Таганайская Зона
– Нам нужно убираться отсюда.
Услышав от Прохоренкова эти слова, Алина Хомчик сначала не поверила своим ушам и воззрилась на него изумленным взглядом.
– У нас вообще-то есть задание, док.
– Мы можем считать, что выполнили его.
– Будьте так добры пояснить свою мысль! – попросила Алина, закипая.
– Извольте. – Эдуард вздохнул. – Если помните, за научную часть экспедиции отвечаю я. Мы выяснили причины агрессии и высокой ментальной активности этой Зоны, а у наших коллег, – он кивнул в сторону сталкеров, с интересом прислушивающихся к разговору, – есть образцы биомассы Топи. Впрочем, мы и сами, при желании, можем их набрать. Только смысла в этом уже нет.
– Интересно почему?
– Потому что Зону нужно консервировать станом, и это однозначно.
Алина скривилась.
– Ужасно не хочется с вами спорить, док, но вам не хуже моего известно, что у командования по этому поводу другая позиция. И приказ полковника Гнедого однозначен – никакого стана. Будь иначе, нам выдали бы бомбы с собой.
Деликатный кашель сталкера Дрона заставил Алину раздраженно обернуться к нему.
– Вы простудились? – ледяным тоном осведомилась она.
– Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу, – нимало не смутившись, заговорил Дрон, – но научник прав: местный Обломок – маньяк-убийца, и сейчас он хочет выпустить нам кишки. При всем уважении к вашему командованию и его приказам, разговаривать с этой тварью можно только на языке становых бомб. А раз уж их у вас нет, то научник опять же прав: нам надо отсюда валить, пока целы, и потом возвращаться с тяжелой артиллерией.
– Я, конечно, обязательно учту ваше ценное мнение, – процедила Хомчик, – но не мы прибились к вашему отряду, а наоборот, и решать, выполнять нам приказ командования или нет, уж точно не вам. Собственно, вас никто не держит – выход из Зоны там, – она махнула рукой в сторону юга.
Миролюбивая улыбка не сошла с лица Дрона, но теперь за ней явственно ощущалось напряжение.
– Если бы не мы, – медленно и отчетливо проговорил сталкер, – вы все были бы уже трупами.
Алина чувствовала правоту сталкера, но поднявшаяся волна раздражения не позволила ей прекратить спор.
– Если бы не вы, на нас бы, может, и не напали, – отмахнулась она. – Это вы своими экспериментами по открытию аномалий взбаламутили Зону! И без нас вы бы тоже…
– Товарищ капитан…
Не эти тихие слова Эдуарда заставили Алину замолчать, но его ментальное касание. С каждым разом у него это получалось все более легко и непринужденно. Степень их единения росла, и это пугало и смущало Алину. Но одновременно – хоть она в этом не признавалась даже самой себе – и радовало тоже. И опять-таки не было прямой передачи мыслей, просто образ-эмоция, эквивалентный фразе «успокойся, пожалуйста!». Именно просьба, и не резкая, а мягкая, столь не сочетающаяся с официальным обращением по званию, от которой все раздражение Алины как-то сразу погасло.
– Да, док? – устало произнесла она вслух.
– Я могу объяснить, почему считаю нашу миссию исполненной. У меня в голове сложился весь пазл. И пришедшая мысль разом дает ответы на все вопросы, которые до сих пор вызывали у нас недоумение: и агрессивность этой Зоны, притом что все остальные – мирные, и то, что нам не разрешали ее консервировать станом, и сходство ее характеристик с самой первой, Краснотайгинской, и, наконец, то, что нас сюда отправили в общем-то без четкой и внятной формулировки задания, что для нашей организации нетипично. Думаю, отправка сюда вас, Дрон, и ваших спутников тоже является частью этого же плана. Плана по созданию сувайворов.
Сталкеры изумленно переглянулись, но что-то в их глазах наводило на мысль, что схожие идеи витали и у них в головах, только они не могли их сформулировать.
– Док, вы… – начала Алина, но Эдуард не дал ей закончить.
