— Милости прошу к нашему шалашу. То есть за наш столик.
Гм, любопытно. Только Дужников рассказал свою завиральную теорию заговора, как все топ-менеджеры «Ронина» собрались в столовой, в которой вряд ли обедают каждый день — явно не их уровня заведение — и пригласили заезжего аудитора в свою компанию. Как говорит ведущий одной популярной телепередачи: «Совпадение? Не думаю». Интересно, у них что, в его кабинете прослушка стоит? Однако тянуть повисшую паузу дольше становилось уже неприличным и Антон, изобразив любезную улыбку, присоединился к трем директорам.
— Приятного аппетита.
— Спасибо, взаимно, — выдал дежурный ответ Патрушев, даже не пытаясь изобразить дружелюбие. Остальные кивками изобразили полную солидарность с генеральным. — Как идут дела? Виден свет в конце тоннеля?
— Не сказал бы, — осторожно ответил Антон. — Работы довольно много.
Воистину, выражение лица Патрушева способно испортить аппетит кому угодно.
— Понимаю, — кивнул генеральный. — Кстати, о работе. Прошу простить, но меня ждут дела. Еще раз приятного аппетита.
С этими словами он поднялся и направился к выходу из столовой, кажется, даже спиной излучая неприязнь.
— Не обижайтесь на Сан Саныча, — извиняющимся тоном произнес Жуков. — Он последнее время сильно не в духе.
— Из-за меня? — небрежно осведомился Пастухов.
Иващенко стрельнул в него острым взглядом, словно арбалетным болтом.
— Разве что отчасти. Из-за вас, скорее, вон Миша должен нервничать, — он хмыкнул и указал подбородком на Жукова.
Коммерческий директор усмехнулся и поднял руки в знак капитуляции:
— Невиновен. У нас все открыто. На этой фирме я чуть ли не больше всех заинтересован в успехе вашей работы. Так что, если вам нужна информация, документация или еще какая помощь, обращайтесь без стеснения.
— Спасибо, учту, — любезно ответил Антон и принялся наконец за суп.
Повисшую паузу решил заполнить Иващенко:
— А Санычу и без вас есть о чем переживать. У фирмы наступили трудные времена. А я еще в позатом году предупреждал: надо не только за сиюминутной выгодой гоняться, но и на преспективу работать.
Пастухов порадовался, что у него занят рот, — так оказалось проще справиться с рефлексом поправить директора по производству. Порой у Антона создавалось впечатление, что на этой фирме его все специально троллят, зная его пунктик на грамотности. Но если это и был троллинг, то, скорее, коммерческого директора — «преспектива» была камешком в его огород и вспыхнувшие на мгновение глаза Жукова выдали, что бросок попал в цель.
— Чтоб вы знали, у нас на фирме абсолютная монархия, — слегка поморщившись, произнес Жуков. — Сан Саныч все решает сам, а у нас только совещательный голос. Так что насчет «преспективы», — язвительно передразнил он директора по производству, — у меня связаны руки.
Иващенко чуть нахмурился, блеснул очками и пошевелил усами.
— Это-то да, это-то конечно… Саныч частенько склонен шашкой махать. Знаете, какая у него присказка любимая? Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов! — и он скрипуче засмеялся.
Да уж, зерно в сознание Пастухову заронили. Размером как минимум с персиковую косточку. Причем не только Олег, но и вся троица директоров «Ронина» в полном составе. Не будь этой встречи в столовой, Антон, пожалуй, счел бы историю, рассказанную необъятным админом, его очередным дурацким приколом и забыл бы о нем. Но сейчас… все выглядело несколько иначе. Впрочем, возможно, дело в том, что параноидальные мысли заразны и теперь уже сам Антон придумывает то, чего нет. А у этой встречи в столовой может оказаться вполне себе разумное объяснение. Например, сегодня у больших боссов просто не нашлось времени сходить на обед туда, где они как правило трапезничают, и пришлось вот так, по-пролетарски. А может, они вообще периодически ходят в эту столовую, а Антон на них впервые наткнулся потому, что пошел в неурочный час, а обычно они просто не совпадали по времени. А насчет остального уже его воображение постаралось.
Что же до самого Олега, его личность немало занимала Антона, причем, скорее, как гимнастика для ума. Не такая уж плохая замена обычным депрессивным мыслям. Впервые за долгое время Антона что-то всерьез заинтересовало. С одной стороны, парадоксально-оригинальный, Олег слишком часто пересыпал свою речь цитатами, причем из самых разных источников, казалось бы, не сочетаемых в поле интереса одной личности. К тому же все это не воспринималось позерством, намеренным эпатажем. Такая манера поведения выглядела настолько естественной и органичной, что казалась намертво вросшей в личность Дужникова и пустившей там корни. Впрочем, такой эффект может быть и у постоянно носимой на людях маски, которая со временем намертво прилипает к лицу. Кроме того, никогда невозможно было с уверенностью сказать, всерьез он говорит что-нибудь или стебается, где его реальные мысли, а где изощренная словесная игра, полная намеков и иносказаний, в которой трудно было бы заподозрить человека вроде него, периодически включающего если не дурака, то не шибко умного маргинала. Да и мысли его, и вроде бы случайно брошенные фразы нет-нет да и снайперски попадали в цель, задевая за живое. А в том, что он рассказал в качестве якобы сюжета для книги, в оболочке из всякого бреда могли скрываться намеки на реальные злоупотребления, которые Антону, правда, пока обнаружить не удавалось. Клюева, кстати, Пастухов читать начал и неожиданно для себя увлекся. Поначалу казавшаяся сюром ради сюра книга на поверку содержала довольно интересные и парадоксальные мысли. Накануне Антон впервые за несколько лет заснул с книжкой в руках.
