Вы, наверно, тоже заметили, что перед праздниками всегда получается головоломка, потому что все самое важное откладывается на последний день. Вдруг выясняется, что необходимо оформить фотомонтаж, что в почтовом ящике стенгазеты нет ни одной заметки, что традиционный сбор тоже не проведен, потому что докладчик сидит сложа руки и ждет, когда ему принесут прошлогоднюю первомайскую газету.

Так было и на этот раз. У нас получился не сбор, а битва при Ватерлоо. Правда, стреляли мы друг в друга, в основном, языком — спорили и острили. Я уже подумал, что все это может кончиться ничем и мы разойдемся, как в море корабли, но слова «море» и «корабль» тут же заставили меня вспомнить, что я являюсь капитаном. Тогда я решил воспользоваться властью и приказал Синицыну:

— Боцман, построить команду на палубе!

— Но у нас сбор, — попыталась возразить Лена. — Это несправедливо!

— Разговорчики! — небрежно бросил Генка и скомандовал: — Встать! Смирно! Товарищ командир, экипаж «Авроры» построен!

Не отдавая команды «вольно», я сразу перешел в атаку.

— Рулевой Тарелкина, где фотомонтаж?

— У нас все готово. Осталось наклеить и надписи сделать.

— Когда повесите?

— Завтра.

— Механик Саблин, где стенгазета?

— Да у меня передовая есть из календаря…

— Не годится, — перебил я Мишу. — Напиши про наш поход.

— Уже писали к ленинским дням.

— Еще напиши. Возьми у меня вахтенный журнал. Там все есть.

— Ладно, — неохотно согласился Саблин. — Еще я написал про сад, вырезал из «Крокодила» карикатуру и еще сочинил стихотворение.

— Какое стихотворение?

— Про Фиделя Кастро, — смутился Миша.

То, что наш тихоня Саблин пишет стихи, мы знали давно. Но раньше он сочинял про степь, про лес, про небо, а теперь — про Фиделя Кастро. Это интересно.

— Читай! — приказал я.

Миша достал из кармана тетрадные листы, развернул их и начал читать:

ПИСЬМО ФИДЕЛЮ КАСТРО

— Вот и все, — закончил Саблин, пряча листки в карман.

— Ну как? — спросил я у экипажа.

— Здорово! — единодушно сказала команда.

— Поместим в газете и пошлем товарищу Фиделю Кастро, — уточнил Генка.

После чтения стихотворения я разрешил всем сесть, и мы начали обсуждать, как пойдем послезавтра на первомайскую демонстрацию. Кем быть, мы решили сразу — космонавтами и кубинцами. Но вот кого сделать Гагариным и кого Фиделем? Ленка рассмешила всех. Она предложила поручить роль Юрия Гагарина Светке Киреевой! И почему бы вы думали? Только потому, что Светкин папа был майором авиации и служил когда-то в одной части с космонавтом номер один.

Ну, конечно, ее предложение с треском провалилось. Хотели выдвинуть меня. Но тут же отказались: во-первых, для Гагарина я очень толстый, и меня будет тяжело нести в ракете, во-вторых, шахматами я интересуюсь больше, чем полетом в космос, и, в-третьих, нельзя же все главные общественные нагрузки отдавать одному человеку.

— Меня, — услышал я жаркий шепот своего друга. — Выдвинь меня.

Лицо у Генки было почти такое же красное, как галстук, а глаза светились, как у нашего Мурзика, когда он смотрит на мясо или колбасу. «А почему бы, на самом деле, не Синицына?» — подумал я, вспомнив, что в тот апрельский день он первым прибежал в школу и сообщил о полете космического корабля «Восток» вокруг Земли. И потом, надо честно сказать, наш боцман, хотя и любит море, главным для себя считает космос. Не на словах, а на деле. Недавно он признался мне, что хочет после первомайской демонстрации запустить в небо ракету, ту самую, которую смастерил с дядей. Правда, я мало верил в то, что она полетит; ведь все предыдущие его ракеты, а их было, чтоб не соврать, штук двадцать — отказались взлетать. Из чего только Генка не мастерил их: из бронзовых и латунных труб, из кровельного железа, даже одну деревянную сделал… Заправлял он ракеты то керосином, то бензином, то какой-то селитрой, даже охотничьим порохом. Но все было напрасно.