– Прежде чем вы объявите меня сумасшедшим, товарищ капитан, вспомните, как и где возникли первые сувайворы. Ага, вижу, вы начинаете понимать, – это была Краснотайгинская Зона, такая же дикая и агрессивная, как Таганайская. Кто-то воспроизвел те условия, при которых сувайворами стали Катаев, Стрельцов, профессор Воскобойников, и отправил сюда тех, кто потенциально мог сделаться такими же, как они. То есть нас с вами, Дрона и Шахматиста.
– Но позвольте, нас с вами сюда отправило командование, а их – неизвестно кто.
– А почему бы не предположить, что наше командование и неизвестно кто, предложивший контракт сталкерам, действовали заодно?
– Ну, знаете, это уж слишком! – возмутилась Алина. – Это на теорию заговора тянет! Я считала, что в вас больше здравого смысла. Неужели ошиблась?
– А ведь, между прочим, это имеет смысл, – задумчиво произнес Дрон. – Наш заказчик с самого начала показался нам мутным. Швырялся деньгами, словно какой-то олигарх, ничего толком не объяснял, но обеспечил нас всем необходимым. И ради чего? Нескольких склянок болотной жижи из центра Топи? Странно. Вернее, было странно, а теперь, когда док все разложил по полочкам, появилась логика… Почему бы и нет?
На лице Алины появилось какое-то затравленное выражение. Возникло ощущение, что все объединились против нее. А она не могла и не хотела верить в то, что командование АПБР заключило неизвестно с кем какую-то сомнительную сделку с непонятными целями. Это все равно что обвинить их в измене. А здесь, в Зоне, из-под нее и так постоянно пытаются выбить почву. Тот же суммарный разум Топи, прежде чем атаковать ее через псионика Романа, тоже нес какую-то чушь про заговор верхушки АПБР. Но он-то враг, с ним все ясно, а тут свои (ну, в случае сталкеров – условно свои), а главное – Эдуард, говорят то же самое?! Алина чувствовала, что ее предали. И даже то, что сталкер как-то непринужденно назвал Эдуарда доком, неожиданно резануло: доком Эдуарда звала только она, она придумала это прозвище, и нечего всяким там примазываться!
– Я в это не верю! – медленно произнесла Хомчик, подчеркнуто глядя только на Прохоренкова. – Москва – ладно, допустим, во власти всякие люди оказаться могут, но Гнедой… не верю! С кем, по-вашему, стакнулся наш полковник? С врагом? С Измененными? Вашу налево, док, вы хоть понимаете, что несете?
– Нет, Алина, – мягко ответил Эдуард. Похоже, он почувствовал ее состояние сжатой пружины и отбросил официальное «товарищ капитан». – Судя по целям – точно не с врагом. Питерская Зона была усмирена благодаря сувайворам. С Владимирской они тоже очень помогли, и с Лесногорской, и с Белоярской. Если кто-то хочет, чтобы в стране появились новые сувайворы, разве это плохо? Да, методы он применил еще те, но ведь получилось! Вот поэтому я и говорю, что мы сделали то, ради чего сюда пришли. А раз так, нам надо постараться, чтобы все это было не зря. Уже ясно, что Зоне мы поперек горла и она очень постарается нас уничтожить. Если у нее получится, значит, все жертвы были напрасны. Вы этого хотите?
Хомчик сделала шаг назад.
– Так, я… – Она сделала шаг назад, сама еще не зная, что хочет сказать в ответ, какой аргумент привести. Не было их, аргументов, кроме одного: ей до скрежета зубовного не хотелось признавать, что ею манипулировали, словно пешкой, и руководство вело за ее спиной какую-то игру. – Я должна доложить полковнику.
– Связи нет, – тихо ответил Эдуард. – Я проверял час назад.
– Не может быть! Спутниковый телефон должен…
Дрон, не удержавшись, хмыкнул:
– Должен? Здесь? Забудьте это слово. Тут все навыворот, если не сказать хлеще. Черти полосатые, да если хочешь кого-то убить, первым делом позаботишься, чтобы у него не было связи. А Зона хочет. Очень!
