Вы смотрели последнюю кинокомедию режиссера Копейкина? Ту самую, в которой мы с Генкой снимались первый раз в настоящем цветном звуковом фильме. Правда, показывали нас всего одну минуту, зато снимали два дня. Но не в этом дело. Дело в том, что мы были не в какой-нибудь массовке, как все остальные, а в отдельном эпизоде.

Помните, там мальчишки ищут шпиона и встречают в степи подозрительного типа с усами? Так это мы с Генкой. Помните, я выхожу вперед и вместо того, чтобы ответить ему, как пройти в тракторную бригаду, спрашиваю:

— А документы у вас есть?

Как во всякой настоящей комедии, документов у него, конечно, не оказалось в карманах.

Но это я уже забежал здорово вперед. Лучше я вам сначала расскажу, что произошло у нас в поселке в день приезда киногруппы.

Перед праздниками отсеяли мы ранние зерновые. Тут пошли самые нужные, самые урожайные дожди. За два дня они напоили вдоволь землю, умыли деревья, крыши, заборы. Но не успели отзвенеть по окошкам последние капли, как теплое солнце, будто перегретый утюг, подсушило дороги и землю на полях, и уже в первых числах мая бригады начали сев кукурузы, а мы открыли купальный сезон в пруду.

На другой день после начала сева кукурузы у конторы появился необычный автобус, который почти на две недели сбил нас с верного курса.

О новом автобусе первым узнал наш боцман. Генка почему-то всегда и обо всем узнает раньше меня. Может быть, потому, что родился и вырос здесь, а я приехал в совхоз три года назад, и у меня пока еще знакомых меньше, чем у него. А может, потому, что отец Синицына работает шофером, часто ездит то в райцентр, то на станцию и привозит оттуда всякие новости, о которых почти никогда не говорят по радио, не печатают в газетах. А если и напечатают, то уже после того, как Генка сообщит мне. Вот как, например, сегодня. Не успел я умыться и снять со сковородки хрустящий оладышек, как в дверь забарабанили.

— Твой приятель, — сказала ворчливо бабушка. — Мать уехала, теперь и вовсе дома ночевать не будешь. Где уж там уроки учить.

Я открыл дверь: на крыльце стоял Генка и вытирал потный лоб. Я подумал, что Синицын пришел немножко позаниматься перед сочинением, но он поманил меня во двор.

— Капитан, что я тебе сейчас скажу. — Он оглянулся по сторонам и доверительно сказал: — К нам артисты из Москвы приехали.

— Травишь, боцман.

Синицын решительно надвинул на глаза мичманку и, окатив меня презрительным взглядом, как штормовой волной, молча взялся за щеколду калитки.

Мне ничего не оставалось делать, как только следовать за ним. Может, Генка решил разыграть меня? Но любопытство взяло верх.

Генка не обманул. Действительно, возле двухэтажного дома совхозной конторы стоял незнакомый мне автобус с зелеными запыленными боками. Подойдя ближе, я убедился, что он на самом деле необычный. Вместо трафаретной таблички маршрута над кабиной шофера было написано: «Мосфильм». Это же слово огромными буквами было написано на обоих боках автобуса. И крыша была не такая, как у наших рейсовых автобусов, — вдоль нее протянулась, как у заграничных машин в кинофильмах, невысокая металлическая ограда, куда шоферы складывают чемоданы своих пассажиров.

Но, конечно, самое сильное впечатление на меня произвело слово «Мосфильм». Эта марка знакома каждому. Знаете, когда начинается кино и на экране появляются мужчина с молотком и женщина с серпом, а внизу все ярче высвечиваются буквы «Мосфильм», все сразу догадываются, что это показывает знаменитая на весь мир Московская киностудия.

Мы два раза обошли вокруг автобуса, попробовали открыть плотно закрытые двери, даже успели нарисовать на запыленных стеклах смешные рожицы, но никто нас так и не заметил. Нам очень хотелось, чтобы кто-нибудь из артистов нас увидел, поговорил с нами, пусть даже прогнал бы. Мы были согласны на все, лишь бы первыми встретить живого артиста кино. Но автобус был пуст, как пожарная бочка возле деревянной красной каланчи.

— Даю слово, они пришвартовались к столовой. Заправляются, — определил Генка.

С тех пор, как наша флотилия двинулась в путь, словарь боцмана пополнился многими морскими терминами, которые он употреблял и кстати, и некстати. Если, например, кто-то у доски не мог ответить на вопрос и умоляюще смотрел на класс, Генка говорил мне:

— Брось человеку спасательный круг.

Если надо было собрать звено, он говорил:

— Сейчас ударю в рынду.