— У меня скафандр… настоящий, — теребил меня Генка.

Я постучал крышкой парты и, когда все утихли и обратили на меня внимание, предложил:

— Гагариным выберем Синицына. Тихо! Сам знаю, что у него тройка за контрольную по арифметике. Но он ее уже закрыл. Генка самый легкий в классе, и его нетяжело будет нести в ракете, а потом у него есть настоящий скафандр.

Скафандр сразу произвел впечатление. Все смотрели на Генку так, словно он только что вернулся из межпланетного путешествия. Кандидатура Синицына прошла единогласно. После этого стали думать, кого наряжать Фиделем Кастро или, в крайнем случае, простым кубинцем, но непременно с бородой.

Из-за черных волос и темного загара больше других на кубинца походил опять же наш боцман. Но нельзя же ему доверить две главные роли! У Саблина тоже темные волосы, но Миша у нас самый сильный парень, и его уже утвердили главным носильщиком Генкиной ракеты.

— Можно и девочку! — стояла на своем упрямая Тарелкина, не желавшая признавать законов физического развития человека, по которым (это всем, кроме Ленки, ясно) до сих пор еще ни у одной женщины мира не вырастала не только борода, даже жиденькая козлиная бороденка. Мы были согласны, чтобы наши девочки нарядились в береты и куртки кубинских девушек.

Тарелкина требовала невозможного: она хотела, чтобы одной из них была приклеена кастровская борода. К счастью, вся мужская половина экипажа категорически отклонила это притязание. Наконец девчонки согласились и даже не возразили, чтобы бородачом с автоматом был я.

Насчет моей кандидатуры тут уж постарался Генка. У нас с ним на этот раз получилось, как в той крыловской басне, где кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку.

На долю девчонок досталась самая несложная работа — они должны были украсить нашу колонну цветами, флажками и ленточками.

Когда заговорили о цветах, я вспомнил вчерашний разговор с отцом. Он сказал мне вчера, что в наш совхоз обещали приехать гости из далекой Италии. Все они старые коммунисты, воевали против фашистов в партизанских бригадах. У нас никогда еще не бывали иностранцы, и поэтому все взрослые их очень ждали, готовили хорошую встречу.

Я рассказал ребятам об итальянцах. Они обрадовались и решили встретить их букетами цветов.

После сбора Генка долго тряс мою руку.

— Спасибо, Сенька. Выручил, друг. Я у тебя в долгу не останусь. Хочешь, открою тебе тайну?..

Жестикулируя и путаясь у меня под ногами, боцман рассказал, что за четвертым лиманом, где осенью бульдозеры насыпали высокий вал, весной расцветают необычные сиреневые тюльпаны. Оказывается, Генка уже выкопал несколько луковиц такого тюльпана и высадил на клумбе возле памятника Ленину.

До сих пор я видел тюльпаны желтые, красные, белые, даже оранжевые с оттенками, но сиреневых видеть не приходилось. Может, Генка сочиняет? Найти такие тюльпаны — это было бы здорово! Ведь были когда-то в Голландии черные тюльпаны! О них Дюма даже роман написал. Может быть, и сиреневые тюльпаны — не фантазия Генки. Вот только почему он не сделал донесения разведки о цветах? Наверно, как я об итальянцах, забыл.

— Я бы сам с тобой пошел, — все говорил Синицын, — но, понимаешь, некогда…

— Чем же это ты так занят?

— Да мы с отцом сарай ремонтируем. И потом надо скафандр доделать.

— Ты же говорил, что он у тебя настоящий?

— Такой же, как твоя будущая борода, — засмеялся нахально боцман.