Алина сжала зубы. Нет! Они не увидят ее растерянности и слабости! Она пока еще командир этого отряда хотя бы в глазах своих бойцов. Спутниковый телефон она все же достала, хотя почти не сомневалась в том, что увидит на экране. Так и есть – «связь со спутниками недоступна». Словно они забрались в какую-то долбаную пещеру. Осознание правоты Эдуарда и сталкеров навалилось на нее тяжелым, душным пологом, мешая дышать. Уходить, вернуться со станом, и… Вашу налево, только ей одной известно, сколько раз за время этого злосчастного похода она думала о становых бомбах! Но приказ… Она еще ни разу не нарушала его вот так прямо и осознанно. Творчески трактовала – бывало, но не настолько же. Эдуард со сталкерами придумали себе удобную версию, что на самом деле имел в виду полковник, отправляя их сюда. Молодцы, нечего сказать! Но она так не может. Эдуард – научник, а эти – вообще отщепенцы, не представляющие, что такое долг. Им не понять. Но она-то боевой офицер. И она обязана… Хотя, собственно, что обязана? Ее задача – обеспечить выживание экспедиции. Научные цели – епархия Прохоренкова, и коль скоро он решил, что они выполнены, с чего бы ей с ним спорить? Можно подумать, ей самой очень хотелось дальше вести своих людей на убой в сердце Топи.
Так, к черту рефлексию! Думать надо. Уходить? Ладно, допустим. А как? По Каменной реке? Но там, позади, остался здоровенный Провал, который они с таким трудом преодолели, оставив там беднягу Федора. Смогут ли они вчетвером закрыть эту аномалию? Не факт. А если нет, как обходить? По Топи, прокладывая тропинку с помощью коррекции реальности? А если плевуны опять навалятся? Там их всех и порешат. А какие еще варианты? Никаких. Ладно, дальше. Отрубилась связь? Во всей Зоне? Ой, вряд ли! Это ж какую прорву энергии надо вбухать, чтобы экранировать от спутников такую территорию! Даже Обломок столько тратить не станет. Скорее, это локально. Именно их накрыло. А если так, то…
– Ан-детекторы! – севшим от волнения голосом произнесла Алина.
Эдуард понял, полез за своим прибором, глянул на экран и побледнел.
– Над нами, – очень спокойным голосом произнес он, – прямо сейчас висит огромная аномалия неизвестной природы.
Черти полосатые! Воистину, чем дальше в лес, тем толще партизаны! Аномалия. Движущаяся. Здоровенная. Невидимая. И мы не ощущаем ее действия, что, впрочем, совершенно не значит, что его нет. Ничего не напоминает? Напоминает, да еще как! Я бросил взгляд на Шахматиста и по глазам его понял, что он думает о том же. Сказочки про то, как два сувайвора одолели во Владимирской Зоне разумную аномалию, могут оказаться вовсе не сказочками и не сталкерским фольклором.
Мы оба посмотрели на научника. У него даже губы побелели.
– Кочевница, – тихо проговорил он.
– Что?! – переспросила Алина.
– Как во Владимирской зоне. Разумная странствующая аномалия высшей категории. И ее отрядили по наши души. Только эту, скорее, стоит называть Охотницей.
Да уж, черти полосатые, мысли определенно сходятся! Только я не помню, у дураков или у гениев. Ох, надеюсь, думалка у научника работает лучше, чем у меня: в моей-то голове – звонкая пустота, в которой, подобно паникующей обезьянке, мечется одна-единственная мысль: «Нам капец!» Шахматист в этом плане, похоже, недалеко от меня ушел.
– Что она с нами делает? – спросил он. – Я ничего не чувствую.
– Когда почувствуете, поздно будет, – сухо отозвался научник. – Думаю, она ломает нашу защиту, а еще… о черт!
В ответ на наши вопросительные взгляды он показал экран своего ан-детектора, на котором к нам с разных сторон сходились багровые пятна аномалий. Теперь голос сел и у Шахматиста.
– Что это? – просипел он.
– «Заморы».