Если подумать, его мозгу нужно было что-то подобное, загадка, которую требовалось разгадать. Теперь, когда он больше не писал, мозг его просто начинал пожирать сам себя мрачными мыслями и тоской. Так что Дужников появился в его жизни необычайно вовремя… Помимо всего прочего, при всех своих закидонах Дужников нес мощный позитивный заряд, заставляя Антона улыбаться и даже смеяться иногда, чего за ним уже давно не водилось. Так что Пастухов продолжал читать Клюева и рыть носом землю в документации ЗАО «Ронин» в поисках черной кошки в темной комнате. Пока не находил, но не падал духом.
— И будешь ты царицей мира…
Дверь открылась, и в проеме возникла монументальная фигура админа. Топнула нога и выброшена рука в его обычном приветствии. Антон ехидно заметил:
— То-то я чувствую, воздух мужеством запа́х…
— Ох-ох! — Дужников, прищурившись, глянул на Антона. — Никак хахашечкой пахну́ло? Однако прогресс есть — градус занудства у творческой личности падает.
Пастухов хмыкнул:
— У тебя, что ли, занудометр встроенный?
— Если я тебе расскажу, что у меня встроенное, ты вспотеешь, — на полном серьезе посулил Олег, развалился на стуле, глядя в потолок, и тяжко вздохнул: — То ли с тигром побороться, то ли дерево свалить…
— Со скуки маешься? — сочувственно кивнул Пастухов, мельком бросив тоскливый взгляд на весьма еще внушительную стопку непросмотренных папок с документацией. — Работать не пробовал?
— От работы кони дохнут, — получил он предсказуемый ответ. — Хороший админ — ничего не делающий админ, поелику все настроено и может работать без него.
— И ты, конечно, именно такой?
Дужников согласно кивнул:
— Несмотря на то, что я идеален и гениален, самокритика — тоже моя сильная сторона, — он помолчал, задумавшись, и внезапно поменял тему: — Знаешь, у меня есть мечта. Хочу открыть маленькую сыроварню.
— Почему сыроварню? — удивился Пастухов.
— А почему нет? — резонно удивился в ответ Олег.
— «Почему нет» — странное основание для мечты.
— Да что ты знаешь о странности? Как сказала Тридевятая Цаца, «Напрасно Вы ищете для всего логические объяснения». Мечта и должна быть странной. Нет ничего скучнее обычной мечты. Это уже не мечта, а цель. Я тебе больше скажу — как только мы перестаем желать странного, мы, по сути, умираем.
Антон закатил глаза. Разговор начал уходить совсем уж в безумную степь, и Пастухов подозревал, что Олег может так трындеть бесконечно. Его следовало вернуть к интересной теме.
— Скажи, а тот сюжет, который ты предложил мне для книги, — это чистый вымысел?
— Какой сюжет?
— Ну тот, что ты мне на днях рассказывал.
— Кто рассказывал? Я рассказывал? Да, я рассказывал… Только я ничего не помню.
— Как так не помнишь?
— Я же говорю — главное, заронить зерно, а дальше неважно. Я не держу такие вещи в голове подолгу — прокиснуть могут.
— Но ты ведь не просто так мне мозг выносишь?
— Это «ж-ж-ж-ж» неспроста, — кивнул Дужников.
— Тогда в чем смысл?
— Любишь готовые ответы? — парировал встречным вопросом Олег. — Эх, а еще творческая личность! Огорчу я тебя до невозможности: жизнь — это не таблица умножения.
— Спасибо, кэп.
— Ну что ты, спасибо — это так много… Нет ничего хуже готовых ответов. Уж ты-то должен это понимать. Прежний ты, во всяком случае.
— Ты так много обо мне знаешь? — оторопел Антон.
— Я знаю лишь то, что ничего не знаю. Так, все, мне становится скучно, — он поднялся. — А у тебя много работы и мало времени.
— В смысле «мало времени»?
— В коромысле! — по-детски передразнил Олег. — Пойду к себе, в обитель…
— Кстати, где она, обитель твоя?
— В Чаще Всего за Гиперболотом инженера Гарина.
— Опять Клюевым прикрываешься?
— Догадливый.
— А посмотреть на твою обитель можно?
— Ты для этого еще кармически не созрел.
— Я серьезно.
— И я серьезно. Про твое время. А мне бардак разгрести надо: у меня там сам черт ногу сломит. Даже второй ящик стола не закрывается. А ты давай расширяй сознание.