— Опять обманул.

— Ну что ты, — стал серьезным Синицын. — Сам увидишь. Скафандр — первый класс. В нем даже на дно океана можно спускаться. Ну, пока, — заторопился Генка, — а то мы болтаем, а дело стоит.

Я даже удивился деловитости боцмана. И хотя мне было жалко расставаться, не узнав подробностей о скафандре, я проявил мужество, пожал Генкину руку и поспешил домой.

Утром, выпив кружку молока и попросив у бабушки кусок хлеба, я отправился за невиданными тюльпанами. Можно было позвать остальных, но тогда бы я выдал нашу тайну. Пошел один. Сначала было идти легко. Наверное, потому, что в животе у меня было почти пусто. За песчаной балкой, насколько хватало моего взгляда, раскинулась во все стороны степь. Я уже рассказывал, какая у нас красивая степь весной. Она такая красивая, что на нее можно смотреть целый день и не надоест!

Прямо за дорогой пестрели, плавно покачиваясь, будто приветствуя меня, умытые ночной прохладой цветы: желтые, алые, синие. В другое время я бы, конечно, не пошел дальше, но сегодня цветы показались мне даже не очень красивыми. «Пусть вас рвут девчонки», — снисходительно разрешил я и быстрее зашагал к четвертому лиману.

Наконец я добрался до вала, который в прошлом году нагребли бульдозеры для задержания вешних вод.

Поднялся на гребень, глянул и даже ахнул от удивления. До самого горизонта степь была залита водой. Раньше к этому времени вода уже вся стекала с полей и овраги. Какая здесь вырастет кукуруза! Вот бы Журавлев расщедрился и отдал это поле школьной бригаде! Мы бы собрали не по триста центнеров, а по тысяче с каждого гектара. Тысяча центнеров! Знаете, это сколько много! Одной корове хватило бы на десять лет.

Я уже представил, как мы собираем гигантский урожай, как вдруг почувствовал, что мои сандалии шлепают по грязи. «Что за ерунда? — подумал я, сбрасывая с подметок свинцовые комки земли. — Откуда здесь грязь, почему вода с обеих сторон вала?» Вдруг впереди меня земля куда-то провалилась. «Вода размывает насыпь, — догадался я. — Если она прорвет заграждение, — то убежит вся в овраг. Что делать?»

Оглянулся назад. Даже водонапорную башню не видно! Значит, ушел далеко. Бежать до четвертой тракторной бригады тоже не близко. А земля все проваливается и проваливается. И воды все больше за другим склоном вала. Я хватаю большой ком глины и бросаю в провал. Потом второй, третий… Горько-соленый пот щекочет ноздри, режет глаза, а я все собираю комки и кидаю. Растерянно оглядываюсь по сторонам. Ну хоть бы кто-нибудь показался, помог! А эти, тоже мне следопыты, не могли догадаться, куда я пошел. И боцман хорош. Я бы тоже мог сказать: мне нужно делать бороду и автомат. Не пойду же я завтра с жалкой обшарпанной деревяшкой, которую в прошлом году сколотил из трех палок и покрасил гуталином! От запаха гуталина бабушка чуть в обморок не упала. Непонятно, почему у меня вдруг катятся из глаз слезы. Плохо видно и яму, жадно глотающую комки земли, и раскисшую дорогу. «Один я ничего не сделаю, — решаюсь я наконец признать свое бессилие. — Надо бежать в четвертую бригаду. Там тракторы, лопаты… Но если за это время насыпь размоет, вся вода уйдет». Гляжу в который раз на ненавистную воду, на море воды и соображаю: «Нет, вся не успеет вытечь». Сбрасываю мокрые, грязные сандалии, пиджак и что осталось сил бегу к лесополосе — за ней тракторная бригада. Прошлогодние колючки и сухие былинки обжигают ноги. Но сейчас не до этого. Главное — успеть!

