Первая запись в вахтенном журнале: «12 марта 1963 года, 14 час. 30 минут. Крейсер «Аврора» покинул стоянку и вышел в море пионерских дел. Механизмы работают нормально (это значит, что никто из нас не получил тройки), вахта идет спокойно (это значит, никому не сделали замечания). Продвинулись вперед на 160 миль (спасибо нашему рулевому Лене Тарелкиной, она получила в один день две пятерки)». Не успел я сделать эту историческую запись, как в нашу кают-компанию (бывший класс) вошла делегация. Откуда бы вы думали? Из четвертого класса. А возглавлял ее тот самый Пашка Лисицын, который, хоть и похож по цвету полос на лису, но хвастлив, как заяц. Оказывается, он v них назначен боцманом. Вошли они бодро и сказали, что вызывают нашу «Аврору» на соревнование.

— Соревноваться? С вами? Пожалуйста, — Генка от удовольствия даже заулыбался: решил, что если они меньше нас, непременно проиграют. Я, конечно, тоже так подумал, но спросил:

— А соревнование всей эскадры не в счет?

— В счет, — ответил Пашка. — Но мы с вами — один на один, кроме всех. Кто больше сделает чего-нибудь хорошего, тому покупают килограмм конфет «Ну-ка, отними».

— А почему именно «Ну-ка, отними»? — не без ехидства задал вопрос Грачев.

— Потому что они с вафлями, — Пашка посмотрел на него так, словно Вовка понятия не имел об этих конфетах, а значит, и нечего с ним разговаривать.

— Не годится, — отрезал Синицын, подмигнув мне. — Вот так моряки — за каждый проигрыш килограмм.

— Ох ты, — удивился Пашка. — Что же, мы деньги куем, что ли?

— А на мелочи нам размениваться некогда, — стоял на своем Синицын.

Пашка долго думал, потом шепнул что-то своему дружку и спросил:

— Испугались?

— Уж не тебя ли, Рыжий, — двинулся к нему Генка.

— Я тебе не Рыжий, — поправил огненный чубик Пашка. — Я такой же боцман, как и ты.

— Такой же, да не такой, — распахнул ворот рубашки Синицын. — Я боцман с «Авроры», а ты с морской черепахи.

— Не с черепахи, а с атомного линкора «Мир», — сердито сказал Лисицын.

— Да кто его знает-то, твой линкор? То ли дело наш крейсер. Его весь мир знает. Он легендарный, он по Зимнему дворцу из пушки стрелял.

— Из какой? — наивно спросил Грачев.

Генка повернулся к нему, как перед прыжком в воду, набрал в рот воздуха и замер.

Замер весь экипаж. Я почувствовал, что Грачев ехидничает, но ничем не мог помочь своему другу: сам не знал, из какой пушки бил крейсер по Зимнему.

— Из носового шестидюймового орудия, — ответил на свой вопрос Грачев и добавил: — Боцман обязан знать историю своего корабля.

Ребята засмеялись, а покрасневший Генка пробурчал, что он знал, но забыл.

— Экипаж, смирно! — скомандовал я своему звену, чтобы как-то спасти Синицына от позора. — Боцман, поручаю тебе за неделю написать историю нашего крейсера.

— Вот это здорово, Сеня! — кажется, без насмешки воскликнул Вовка. — Правильно, давайте напишем истории своих кораблей. И у кого будет лучше, тому прибавим сто очков.

Все поддержали меня и Грачева.

— И чтоб у каждого корабля была своя песня! — предложила Лена.

— И у всей эскадры!

— Я уже слова придумал, — полез в карман Саблин.

Чур, у нас будет песня из фильма «Путь к причалу»:

пропел Генка, а Вовка и тут не утерпел, чтобы не сострить:

— Это твоя-то спина? Ну-ну. А нашим гимном будет песня из фильма «Человек-амфибия»: «Эй моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть…»

— Это гадко, — густо покраснела Лена. — Грачев, ты же умный, как ты можешь петь такую песню?

Вовка смутился, присел на парту и, прикидываясь простачком, промямлил:

— Я что? Я ничего. Не нравится? Не надо. Придумайте сами.

А Генка, довольный посрамлением Дипломата, примирительно сказал:

— Знаешь, Ленка, и на старуху бывает проруха, как моя мама говорит.

Он повернулся к делегации четвертого класса и решительно потребовал:

— Так будет килограмм или нет?

— За всю игру, — стоял на своем Пашка. — А если хочешь за каждый спор, мы согласны по сто граммов фруктовых ирисок.

