синицына. Но Генку не так-то просто положить на лопатки.

— Да я бы эту задачу в два счета решил, если бы она про корабли была, — защищался боцман. — Вот, например, из порта М в порт Н вышла наша атомная подлодка, а навстречу ей — американская.

— Та самая, что затонула в Атлантическом океане? — уточнил Саблин.

— Во-во, она самая.

— Так что же про нее решать, про все все ясно.

Генка согласился и тут же внес новое деловое предложение — заменить все условия в задачнике на морские.

— А как же про колхозные сады и яблоки? — возразила Киреева.

— Заменим их снарядами, — вошел в азарт Синицын. — Гектары можно сделать морем.

— Тем самым, на котором будет морской бой, — уточнил наш главмех.

— Точно! Завтра мы дадим им такой бой, что от них мокрое место останется. А ириски девчонкам отдадим, — великодушно распорядился боцман.

Но разгромить четвертый «б» нам не удалось. Вся школа с утра точно с ума сошла — играла в морской бой. На всех уроках тонули корабли, а вместе с ними и флотоводцы. Уже после третьего урока на директорском столе лежала целая гора тетрадных листов, исчерченных квадратиками и крестиками. А к концу смены возмущенный директор сурово допрашивал учителей:

— Кто придумал эту дурацкую игру?

Постепенно ниточка поисков привела учителей к нашему крейсеру и его боцману. И учтя, что Генку вчера выпроводили из класса и не за какое-то другое преступление, а именно за морской бой, директор потребовал от адмирала снять с «Авроры» еще сто миль, а Синицына разжаловать и списать на берег до получения пятерки.

Мы с Колей мужественно отстаивали Генкину идею. Ну разве он виноват, что эти несознательные первоклашки воевали на уроках?

— Нет, нет, — не соглашался Николай Андреевич, — это пустая, глупая игра, которая отняла у нас целый день.

— Вовсе она не глупая, — улыбался Коля. — Она развивает сообразительность и…

— Не ту сообразительность, — перебил его директор. — Вся сообразительность должна быть направлена на повышение успеваемости и дисциплины. Ты же знаешь: мы боремся за школу без второгодничества. И ты должен помогать нам в этом, а не поощрять всякие глупости.

Коля обиделся. Губы у него сжались, на скулах выступили красные пятна. Он пригладил волосы и тихо ответил:

— Хорошо, Николай Андреевич. Я выполню ваше распоряжение. Но вы неправы.

— Вот и договорились, — одобрительно закончил беседу директор, протирая стекла очков. И, сбросив со стола в плетеную корзинку листы морских баталий, начал поучать Колю:

— Надо придумать что-нибудь поинтереснее, а главное, чтобы в этом интересном была польза. Можно, скажем, провести сбор на тему «Цель нашего похода» или «Цени минуту»…

И тут Николай Андреевич начал говорить о том, сколько за одну минуту в стране выплавляется стали, добывается угля, нефти и газа, сколько выпускается всяких тканей, шьется пальто и костюмов… Он то понижал, то повышал голос, иногда поднимал указательный палец, иногда бегло взглядывал на нас. Я плохо слушал цифры, а больше следил за его голосом, выражением лица.

— Вот что такое минута! — воскликнул Николай Андреевич. — В докладе можно и местные факты использовать. Ну как, интересно, а? То-то. А то придумали «морской бой». Я Синицына за вчерашнюю выходку не буду вызывать, а как договорились: накажи его своей властью.

Так «Аврора» была отброшена еще на сто миль назад. И теперь, проходя по коридору мимо табло, на котором отмечался маршрут всей эскадры, мы опускали головы или отворачивались к окну и смотрели на вечно взъерошенных воробьев больше, чем они того заслуживали. Хорошо еще, что Коля списал боцмана не в присутствии всех, а один на один. Вызвал его в пионерскую комнату и приказал:

— Мичманку снять, угольник тельняшки отпороть, свисток передать мне. Получишь пятерку — приступишь к своим обязанностям. Вопросы есть?

— Есть. Чем же мне заниматься?

— У тебя вполне достаточно теперь свободных дней для изучения истории крейсера.

— Где же я эту историю возьму? В учебнике всего две строчки про «Аврору». И потом, может, я завтра получу пятерку.

— Свежо предание, — вздохнул Коля.

— А вот возьму и получу, — упрямо повторил Генка. — Что я, тупой, как бревно? Мне просто не хочется долго учить уроки.

— Вот, Синицын, так ты и не воспитал в себе силу ноли. А ведь мы об этом говорили еще три года назад. Помнишь?

Еще бы, разве можно забыть эту забавную историю с воспитанием воли. Было это еще в то время, когда мы, надрав носы, носили алые звездочки октябрят, а семиклассник Коля Попов в третий раз пришел к нам вожатым.

Ha сборе он сказал, что будет проводить беседу на тему о воспитании силы воли.