И вдруг вижу: вдали, по насыпи, мчится директорский зеленый газик, а за ним новенькая блестящая «Волга». Они идут из города. Шофер, наверно, не знает, что дамба размыта. Может случиться авария. Надо предупредить их! Я бегу наперерез машинам. Но они, как нарочно, летят стрелой, а я, кажется, ползу черепахой. Кричу: «Стойте!» Размахиваю руками, но из машины меня не видят. Я взбираюсь на гребень, успеваю поднять руки и слышу пронзительный скрежет тормозов, а вслед за ним — густой бас Дмитрия Петровича:

— Жить надоело? Под колеса чуть не угодил!

Но я не сержусь на его грубый тон, подхожу к дверце машины и, еле переводя дух, говорю:

— Там мой пиджак.

Вижу, как удивлен Журавлев, и добавляю:

— Около него вода уходит.

Директор поднимается на подножку, глядит в ту сторону, где дамба, и спрашивает у шофера:

— Лопата есть? Давай! Подбрось меня — и в бригаду. Садись! — это уже команда мне.

Возле пиджака Журавлев выскакивает из машины, подбегает к багажнику, достает лопату. Из «Волги» выходят трое незнакомых мужчин. Они о чем-то говорят на не русском языке. «Это те самые иностранцы», — догадываюсь я. Они тоже взволнованны, что-то объясняют друг другу. Потом один из них на чистом русском языке говорит Журавлеву, что товарищи тоже хотят помочь, просят лопаты. Шофер достает из багажника маленькую саперную лопату и ведро. Все мы очень спешим. Директорский газик уже мчится, к тракторной бригаде. Теперь наша задача — продержаться минут двадцать-тридцать.

Только к полудню добрался я домой на директорской машине. Конечно, никаких сиреневых тюльпанов я не нашел, а обувь и одежда были так перепачканы, что бабушка от расстройства даже ругать меня не могла. Она покачала лишь головой и ушла в кухню. А когда взрослые молча реагируют на наши проделки, не жди хорошего. «Вернутся родители, зададут мне тюльпанов, — с тревогой думал я, старательно очищая штаны, пиджак и сандалии. — Может, бросить все это хозяйство в сарай? Пусть просохнет, потом лучше очистится. Недаром бабушка говорит: «Грязь не сало: высохла — отстала». А я тем временем схожу к боцману, посмотрю, как там у него идут дела со скафандром».

Тут я вспомнил, что к завтрашней демонстрации у меня еще не готовы борода и костюм. Ну, ладно, куртку мне заменит зеленый лыжный костюм с начесом, бороду я вырежу из старого черного тулупа. А как быть с автоматом?

Пока я размышлял, на крыльце раздались шаги.

Я думал, это мама вернулась с работы. Но услышал голос Тарелкиной:

— Капитан! Иди, адмирал вызывает.

Странно. Зачем я ему понадобился в такое время? Может, он хочет сделать внушение, что я, как командир корабля, оставил экипаж и один ушел за злосчастными тюльпанами. Наверное. Ведь об остальном мы с ним договорились.

Я надел рубашку с полосатым треугольником и якорем на рукаве и вышел.

— Что там случилось? — спросил я, внимательно глядя на своего рулевого. По лицу Тарелкиной, как по зеркалу, можно узнать, с хорошим или плохим известием она пришла. Нет, лицо у нее доброе, веселое, даже радостное.

— Не знаешь и не догадываешься? — смеялась Лена. — Эх ты, следопыт. Итальянские гости приехали. Один высокий, седой, а другой маленький, черный-черный, — затараторила Тарелкина, едва успевая за мной. — И с ними переводчик. Молодой такой, как наш адмирал, а по-итальянски говорит лучше самих итальянцев… Они уже были на птицеферме, в клубе, обедали в столовой, а сейчас хотят зайти в школу. Им Журавлев рассказал про нашу пионерскую флотилию… Коля приказал позвать тебя, чтобы ответную речь держать.

— Почему меня? Он же адмирал.