Я не мог не отметить, с каким достоинством держатся четвероклассники, и пожалел, что утром так плохо подумал об эскадре. Нет, с такими, как Рыжий, можно идти в поход. И чтобы умерить как-то Генкин пыл и аппетит, я внес предложение:

— Ириски покупать за счет того, кто подведет экипаж.

Звено сказало:

— Правильно.

А Генка остался при своем мнении.

— Тогда нам надо сменить гимн. Там поется: друг мой — третье мое плечо, будет со мной всегда.

Все весело засмеялись, а я спросил:

— Какое же вы первое дело надумали, если не военная тайна?

— Зачем тайна, — поддернул штаны Пашка. — Пусть каждый экипаж соберет сто килограммов макулатуры. А потом вы придумывайте.

— Наберем! — дружно решило звено.

На следующее утро, когда я только что вышел из сарая, где разыскивал свои прошлогодние тетради и мамины журналы, к нам во двор вбежал Генка. Я сразу заметил, что он чем-то сильно расстроен, и позвал его в дом.

— Не получилась задача? — поспешил я другу на помощь. — Поезда встретятся на 326 километре.

Но это не успокоило Синицына.

— Нет, какое нахальство!. — воскликнул Генка и бросил свою мичманку на кровать. — Ты понимаешь, Сенька, как они нас надули! И как хватило совести… вызвать нас на соревнование?

В конце концов мне надоела его тарабарщина, я взял Генку за руку и потащил к столу. Молча усадил и потребовал:

— Говори по порядку.

— А разве тебе ничего не известно?

Синицын рассказал, как один четвероклассник проговорился ему, что их экипаж заранее собрал и сдал в «Утильсырье» почти сорок килограммов макулатуры. Конечно, так они непременно обгонят нас.

— Запросто покажут свою корму нашей «Авроре». Да еще ириски получат.

Мы с Генкой начали думать, как выйти из затруднительного положения. Можно, конечно, пойти к Коле Попову пожаловаться, можно даже расписать эту рыжую команду в сатирической газете «Швабра».

— Все можно, — заметил я, — но от этого макулатуры у нас не прибавится.

— Ясно, — сокрушенно согласился Генка. И тут вдруг его длинное смуглое лицо посветлело. Синицын хитро подмигнул мне. — Идея! Давай складывай свое старье в мешок и тащи ко мне.

— Зачем к тебе? — не понял я.

— Потом все узнаешь. Мы их все равно победим!

Он схватил свою фуражку и, как ракета, вылетел из комнаты.

Когда я с помощью бабушки нагрузил мешок газетами, старыми тетрадями и журналами, в кухню вошел отец. Он приподнял мешок и воскликнул:

— Ого, будет полпуда! Давай помогу поднести.

— Я не в «Утильсырье».

— А куда же?

— К Генке.

— Опять что-нибудь затеяли, — засмеялся отец и, вынося мешок, скомандовал: — Одевайся, капитан, догоняй меня.

Синицына я увидел тогда, когда уже сдал свою макулатуру и получил квитанцию на семь с половиной килограммов. Генка плелся, с трудом передвигая длинные ноги. На спине его возвышался мешок, за углы которого осторожно держалась Лена Тарелкина. Она то и дело смотрела себе под ноги, боясь попасть в лужу. А Генка, нахлобучив на самый нос блестящий козырек мичманки, обливаясь потом, угрюмо шагал, не разбирая дороги. Поравнявшись со мной, Генка сердито сдвинул на затылок фуражку и с усмешкой процедил сквозь зубы:

— Тоже мне, «третье мое плечо». — Потом сплюнул, подбросил мешок и добавил: — Папенькин ты сынок.

— Да понимаешь, Генка, — начал я оправдываться. — Знаешь, Лена…

Но Тарелкина, не дослушав мою исповедь, попросила:

— Лучше помоги ему. Я все чулки забрызгала.

— Обойдусь без вашей помощи, — отмахнулся Синицын и повернул за угол, где стоял ларек старьевщика.

— У папы в конторе есть архив, — сияя сообщила Лена. — Он пообещал отдать его нам. Я побегу, а то вдруг передумает или отдаст другим.

Тарелкина направилась к конторе, а я пошел вслед за Генкой. Он уже сбросил свой мешок возле весов. Макулатуры в нем было не больше, чем в моем.