Тряпку, которой мыли полы в классе, он теперь называл только шваброй, а школьный звонок — склянками. Даже на уроке истории он однажды додумался сказать, что войска Александра Македонского легли курсом на Индию. Генке делали замечания учителя, адмирал и, конечно, наш рулевой Тарелкина, но Синицын был верен себе. Только он проговорил о заправке, как из раскрытого окна директорского кабинета до нас долетел отрывистый бас Журавлева:

— Не могу. Уважаю, люблю кино, но помочь не могу.

Мы с Генкой переглянулись. Почему это вдруг директор совхоза заговорил о кино? Наступила коротенькая пауза, как говорит о молчании руководитель нашего драмкружка Фаина Ильинична, и снова до нас долетел бас Дмитрия Петровича.

— Знаю вашу недельку. Она у вас, как полярная ночь.

Мы не могли больше оставаться возле порожнего автобуса, когда в кабинете директора решалась судьба кино. Мы бросились к высокому цоколю дома и, как сигнальщики по вантам, вскарабкались по стенке к подоконнику. Стараясь не дышать, заглянули в комнату.

В просторном кабинете, стены которого были завешаны обязательствами, графиками, диаграммами, показателями надоев и мясопоставок, а сейф и диван завалены газетными подшивками и журналами, сидели двое: Дмитрий Петрович и гость.

Журавлев, в расстегнутой гимнастерке, плотно облегающей его богатырские плечи, оперся на пресс-папье и упрямо мотал круглой, как арбуз, головой:

— Не могу! Не могу!

Сидевший напротив гость, такой же полный, даже с такой же бритой головой, терпеливо ожидал, когда перестанет качаться, как маятник ходиков, директорская голова. В такт этому покачиванию незнакомец дергал вниз и вверх молнию своей полосатой ковбойки. Раза два он пытался что-то сказать Журавлеву, но тот еще энергичнее твердил:

— Не могу!

Гостю пришлось бы, наверное, еще долго дергать свою молнию, но тут зазвонил телефон. Дмитрий Петрович снял трубку, поднес ее к уху и сказал:

— Журавлев слушает.

Он немного послушал и ответил:

— Можете не волноваться, Алексей Ермолаевич. Дождичек нам немного карты перепутал… Вчера засеяли двести… Сегодня будет не меньше… В две смены не выходит, трактористов не хватает.

Услышав имя Алексея Ермолаевича, толстяк быстро достал блокнот, перелистал несколько страничек и, найдя нужную жестом попросил директора передать ему трубку. Журавлев тоже жестом отмахнулся. Тогда приезжий потянулся к телефону. Дмитрий Петрович отвел трубку от уха, а второй рукой указал гостю на стул.

— Да хоть курсантов присылайте. И еще попрошу, чтобы на элеваторе не держали полдня машины, — отпускают семена по чайной ложке, — говорил сердито директор. — Пока все… Ну, будьте здоровы.

Он хотел положить трубку, но ее перехватила другая рука, и сейчас же в комнате раздался тоненький, почти писклявый, голосок приезжего.

— Алло, алло… Алексей Ермолаевич, вас беспокоит администратор картины Хомяков… Совершенно верно, Константин Иванович… Спасибо. Добрались благополучно. Это именно тот самый объект. Товарищ Журавлев категорически отказывается помочь моей группе… Я все понимаю, но и вы поймите меня. У нас тоже план. Нас подвел сценарист… Теперь все утрясено. Худсовет одобрил, смета утверждена. Я вам скажу по секрету, Алексей Ермолаевич, фильм будет совершенно потрясающий. Я уверен, что райком окажет содействие… Ну не ехать же мне в другой район… Я прошу всего-навсего двадцать-тридцать человек для массовок и одну-единственную тракторную бригаду.

Пока шел этот длинный разговор киношника с секретарем райкома, Дмитрий Петрович несколько раз хватался за голову, и если бы на ней росли волосы, выдернул бы их. Вот какое было у него свирепое выражение лица! А когда он услышал о двадцати-тридцати рабочих, не выдержал, вскочил и так шлепнулся в свое кресло, что оно жалобно заскрипело.

А мы, слушая быструю, как морзянка, речь приезжего администратора и наблюдая за директором, почти все время улыбались. Генка даже успел шепнуть мне:

— Вот дает Полосатик…

Приклеивать всем прозвища — это тоже, между прочим, любимая привычка моего друга. Иногда они у него получаются плоские, как верхняя палуба. Ну, например, чего веселого или остроумного в таких прозвищах, как Мороз (это я), Тарелка (Лена), Сабля (Миша)? Но иногда прозвища или клички получаются у него меткие, и тогда вся школа повторяет их. Ведь прилипла же к Грачеву кличка Дипломат. Сначала Вовка обижался и даже не отвечал, когда его так называли, а теперь привык и в душе, наверное, гордится. Или однажды окрестил Генка нашего соседа Прыщом, и теперь весь совхоз только так его и называет. И сейчас, по-моему, он здорово сказал: Полосатик. Было в этом слове что-то и веселое, и безобидное.