— Вот он и приказал тебе как командиру легендарного корабля. И потом ты же лучше всех стихи читаешь. Не спорь, пожалуйста, все так говорят. Даже Фаина Ильинична.

— А Грачев? — упрямился я, вспоминая свою встречу с новыми знакомыми. Они мне очень понравились там, на заградительном валу. И работали они здорово, не хуже, чем Журавлев. Только Дмитрий Петрович молча, а они переговариваясь и даже напевая какую-то бодрую песенку. И вот теперь я должен выступать перед ними. Пусть лучше Грачев. Он отличник, все цитаты знает наизусть, всегда доклады делает на сборах. О нем забыли. Да его хлебом не корми, дай только речь сказать. А потом, у нас же есть настоящий поэт…

— Не спорь, капитан, — потребовала Лена. — Лучше соберись с мыслями…

В пионерской комнате было уже полно ребят, и мы не сразу разглядели сидящих возле знамени дружины итальянских коммунистов, которым что-то объяснял Николай Андреевич. Я сразу понял, что говорить приветственную речь уже поздно и, отодвинув Лисицына, встал за угол шкафа. Ко мне протиснулся Генка и спросил:

— Где тюльпаны?

— В степи, — прошептал я.

— Не нашел?

Я кивнул головой.

— Эх ты, а еще разведчик, — возмутился Генка. — Девчонки и те принесли.

На нас зашикали, а Попов, вытянув шею, укоризненно покачал головой. Черный итальянец что-то спросил у директора. Тот поднялся, оглядел наши головы и спросил:

— Морозов пришел?

— Здесь он, — ответил Синицын, выталкивая меня из-за шкафа.

— Иди сюда, герой!

Все сразу расступились, и я очутился около стола. Оба итальянца широко заулыбались, протянули ко мне руки и поставили между собой. Потом высокий седовласый гость стал строгим, подумал немного и сказал:

— Компани пионер!

— Товарищи пионеры, — перевел переводчик.

Итальянский коммунист говорил, что им очень понравился наш совхоз и вообще все, что они видели в Советском Союзе.

И школа у нас лучше, чем в Италии, и учителя у нас настоящие, а не монахи, как у них. И домов у нас строят больше. Гость помолчал немного и снова заговорил, обращаясь то к нам, то к переводчику.

— Товарищ Чиколини говорит, — пересказывал переводчик, что сегодня ему и его другу Марио Батистини стало еще понятнее, почему в годы войны в России было так много героев. Одного из них, Федора Поетана, он знал лично и гордится этим. Вы слышали о таком герое?

— Слышали.

— Знаем…

— Это по-вашему Поетан, а по-нашему он Полетаев, — внес, как всегда, ясность Вовка Грачев.

Итальянцы снова радостно заулыбались. Когда наступила тишина. Чиколини продолжал:

— Мы поняли, что героизм в советских людях воспитывается с малых лет, когда дети ходят в детский сад, в школу. Нас поразила сегодня отвага вашего друга, пионера Семена Морозова. Он не убежал от опасности. Он один в степи боролся с водой и спас от разрушения насыпь…

Комната возбужденно загудела. Мне как-то неловко было слушать такие слова, я не поднимал головы. Конечно, не я спас насыпь, а механизаторы, которые приехали с бульдозером и лопатами. Я только предупредил… А как еще я должен был поступить?

Батистини потрепал меня по плечу и что-то сказал своему седому другу. Но переводчик почему-то не перевел. А Чиколини продолжал говорить:

— В Италии во время войны с фашистами были созданы партизанские бригады имени Гарибальди. Они боролись за освобождение своей родины от Муссолини и Гитлера. В память об этих днях в Италии выпущена медаль, которой награждаются участники борьбы против фашизма… за мир… И хотя пионер Морозов не воевал против фашистов, он совершил подвиг, достойный любого гарибальдийца. Поэтому товарищ Чиколини от своего имени и от имени своего товарища решил подарить медаль Гарибальди пионеру Морозову.