– Движущиеся?
– Ее свора. Охотницы. Она натравила их на нас. Скоро они сойдутся над нами.
Договаривать не требовалось, мы и так все поняли: «заморы» высосут жизнь и из нас, и из «лояльных», не говоря уже о простых смертных. Вопрос времени, причем вряд ли большого. Паникующая обезьянка в моей голове стала метаться еще отчаяннее. Но физиономию я продолжал держать кирпичом: толку от того, что я начну истерить в стиле «Аааа! Мы все умрем!», не будет точно.
– Наши действия? – осведомился я, с некоторой даже гордостью отметив про себя, что голос мой не дрогнул.
– Прорываемся, – бросила Алина. – На юг, по камням. Док, – обратилась она к научнику, – мы сумеем, если что, вчетвером нейтрализовать «заморы»?
– Не факт. Но можем попытаться.
– Значит, попытаемся. – Что ж, момент слабости у нее если и был, то уже миновал. Теперь видно, что перед нами настоящий командир – волевая, хладнокровная, решительная. – Отряд! Порядок походный, компактный, идем на юг, не растягиваемся! В голове – я, док и Кирилл, замыкающими – сталкеры и Алекс. В середине – все остальные. В темпе, в темпе!
Возражений не последовало: план добротный, лучше сейчас все равно никому не придумать.
– А четверную интеграцию с расстояния сделать сможем? – только и спросил я научника.
Тот пожал плечами.
– Пока не попробуем, не узнаем. Да и не километры же тут.
– Разговорчики! – рявкнула Алина. – Двинулись, времени нет!
Эдуард думал. К счастью, тело уже натренировалось, и ступать с камня на камень получалось практически на автопилоте. И это было весьма кстати, потому что приходилось периодически поглядывать на экран ан-детектора, на котором только и можно было увидеть несущие незримую смерть «заморы», а еще скрипеть мозгами в поисках выхода. Вот только пока тщетно – выхода не просматривалось.
Прохоренков сильно подозревал, что «заморы» – это полбеды, и висящая над ними главная аномалия делает с ними что-то еще. Что-то очень плохое. Похоже, тварей на них Источник решил больше не тратить, отрядив элитную убийцу, чтобы уж наверняка прикончить. К сожалению, архив по делу Кочевницы ему в свое время изучить не удалось – его как-то странно засекретили, причем даже от своих. Информация, которая была доступна научникам, – одни слезы: никакой конкретики. Катаев, Агнешка Томаховска и Стрельцов втроем как-то ухитрились ее одолеть. «Как-то». Эдуард одно время собирался послать запрос на самый верх о доступе к делу, но, во-первых, вряд ли бы ему дали: проекты, с которыми он работал, и близко не пересекались с темой Кочевницы, а во-вторых, он даже не предполагал, что еще раз столкнется с чем-то подобным.
Короткий взгляд на ан-детектор, после которого пришлось справляться с волной смертной тоски – клещи губительных аномалий сжимались вокруг отряда все теснее. Правда, пока они не сжались, есть время что-то придумать. Очень мало, но есть. Эдуард догадывался, в чем причина тотального засекречивания дела Кочевницы, – сам Сид-Паук, приснопамятный лидер Новых, тогда внедрился в святая святых АПБР, и с тех пор в агентстве цветет буйным цветом паранойя. Ладно, но имелась же информация о сувайворах, правда, скудная и обрывочная. Но это уже по другой причине: данные почти отсутствовали. На АПБР работал лишь один из сувайворов – Стрельцов, причем в тот период, когда его способности еще близко не достигли максимума, а о возможностях Катаева и Воскобойникова, а уж тем более – сталкера Художника в агентстве знали ничтожно мало, причем все это была информация, собранная по крохам из третьих рук. Эдуард и сам ее собирал, не по долгу службы, а по собственной инициативе. То, что раньше было всего лишь работой и профессиональным интересом, после того, что с ним случилось в Питере, стало почти навязчивой идеей. И вот сейчас он изо всех сил пытался вспомнить хоть что-то из этого, способное помочь в их отчаянном положении. Искал и не находил.