— Капает на Журавля… смотри, — толкнул меня боцман, — его сейчас инфаркт стукнет.

— Несомненно, первая копия будет доставлена в ваш район, — уверял Хомяков Алексея Ермолаевича.

В телефонном разговоре нам было многое непонятно. Но одно стало сразу ясно: в нашем совхозе хотят снимать совершенно потрясающую комедию, на которой зритель будет рыдать от счастья, как пообещал администратор.

Почему комедия будет совершенно потрясающей и почему мы будем рыдать, и будем ли мы вообще смеяться, для нас пока оставалось загадкой. Но нам с Генкой очень хотелось, чтобы снимали фильм только здесь, в нашем совхозе, и чтобы этот полосатый начальник не передумал и не переехал в другой район. Но как убедить в этом Дмитрия Петровича, который уже снова держал телефонную трубку возле красного уха и устало отвечал далекому райкому:

— Мы ждали их после сева… Да, обещал… А теперь нет людей. Они меня разорят. Знаю, знаю их неделю. Помните, снимали «Первый эшелон»? Что говорили? Недельку, а просидели всю посевную, да еще вдобавок два трактора угробили, пока обучали артистов… Теперь-то, конечно, смешно. А тогда до белого каления доходило. Управимся с кукурузой, помогу… Ну, может быть, через декаду.

Трубка звонко опустилась на черный аппарат. Администратор картины застонал:

— Вы меня режете без ножа. Несознательный вы человек. Мы оплатим вам все издержки. Поймите, фильм должен быть готов к фестивалю. Мы должны приступить к натурным съемкам сейчас же, немедленно.

Директор, слушая Хомякова, сильно придавил телефонную трубку, как будто она могла подняться и принести ему новую неприятность.

— Да нас в Чехословакии встречали с цветами, — доказывал Журавлеву администратор. — Из-за нас однажды Одесский порт сутки не работал.

— Точка! — загремел директор. — Сказал: через декаду и точка. А пока устраивайтесь, осматривайтесь, репетируйте, знакомьтесь, как там у вас говорят, с натурой, подбирайте типажи. Через неделю выделю вам пару агрегатов, а попозже хоть сто человек. Сам охотно приму участие в массовках. Или мое лицо не фотогенично?

— Ну что вы! — оживился администратор. — Я бы мог порекомендовать вас даже на небольшую роль ночного сторожа. В фильме есть такой эпизод…

Журавлев снова прервал Полосатика:

— Точка! Договорились. Поезжайте по полям, познакомьтесь с пейзажем, людьми…

— Но как же без сопровождающих? — видя уступчивость Дмитрия Петровича, ласково спросил приезжий.

Журавлев почесал толстым пальцем за ухом, тяжело повернул голову вправо, влево, словно ища кого-то в своем кабинете. Но там никого не оказалось. Каким-то невидящим взором он посмотрел на нас с Генкой. И вдруг лицо его, круглое, загорелое до медного блеска, словно бабушкин таз, в котором она варит варенье, засияло.

— А ну давайте сюда, авроровцы! — приказал нам директор. Мы только этого и ждали. Не успел Хомяков удивиться, как Генка ловко перебросил ноги через подоконник и очутился возле стола. Я не отстал от друга.

— Чем не гиды?! — бодро говорил Дмитрий Петрович, добродушно раскидывая руки.

Не ожидая, что ответит гость, Генка в тон директору вторил:

— Да мы тут все знаем, как свои пять пальцев.

— Мы вам все покажем и расскажем, — не Отставал и я.

— Смеетесь, да? — сделал кислую мину администратор, повернув красное лицо к Журавлеву.

Но Журавлев не смеялся. Он был очень серьезен, больше того, мне показалось, что он был обижен тоном и поведением гостя. Ведь Дмитрий Петрович хорошо знал нас, и уж если он рекомендовал Хомякову именно нас, то не потому, что хотел отделаться от назойливого толстяка, а потому, что верил: мы не подведем.

— Жить будете в клубе. Боцман, скажи Марфе, чтоб открыла все комнаты. А меня извините, тороплюсь в поле.

Дмитрий Петрович снял с вешалки соломенную шляпу и, словно боясь, что Хомяков остановит его, торопливо вышел из кабинета. Как только хлопнула дверь, Полосатик посмотрел на нас и скучно спросил:

— Ну, старики, что будем делать?

— Отчаливать, — сказал Генка. — А то нам еще завтракать надо да готовиться к сочинению.

Хомяков медленно повернулся на стуле — на его овальном лице засветилась улыбка:

— Вижу, старики, что вы деловой народ.