Пока переводчик переводил последние слова, седой гость достал из нагрудного кармана небольшую блестящую пятиконечную звездочку на красной муаровой ленточке и протянул мне.

Раздались дружные аплодисменты. Товарищ Чиколини приколол мне на грудь медаль и крепко прижал меня к себе, а Батистини сильно пожал руку. Потом мне жали руку директор школы, директор совхоза, Коля Попов, Лена Тарелкина… Я шел от одного товарища к другому, и каждый поздравлял меня, восхищенно завидуя, разглядывал награду. И только Генка досадливо сказал:

— Везет человеку. Лучше бы я пошел…

Я посмотрел на ребят и увидел, что каждому из них хочется носить на своей груди эту яркую бронзовую звездочку. И я подумал: «А если бы на моем месте, в самом деле, оказался Синицын или Тарелкина, или Грачев… Разве они поступили бы иначе?»…

Я вернулся к столу и, забыв поблагодарить гостей, сказал то, что думал.

— А поэтому, — закончил я совсем не подготовленную речь, — эта дорогая медаль принадлежит нам всем. Пусть она и хранится здесь, в штабе нашей флотилии.

Опять все захлопали в ладоши, а гости, выслушав переводчика, начали обнимать меня и всех ребят, которые стояли возле них.

Я осторожно отколол звездочку с крошечным барельефом бородатого героя Италии и передал ее Николаю Андреевичу. А тот, наклонив древко нашего знамени, прикрепил медаль к шелковому кумачовому полотнищу.

Провожая гостей, мы все высыпали на улицу. Садясь в машину, Журавлев поднял руку и сказал, заглушая наш гомон:

— Так держать, «Аврора»!

И все, даже те, кто не имел отношения не только к нашему крейсеру, но и вообще к флотилии, дружно ответили:

— Есть, так держать!

После проводов мы вернулись в пионерскую комнату и, выполняя приказ адмирала, подвинули нашу трехтрубную «Аврору» на пятьсот миль вперед. По подсчетам главного механика Саблина, «Аврора» вышла в Северный Ледовитый океан, о чем я и сделал запись на двадцать восьмой странице судового журнала.

— Теперь нас никто не догонит, — радостно щебетала Тарелкина.

— Грозилась синица море поджечь, — с улыбочкой ответил ей Вовка. — Завтра наш «Спутник» оставит вас позади. Вот они, наши километры! — закончил он, похлопав коричневый футляр своего фотоаппарата.

— Это как же так? — недоуменно поглядела на него Лена.

— А ларчик просто открывался, — ехидничал капитан «Спутника». — Здесь пять исторических кадров. Пять фотографий, которые украсят нашу школу. Каждая по сто миль. По задачнику Киселева получается пятьсот.

— А если адмирал не даст тебе по сто миль? — насупился наш боцман.

— Мне очень жаль, — паясничал Грачев, — но школа не будет иметь таких исторических кадров.

— А если ты за это получишь от меня по шее?

Вовка откинул со лба светлую челку и спокойно сообщил:

— Для меня это не будет неожиданностью. Я давно знаю: у кого ума мало, у того много силы.

Черные насмешливые глаза Генки сощурились, он сделал шаг к Грачеву, но между ними бесстрашно встала Лена и решительно отодвинула Синицына.

— Как тебе не стыдно, Вова? — повернула она красное лицо к Грачеву, и когда тот невинно пожал плечами, сказала Синицыну: — Не надо, Гена.

Боцман засунул кулаки в карманы и, резко повернувшись, отошел к окну.

А Вовка, как будто решив в этот день издеваться над ним, нахально заявил.

— Завтра за костюмы мы получим еще пятьдесят баллов. А это дополнительные пятьсот миль. Таким образом, капитаны, мы оставим вас во льдах Арктики на завтрак белым медведям.

На этот раз его пророчество чуть не сбылось. Потому что у нас произошло такое событие, которое, протянись еще неделю, задержало бы нашу «Аврору» во льдах океана.