— Ну, что такое воля, вы все, конечно, знаете. У каждого из вас есть какие-нибудь недостатки. Наша с вами задача: найти их в себе и изжить…

Вожатый говорил о Зое Космодемьянской и Александре Матросове, об отважных полярниках и покорителях целины. Заглядывал то в одну, то в другую книжку, даже стихи продекламировал, но я так и не понял, как же нужно воспитывать в себе волю. Если бы воспитывать кошку или собаку, — думал я, — это понятно, а вот как воспитывать волю?

Дома я тогда долго не мог заснуть, лежал и все думал, думал… Хорошо бы изобрести такой аппарат, чтобы можно было с его помощью в человека заглядывать, как в стеклянную банку. Тогда я бы сразу отыскал в себе недостатки и заставил их слушаться меня.

Утром возле совхозного клуба я встретил Лену Тарелкину. Она уже тогда считалась, правда, среди учителей и родителей, а не среди нас, не по летам развитой и начитанной девочкой. «Вот уж кто точно знает, как воспитывать волю», — решил я.

Тарелкина сидела на корточках, одной рукой вытирала слезы, а другой совала куцей Жучке конфетку «Чио-Чио-Сан». Я думал, что собака не пропускает Лену и моя одноклассница задабривает ее. Я хотел прогнать Жучку, но Лена махнула рукой и жалобно попросила:

— Не надо, Сеня. Это я волю воспитываю.

— Глупая ты, Тарелкина, — сказал я. — Ее зовут не Воля, а Жучка.

Лена обиделась, перестала плакать:

— Сам ты глупый. Я лучше тебя знаю, что ее зовут Жучка. Я свою волю воспитываю.

Потом я увидел Генку и побежал к нему навстречу.

Мне очень хотелось знать, какие недостатки он нашел в себе и как думает с ними бороться. Но, увидев постное лицо друга, я сразу догадался: ничего он не нашел. Так и оказалось.

— Я задачник потерял, — сообщил Синицын. — Мне не до воли.

Я пожалел Генку и хотел предложить ему списать задачи у меня, но в это время к нам подошла сияющая Тарелкина и похвасталась:

— А я уже воспитала волю.

Она рассказала нам, что конфеты, которые любит, с сегодняшнего дня не будет есть, а будет отдавать собаке. Тут я заметил, что Генка сразу повеселел. У него даже какие-то искорки засветились в черных глазах. Они всегда у него появляются, если он хочет у кого-нибудь надуть.

— А я вот, наоборот, хочу приучить себя есть конфеты, да отец с матерью не дают их мне. Прямо не знаю, как я дальше буду воспитывать свою волю, — вздохнул Генка.

Лена быстро оглянулась и прошептала:

— Только под честное пионерское — никому! Я свои конфеты буду отдавать тебе! Вот и будем вместе воспитывать волю. Согласен?

Генка хитро подмигнул мне:

— Как, Сенька, соглашаться?

Я хотел, как всегда, поддержать друга, но вдруг почувствовал, что краснею. Я же отлично видел, что Синицын надувает девчонку и хочет, чтобы я помог ему. Я молча переминался с ноги на ногу и ждал, когда они договорятся, но они смотрели на меня. Наконец, Генка не вытерпел и спросил:

— Ну, что ты молчишь? Сам, должно быть, хочешь получать конфеты. Так и скажи.

«Ах, вон ты какая птица синица, — подумал я. — Думаешь, сам обманщик и все такие. Пусть уж лучше Жучка ест конфеты». Я смело глянул на Генку и сказал:

— Не надо обманывать девчонок, Синица.

Генка тогда здорово на меня обиделся, даже задачи перестал списывать. Но потом мы с ним, как всегда, помирились. После того сбора были у нас и другие, про учебу и дисциплину, потому что не успевали мы исправить двойку, как нас уже отчитывали за разбитое окно или за арбуз, принесенный с совхозной бахчи. После каждого приключения мы не только слушали нотации, но и старались второй раз не делать так, чтобы взрослым доставлять огорчения. Нам искренне хотелось доставлять им только радость. Правда, это не всегда удавалось. Но все равно мы твердо были уверены, что за эти три года воспитали в себе волю.

А вот Попов сказал Генке другое.

Когда Синицын передал мне разговор в пионерской комнате, я успокоил его:

— Генка, если верить моему папе, у нас еще все впереди.

Уже возле нашего дома Генка вдруг вспомнил:

— Да. Еще Коля сказал, чтобы я облазил все библиотеки, но отыскал книжку про «Аврору». В нашей нет, я уже спрашивал. Придется топать в районную.

Мы посмотрели на хмурое темное небо, с которого срывались редкие, крупные дождевые капли. Да, решил я, невесело будет Генке шагать в райцентр. Может, ему повезет — пристроится с кем-нибудь на машине или тракторе.

Генка, наверно, думал о том же, потому что сказал:

— Приказ есть приказ. Надо выполнять. Ничего, как-нибудь доберусь.

И добрался. На этот раз ему здорово повезло. Утром пришел он к ремонтной мастерской, откуда уходили машины в «Сельхозтехнику» за запасными частями. Слесари окружили Синицына, начали расспрашивать о здоровье отца, просили передать ему приветы, а потом посадили Генку на вездеход и отправили в райцентр. Оттуда он вернулся сияющий, как начищенный самовар. Хотя ни в руках, ни в портфеле у него не было никакой книжки про «Аврору», Генка был очень доволен поездкой. Он остановился возле злосчастного табло и посмотрел на плетущийся в хвосте крейсер так, как будто мы не замыкали эскадру, а шли в авангарде, неся на фок-мачте флаг адмирала.