«Док…» Алина… Ее ментальное касание Эдуард не спутал бы ни с чьим другим. В нем тревога. Впрочем, он уже и сам чувствует – отряда впервые касаются щупальца пьющих жизнь аномалий. Здесь четверная интеграция не нужна. Хватит их с Алиной. Считаные секунды на единение, совместное воздействие на реальность, пока легкая боль в висках, и узкое пространство вокруг головы отряда расчистилось от «заморов». Пока расчистилось. Но не приходится сомневаться, что это лишь проба пера, разминка. Когда аномалии возьмутся за них всерьез, отбиваться придется на максимуме, забыв обо всем остальном. Именно в это время Охотница нанесет удар. Понимание приходит внезапно, холодное и безжалостное, как топор палача. «Заморы», при всей их опасности, лишь отвлекают от главной угрозы. Знать бы еще, какой именно…
Снова взгляд на ан-детекторы. Ох, багровые пятна «заморов» почти сомкнулись, сейчас придется туго! Интеграция! В этот раз уже тяжелее, и боль в висках чувствительная, но аномалии вновь отступают. По следу в ментальном пространстве становится ясно, что сталкеры сзади пока тоже держатся. Но время у них на исходе. И у всего отряда тоже. Думай, Эдуард, думай, вспоминай! Ведь ты же как-то наткнулся на что-то подобное. Где? Когда? Давай, давай! Ты еще тогда подумал, что… Боже! Вот оно!
Слабость и боль… Экран почти полностью багровый. Интеграция! Отбиться! Пальцы Алины сжимают его кисть. Правильно, физический контакт помогает единению. Как же больно и плохо! Яростный натиск чужой реальности, вступающий в конфликт с их попытками преобразования. Бороться, не сдаваться! Сильное жжение за ухом. Что это? Пси-блокиратор? Не до него сейчас. Давай, Алина, давай, девочка, единым фронтом! Расчистить пространство, иначе люди начнут умирать один за другим. Боль, слабость, борьба, жжение… И подспудная мысль, что наступает момент, которого он ждал и боялся. Удар Охотницы… Где? Какой?
Тиски «заморов» чуть разжимаются, но в этот самый миг Эдуард понимает. И оборачивается. Как раз вовремя, чтобы увидеть пустые глаза Тимура и его пистолет, направленный в спину Алине. Предупредить, оттолкнуть ее? Уже поздно. Только закрыть. Собой. Словно огненная плеть бьет по груди Эдуарда. Но эта боль странным образом выступает катализатором: приходит озарение, что и как делать, и сила для этого, словно организм на грани гибели черпает ресурсы из какого-то неведомого резерва. Прорыв в ментальное пространство. «Четверная интеграция! Я – фокус!» Сейчас или никогда! Ибо граница «никогда» совсем рядом. Глобальная пси-атака главной аномалии и новый натиск «заморов» прикончат всех. Ну же!
Черти полосатые! Как хреново! Вторая атака «заморов» отбита, но мы с Шахматистом долго так не продержимся. Хорошо еще, худо-бедно сообразили, как вдвоем «разводить» гибельные аномалии в стороны своим видением чистой реальности, создавая безопасный фарватер для отряда. Но чертова Охотница, как ее назвал док, парит над нами и снова и снова посылает в бой своих «псов». В конце концов она возьмет нас с Шахматистом измором. Потому что на враждебной территории Зоны прогибать реальность под себя и так-то непросто, а уж при непосредственном противодействии… Весь организм уже начинает стонать от боли. А мысль, что все тщетно и скоро нас все равно добьют, расшатывает и так-то не шибко надежные скрепы моей ментальной цитадели. Впрочем, уверен, не только моей. Шахматист, я чую, тоже на пределе, мы все же в интеграции, а парочка апэбээровцев впереди вряд ли намного круче нас. Если вообще круче. Научник, может, и знает больше, но, если так, ему самое время включить мозг на полную и достать из шляпы кролика, который спасет всех. Потому что я не вижу вариантов. А таким макаром мы даже полдороги до выхода не пройдем, как нас раздавят.