С этими словами Олег развернулся и удалился, весело напевая: «Двенадцать человек на сундук холодца. Йо-хо-хо! И ботинки гнома!»
И неизвестно почему Антону это его веселье показалось наигранным.
— Тебя подвезти? — прозвучал справа знакомый голос.
Антон обернулся и увидел лицо Иващенко, высовывающееся из водительской дверцы выехавшего из паркинга черного «экуса». Быстренько же он на «ты» перешел. Бесцеремонный тип, хотя из троих директоров «Ронина», пожалуй, наиболее легкий в общении и дружелюбный. По-хорошему, не стоит Антону корешиться ни с кем из заинтересованных лиц с проверяемой фирмы: если вдруг что, потом это может быть превратно истолковано.
Иващенко усмехнулся в густые усы, правильно истолковав колебания Антона:
— Думаешь, у меня на заднем сиденье лежит чемодан с баксами на взятку тебе?
— А что, нет? — натужно сострил в ответ Пастухов.
— Не сегодня, — Иващенко подмигнул, — садись давай.
Антон не стал больше кочевряжиться и сел. Назвал адрес. Иващенко только кивнул и заговорил, только уже выехав на проспект и встроившись в плотный поток машин:
— Заметь, я тебя ни о чем не спрашиваю.
— Спасибо.
— Кушай на здоровье, — хмыкнул Иващенко. — Хотел тебя предупредить: ты на нашей фирме поосторожнее: тот еще гадюшник. В лицо лыбиться будут и руку жать, а за спиной… — он не договорил, только рукой махнул.
Пастухов напряженно молчал, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать:
— Знаешь, я привык говорить все прямо и политическим играм не обучен. Меня бы давно уже «съели», только кто тогда работать будет? Эти «эффективные менеджеры», — последнее словосочетание прозвучало как плевок, — ни фига не смыслят в том деле, которым занимаются.
— А Патрушев? — осторожно спросил Антон.
— Саныч? Он, конечно, мужик старой закалки, только ему бы полком командовать, а не производственным объединением руководить. И слушает он иногда не тех, кого нужно.
— То есть не вас?
Иващенко крякнул:
— Зря язвишь. Если б он меня почаще слушал, не была бы фирма сейчас в такой… в таком положении. У Саныча хватка железная и характер пробивной, но взгляд порой слишком узкий. Сегодняшним днем живет. Преспективы не видит. — На этом месте Пастухов привычно прикусил язык, чтобы не перебивать внезапно разоткровенничавшегося производственника. — Знаю, я сам виноват: сладко петь не умею, как всякие сопляки вроде Миши Жукова. Вот и посуди, когда Санычу с одной стороны правда-матка, а с другой — то, что ему слушать приятно, кого он слушать будет? — Иващенко немного помолчал и продолжил: — Ты пойми, я не завидую ничьей власти, мне за державу обидно. Пропадет фирма, а ведь я у ее истоков стоял!
— Я понимаю… Все, кроме одного: зачем вы мне все это рассказываете? Я всего лишь аудитор. Мое дело — цифры.
— Эх ты, зачем… В том-то и дело, что аудитор. Очень может быть, что тебя попробуют сбить с панталыку или надавить. Мне бы этого не хотелось. Ты хороший парень, Антон, но не знаешь, куда вляпался. Если вдруг что-то такое будет происходить, дай знать — попробую что-нибудь для тебя сделать.
Вечер и часть ночи снова прошли за книгой, которая захватывала все больше и больше: «„Всему — свое место“ — таков, пожалуй, наиболее общий смысл, который можно извлечь из „Курочки рябы“… Однако то же суждение, добытое ими из сказки о курочке рябе самостоятельно — пусть и несформулированное, — имело бы гораздо большую ценность. Так рыбак подолгу сидит с удочкой у реки, вылавливая крохотного карасика, в то время как дома ждет его суп из судака».
Антона словно кнутом хлестнула мысль: «Это код!» Не в книге, нет, а все то, что говорил Олег. Его присказки, цитаты, дурацкие шутки — все не просто так. Все это закодированное послание, которое ему, Антону, надо расшифровать. Откуда, с какого дерева упало на голову Пастухова это знание, он понятия не имел. Да и знание ли это? Может, у Дужникова просто не все дома и его безумие перекинулось на Антона, который теперь стал похож на героя Рассела Кроу в «Играх разума», который во всем начал видеть зашифрованную информацию? Даже если так, Антону было плевать: благодаря этому шибанутому админу жизнь перестала быть пустой. Слишком точно били его некоторые фразы в болевые точки Антона. Да и некоторые фразы из книги — тоже: «Самое интересное в мире — то, чего нет. Но вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно». А ведь и правда: после встречи с Ритой Антон отринул свое призвание, поставил на себе крест как на писателе, придушил свое воображение, стремящееся в другие миры, полностью ментально приковав себя к этому. А потом их брак стремительно пришел к своему краху, и тогда Антон, можно сказать, умер. В мире реальном он потерял все стимулы, чтобы жить дальше, а от миров воображения сам себя отрезал. Добровольно. Отсюда тоска, депрессия и мысли о самоубийстве…