— Ничего, Сенька, — положил руку на плечо мне друг. — Скоро ты сам убедишься, что твой боцман не так уж плох, как о нем говорят некоторые. Я такое придумал, что другим в сто лет не приснится. Ты знаешь, кого я отыскал?

— Нет.

— То-то. Такой сбор проведем, что про него и в «Пионерскую правду» можно будет написать.

— Что же ты придумал? — начал я сгорать от любопытства.

— Потом расскажу… — играл на моих нервах Синицын.

Но я решил перехитрить его, узнать тайну не потом, а сейчас. И сделать это было не очень трудно, надо было только сказать, что он не выполнил приказа адмирала, не нашел книжку про «Аврору», а чтобы скрыть свою бездарность, придумал какую-то очередную глупость. Так я и сделал. Моя тактика оправдала себя. Генка сначала рассердился, но потом доверительно полушепотом рассказал:

— Я нашел живого матроса с настоящей «Авроры». И живет он у нас в поселке. Его все знают. Только надо проверить, а то, может быть, тракторист разыграл меня… Вот проверю и, если это точно, приглашу его после каникул на сбор, пусть он сам расскажет всю историю. Ну, что скажешь?

Что сказать? На этот раз Генка придумал действительно здорово. Мне захотелось первым узнать имя настоящего матроса.

— Уточню, тогда скажу.

— А еще друг, — обиделся я. — Экипаж подводишь безо всяких секретов. Из-за твоей милости «Аврора» два дня на якоре стоит. А тут у него секреты появились. Про Римскую империю я тебе без секретов рассказал…

— Так это ты выполнял поручение педсовета.

— Там говорили только про русский и арифметику, а по истории я тебе добровольно рассказывал, — напирал я на боцмана.

Но на этот раз Генка был неумолим, а чтобы со мной не ссориться, он пересел на последнюю парту.

И еще одной неожиданностью в тот день поразил весь класс Синицын. На уроке ботаники он так хорошо рассказал о великом садоводе Мичурине и о его яблоках, грушах, сливе, вишне, что впервые за весь год учительница поставила ему пятерку. А на уроке истории о могуществе римских императоров Синицын говорил так, словно сам был если не участником, то, во всяком случае, свидетелем тех великих и бурных событий. И за этот ответ в тесной клетке его дневника появилась еще одна пятерка. Эта новость, как самое важное сообщение последних известий, передавалась из класса в класс:

— Слыхал, боцман с «Авроры» две пятерки получил.

— Синицын-то пятерку отхватил по истории.

— Генка-то сдержал слово, на Мичурине пятерку заработал.

В этот вечер я с радостью открыл вахтенный журнал и сделал очередную запись: «23 марта в 16.00 снялись с якоря. Держим курс на Братск. Экипаж готовится к сбору, посвященному истории корабля. Ответственным за проведение сбора назначен боцман Синицын».

«Вот ведь какой Генка, — думал я, делая эту запись. — Может же он быть серьезным и умным. Это надо — за один день две пятерки. Мне и то не всегда такое удается. Просто мы его избаловали: ходим за ним, как няньки, уговариваем, помогаем, а честнее — даем списывать и гробим человека. Нет, Генка, дальше так дело не пойдет. Теперь ты за каждую двойку будешь отвечать перед экипажем!» — твердо решил я и задумался, когда ввести для боцмана такой суровый закон: с завтрашнего дня или после каникул?

Во время каникул можно было бы заняться с Генкой, повторить пройденное, заглянуть вперед. Но на мой намек о дополнительных занятиях Синицын молча открыл дневник и ткнул длинным пальцем в то место, где одна над другой восседали две пятерки. Жест был убедительнее всяких слов: Генка не нуждался ни в чьей помощи.

Но главная причина заключалась не в боцманской гордости или зазнайстве, а в том, что на все каникулы Синицын отправлялся к дяде, который, по клятвенному заверению Генки, служил в ракетных войсках и обещал помочь своему племяннику построить такую ракету, что она свободно долетит до Луны.

— Только ты там со своими ракетами не забудь про сбор, — предупредил я Генку.

— За кого ты меня принимаешь? — нахохлился друг. — Как начнем учиться, сразу приведу того человека.

— Ты уже все уточнил с авроровцем?

— Нет еще, — признался Генка. — Но один человек, которому я здорово верю, подтверждает, что такой моряк живет в нашем поселке.

— И кто этот человек?

— Не пытай меня, Сенька. Я скорее сгорю на костре инквизиторов, чем открою тебе тайну, — торжественно произнес Синицын.

Обидно, конечно, что твой лучший друг скрывает от тебя какую-то тайну. Но я утешал себя тем, что все-таки эта тайна не чья-нибудь, а нашего экипажа. И еще я немножко посмеялся над Колей Поповым, который, говорил, что Синицын до сих пор не воспитал в себе силу воли.