Старьевщик взвесил Генкину поклажу, нахмурился и вдруг, подняв мешок, начал высыпать содержимое отдельно от общей кучи. Полетели книжки, обрывки газет, листки из тетрадей и какие-то бумажные пакеты, перевязанные шпагатом. Весовщик взял один из таких пакетов, несколько секунд подержал на ладони, а потом как-то нехорошо посмотрел на моего друга.

Я тоже глянул на него. Лицо у Генки, обычно смуглое, стало светлым, как соль-лизунец, а на подбородке застыла большая капля пота.

— То-то, я гляжу, тяжеловат мешок, — осуждающе сказал старьевщик. — Тут, оказывается, вон какая бумага.

И он развернул пакет. Из него вывалился целый кирпич. Не успел я удивиться, как Генка схватил мешок и убежал. Утильщик покачал головой и начал складывать кирпичи на весах. Их было четыре.

— Вот так, сбросим шесть кило, — подвел итог дядька. — Чистый вес, то есть нетто, семь триста. Получи квитанцию, молодой человек, и передай своему другу.

Мне было стыдно за Синицына: в первый день и такое ЧП. Когда я взял маленькую розовую бумажку, она показалась мне раскаленной железкой.

— Понимаете, дядя, — лепетал я, пытаясь оправдать своего боцмана, — ему, наверно, кто-нибудь подложил.

— А еще красный галстук носишь, — пробурчал утильщик и захлопнул дверь киоска.

Лучше бы он сказал, что я такой же обманщик, как Генка, лучше бы он накричал на меня, даже, может быть, наградил подзатыльником… Так я думал, направляясь к школе, чтобы доложить о ЧЛ адмиралу и сделать запись в вахтенном журнале. Возле интерната меня и остановил Синицын. Вид у него был такой, будто за ему контрольную поставили двойку.

— Сень, а Сень, — потянул он меня за рукав. — Я же не для себя. Что мне, копейки нужны, что ли? Я же хотел, чтоб «Аврора» была впереди. Ты не рассказывай. А?

— А еще носишь красный галстук, — сказал я.

— Не говори, Сень, — умолял Генка. — Я тебе мичманку дам. И конфеты за свои куплю.

Мне опять стало жаль друга. С одной стороны, он поступил, прямо скажем, не лучше Пашки Лисицына, а, с другой, — он же не для себя…

— Но в журнале я все-таки отмечу, — наконец, принял я решение.

— Это морской закон, — сразу, как пружина, распрямился Синицын и тут же сказал: — У меня идея.

— Опять?

— Да нет. Слушай. Пойдем к пожарникам и скажем, что многие на чердаках хранят бумагу. А бумага — это порох. Попадет искра и — привет!

— Только идти надо всем звеном.

— Теперь мы этих жуликов запросто оставим за кормой.

Но пока мы ходили за пожарным инспектором, а потом лазили с чердака на чердак, вся школа узнала о неудавшейся Генкиной хитрости. Рассказал все тот же утильщик. Он придирчиво осматривал содержимое мешков и назидательно рассказывал всем, как сын шофера Синицына пытался подсунуть ему четыре кирпича, но он проявил бдительность, и Генка был разоблачен.

Возле школьного крыльца нас уже ждали командиры кораблей во главе с адмиралом. Войдя в калитку, Генка остановился и начал пропускать всех вперед. Я тоже сообразил, для чего выстроен этот почетный караул, но, делая вид, что ничего не знаю, подошел к Попову и доложил:

— Экипаж крейсера «Аврора» выполнил первое задание. Собрано сто семь килограммов макулатуры.

Коля выжидающе посмотрел на меня. Но, видя, что я не собираюсь ничего добавлять, спросил:

— И все?

Окружающие его командиры хихикнули, а Пашка Лисицын высунул язык, похожий на бурелый помидор.

— За нечестный поступок, — медленно и твердо произнес Коля, — боцману Синицыну объявляю выговор. Снимаю с «Авроры» сто миль.

Мы так и застыли, а торжествующие противники прокричали «ура!», «правильно!» и дружно бросились в школу к табло, чтобы отодвинуть нашу красную ленточку на сто миль назад.

— Гоните ириски! — потребовал Пашка.

— А сколько вы собрали?

— Ровно сто, — и он вопросительно поглядел на Попова. Тот кивнул головой.

Спорить было бесполезно. Я ответил:

— Завтра получишь.

— Без обмана? — не поверил Лисицын.

— Слово моряка — закон. Запомни это, пират, — отрубил Генка и, отодвинув Пашку с прохода, первым вошел в класс. Уже из коридора он предупредил Лисицына: — Завтра мы придумаем условие.