Несмотря на свою солидность, он быстро поднялся и по-военному скомандовал:

— Марш за мной! На завтрак угощаю вас пирожным.

Следуя за Хомяковым, мы вертели головами, точно флюгеры. Нам хотелось встретить друзей, знакомых, рассказать о киногруппе и о том, что Журавлев поручил мне и Синицыну сопровождать гостей по всему совхозу. Но, как назло, до самой столовой нам никто не встретился. Первая смена уже сидела за партами, а вторая, наверно, готовилась к урокам. Нам, конечно, тоже не мешало бы готовиться, ведь через три недели заканчивался учебный год. И хотя с начала похода успеваемость в нашем классе повысилась на 30–40 процентов, как сказал на последнем родительском собрании Николай Андреевич, все-таки от нас требовали лучше знать материал. Хотя бы потому, что в основном он состоял из повторяемого. И еще потому, что нет-нет да омрачали наши дневники тройки, а мой корабельный журнал короткие рапорты: «Трехчасовая стоянка по вине механика Саблина» или «Боцман Синицын остановил «Аврору» на час». Правда, списывания на берег у нас давно не было, но непредвиденные остановки отнимали драгоценные мили.

Проглотив бисквитные пирожные, обильно политые приторным кремом ядовито-зеленого и красного цвета, и выпив по стакану компота, мы решили подождать Полосатика на крыльце. Не будем же мы париться в столовой, пока наш новый знакомый съест два гуляша, натуральную глазунью и порцию блинчиков с повидлом!

— Печет, как на экваторе, — кивнул Генка на солнце, — поплавать бы.

— Поплаваем еще на сочинении, — вспомнил я задание по литературе. В голове у меня что-то раздвоилось. Было заманчиво помогать киногруппе — это с одной стороны, а с другой — перед отъездом мамы на ВДНХ я обещал учиться еще лучше. И вот эта-то — другая сторона сейчас начала зудить, как больной зуб. Тем более, артистов пока нет, а приехал какой-то администратор, про которого даже не пишут перед началом кино. Но ведь нас попросил директор совхоза — неудобно его подводить. Хотя ему-то что, он сказал и уехал на сев. Значит, сев для него важнее, чем кино. А у нас выходит наоборот — кино важнее сочинения. Правда, Фаина Ильинична предупредила, что писать мы можем на любую тему, но надо же иметь эту тему, чтобы на нее писать.

Я посмотрел на Синицына — его как будто не волновал предстоящий урок. Он даже мою ехидную реплику о плавании пропустил мимо ушей. Может, он подготовился, выбрал для себя тему, почитал правила?

— Ты о чем будешь писать? — поинтересовался я.

— А ты?

— Не знаю еще, — признался я.

— А я про кино.

— Про какое?

— Про любое. Например, «Баллада о солдате». Я его пять раз смотрел и помню наизусть. Или «Мичман Панин».

— А что про них можно написать? — не понял я.

Генка, как всегда в таких случаях, улыбнулся и разъяснил:

— Напишу, какие фильмы я люблю и почему люблю и почему они помогают мне в учебе.

— Почему же?

— Ну, надо подумать, — неопределенно ответил Синицын. — Должно быть потому, что мне нравится Алеша Скворцов и мичман Панин. Помнишь, как они всем помогали? Алеша — инвалиду и той девчонке, а Панин — революционерам. Я тоже хочу делать что-нибудь полезное. Вот сейчас мы поможем Полосатику.

— Уже помогли: съели его пирожные.

— Ну тебя, я серьезно, — нахмурился боцман.

Молодец Генка, хорошую тему нашел. Может быть, и мне написать про кино. Нет, Фаина Ильинична сразу решит, что боцман списал у меня и снизит ему оценку. Лучше я напишу про наш поход. Генка даже удивился, когда я сказал ему об этом.

— Почему я раньше не придумал?

— Может, поменяемся? — предложил я.

— Нет, — отверг мое предложение Синицын. — Давай писать, как решили. Только ты, если успеешь, проверь мою работу, вдруг там запятых не хватит или, наоборот, лишние будут.

Мы начали подсчитывать с Генкой, сколько баллов сегодня может получить «Аврора». За наше сообщение наверняка два десятка да за три пятерки, которые мы, самое малое, получим у Фаины Ильиничны, — пятнадцать, ну еще можно отличиться по истории. Мы проходим восстание Спартака. Вот это был человек! О нем так интересно написано, что плохо рассказывать просто стыдно…

По нашим скромным подсчетам, «Аврора» продвинется сегодня миль на шестьсот. Значит, мы будем где-то возле моря Лаптевых. А оттуда до Братска, как до райцентра, рукой подать.

— Ну, старики, я в вашем полном распоряжении, — перебил нашу арифметику Константин Иванович.

Мы еще раз осмотрели пустынные улицы поселка и направились к зеленому автобусу.