И еще научник говорил, будто главная аномалия ломает нашу защиту. Что он имел в виду? И почему, черти полосатые, так жжет за ухом?! Понимание и ужас приходят одновременно с третьей атакой «заморов».
Боль, слабость… Организм и сознание работают на пределе, пытаясь вновь отвести всеобщую смерть. Одновременно глаза видят мутнеющий взгляд Волчары, идущего слева, и его руку с пистолетом, поворачивающуюся в мою сторону. Он на соседнем камне, но я успеваю прыгнуть на него, сбиваю с ног, и пистолет, звякнув, улетает в расщелину между камнями. Мы боремся, я пытаюсь своей волей очистить его сознание от пси-заразы проклятой Охотницы, но… Делать это и одновременно «разводить» «заморы» просто нереально. Чувствую, что аномалии одолевают, и силы начинают утекать. Нет! Вынужденно бросаю все свои пси-ресурсы на коррекцию реальности – и битва за сознание Волчары проиграна. Рыча, он сбрасывает меня с себя, наваливается сверху и хватает за горло. Мутнеющим взглядом вижу пламенную вспышку за его спиной – похоже, пси-атака направлена на всех, и пироманту Алексу приходится сжигать кого-то из бойцов АПБР, превратившегося в берсеркера, подобно Волчаре. Воздуха нет, сил тоже, я не могу бороться и понимаю, что вот сейчас он меня просто прикончит…
Выстрел! Голова Волчары взрывается, и хватки на моем горле больше нет. Но все мое лицо и грудь в брызгах крови и ошметках мозга моего боевого товарища. Как-то мимоходом удивляюсь, что я до сих пор жив и не сошел с ума.
И в тот же миг воспринимаю псионический сигнал научника: «Четверная интеграция! Я – фокус!» Черти полосатые! Что это – агония или тот самый кролик из шляпы? Как утопающий за соломинку хватаюсь за безумную надежду на последнее и вношу свою ментальную лепту в общий котел. Три удара сердца – и я проваливаюсь в мальстрем кружащейся тьмы.
Выстрел сзади застает Алину врасплох. Резкий разворот – и волна ужаса, круто перемешанного с отчаянием, обрушивается на нее. Пустоглазый Тимур с пистолетом, оседающий перед нею Эдуард с окровавленной грудью, крики и выстрелы по всей цепочке идущих, вспышка пламени – и Тимур превращается в живой факел.
Громкий вопль режет уши, а через мгновение становится ясно, что кричит она. Руки автоматически подхватывают тело Эдуарда, а губы твердят в безумном исступлении одно и то же многократно повторяющееся слово «Нет!».
Сознание вдруг едва не взрывает ментальный крик Прохоренкова: «Четверная интеграция! Я – фокус!» Секунды уходят на вспышку дикой радости вместе с изумлением: «Жив?!» А сознание уже на автомате выполняет его команду, нимало не смутившись внезапной сменой ролей.
Алина успевает еще ощутить ментальное единение всех четырех сувайворов, когда реальность вокруг гаснет, и она рушится куда-то в бездонный мрак.
Темнота. Тишина. Только слабый звук капающей воды. Она сидит на холодных камнях. Нет, не на камнях. Ровный пол. Чувство безграничного удивления. Никаких аномалий и ментального натиска. Никаких выстрелов. Смутное ощущение присутствия других людей рядом. Тяжесть тела Эдуарда на руках и коленях. Руки в крови. В его крови. Пальцы ощущают слабое биение пульса. Перевязать, спасти! Все остальное безоговорочно уходит на второй план, и вселенная Алины вся концентрируется вокруг раненого научника на ее руках.
Она достает из разгрузки бинты, и очень вовремя вспыхивает чей-то фонарь, озаряя туннель каких-то катакомб. Это странно до безумия, но в топку все странности! Перевязать Эдуарда – в данный момент это единственное, до чего ей есть дело.
– Черти полосатые! – произносит голос сталкера Дрона. – Где это мы?