Дядюшка Одиссей стоял почти у самого выхода из своего кафе, небрежно облокотившись на блестящий корпус новенькой автоматической музыкальной машины.

Пока он так стоял, глядя через витрину кафе на потонувшую в сумерках центральную площадь города Сентерберга, лицо его потеряло вдруг свой обычный розовый оттенок и сделалось багровым, как свёкла. Но и этот цвет продержался недолго, его сменил бледно-лиловый, который, в свою очередь, уступил вскоре место зелёному и сочному, как первая весенняя трава.

Нет, не подумайте, что дядюшка Одиссей почувствовал тошноту или что-нибудь в этом роде. Вовсе нет! Просто уже несколько дней, с тех пор как в кафе привезли и установили новейший музыкальный автомат, уже несколько дней дядюшка Одиссей почти не отходил от этого автомата… А в автомате всё делается автоматически: ставится и начинает вращаться пластинка, опускается на неё игла, а полукруглое стеклянное окошко, за которым всё это происходит, автоматически освещается разного цвета лампочками, свет от которых и падает на лицо дядюшки Одиссея, как, впрочем, и на все другие лица, находящиеся не дальше футов десяти от музыкальной машины…

Итак, дядюшка Одиссей не ощущал никакой тошноты, но зато чувствовал некоторое нетерпение, потому что ему давно уже хотелось отлучиться в парикмахерскую, но Гомера всё не было и не было. А ведь обещал прийти пораньше.

И только когда лицо дядюшки Одиссея в семнадцатый раз приобрело бледно-лиловый оттенок, только в этот момент, и ни на секунду раньше, отворилась дверь и в кафе ворвались Гомер и Фредди.

– Здравствуйте, – сказал Гомер. – Мы немного опоздали, извините. Были в библиотеке, набрали уйму книг. Она ведь закрывается на целых две недели.

– Библиотекарша уходит в отпуск, – объяснил Фредди. – Поэтому мы и взяли побольше. А пока выбирали…

– Я слышал, она уезжает в Йеллоустонский парк, – перебил его дядюшка Одиссей, который знал в городе всё и про всех. – Вместе с одной вашей учительницей, с той, что работает в шестых классах.

– Да, – сказал Гомер, – и они обещали прислать нам оттуда красивые открытки.

– Это очень хорошо с их стороны, – одобрил дядюшка Одиссей и, не теряя времени, добавил: – Вот что, ребята. Мне нужно ненадолго сходить в парикмахерскую. Так что вы тут орудуйте сами. Можете поесть пончиков… Только смотрите, чтобы всё было в ажуре.

– Не беспокойтесь, дядюшка Одиссей, – заверил Гомер. – В первый раз, что ли?

И он без видимого нетерпения стал наблюдать за тем, как, прежде чем уйти, дядюшка Одиссей прошёл по всему фронту своего автоматического войска: по нескольку раз включил и выключил каждую машину, начиная с пончикового автомата и кончая кофеваркой, похлопал их по блестящим бокам, что-то отвернул, подвернул. И все его действия были разноцветными: похлопывание – розовым, отвёртывание – синим, завёртывание – багровым.

У дядюшки Одиссея появилась эта немного раздражающая привычка всё проверять с тех самых пор, как его пончиковый автомат сошёл с ума и никак не хотел остановиться.

С трудом оторвав зелёную руку от зелёного бока кофеварки, дядюшка Одиссей подошёл к музыкальной машине, которая недолго думая сделала его лимонно-жёлтым, и погладил её особенно нежно. (Нежность дядюшки Одиссея была на этот раз оранжевого цвета.) Затем дядюшка Одиссей нажал кнопку № 5 (пластинка под названием «Симфония буги-вуги») и опустил в машину монетку (синего цвета). Раздался щелчок, и после этого медленно и важно пластинка № 5 выскользнула из кучи других пластинок, легла на диск и завертелась вместе с ним.

– Ух ты, – сказал Фредди. – Как живая!

Дядюшка Одиссей фиолетово улыбнулся, и все трое стали слушать «Симфонию буги-вуги» в исполнении знаменитого оркестра.

– Здо́рово! Просто гипнотизирует, – сказал Гомер, глядя словно заворожённый на чёрный вращающийся диск и на игру красок.

– А музыка как запоминается! – воскликнул Фредди. – В сто раз лучше, чем при одном цвете.

Дядюшка Одиссей с гордостью кивал головой, кивал почти всё время, пока играла музыка, и особенно когда она закончилась и автоматические пальцы медленно и важно подхватили пластинку № 5 и убрали на принадлежащее ей место среди других пластинок.

– Ну ладно, – сказал дядюшка Одиссей. – Работает прекрасно и останавливается тоже хорошо! Вот вам несколько монет, ребята, можете послушать музыку, когда я уйду. Только осторожней!

Гомер и Фредди сказали «спасибо» и, после того как дядюшка Одиссей направился в сторону парикмахерской, сразу пододвинули стулья поближе к музыкальной машине, уселись и некоторое время молча наблюдали за медленной сменой красок внутри автомата.

– Ух, – сказал Фредди, первым нарушив молчание, – ну и страшный ты в синем цвете!

– Сам не лучше, – ответил Гомер. – Посмотрел бы на свою зелёную рожу!.. Ладно, Фредди, хватит любоваться, давай бери пончик, и будем делить библиотечные книжки.

Ребята прикончили по паре пончиков и стали разбирать книги, в жарких спорах решая, какие интересней, что читать сначала, а что потом и какие именно каждый из них заберёт к себе домой.

Как вдруг дверь в кафе открылась, и сквозь неё проник незнакомый мужчина. Ребятам показалось, что вошёл он как-то крадучись, но это, наверно, им только показалось.

– Добрый вечер, – тихо сказал незнакомец, потрясая плоским бумажным свёртком, который он держал в руке, постепенно меняя свою окраску (вместе со свёртком) – с тёмно-фиолетовой на лимонно-жёлтую. – У меня тут с собой одна пластинка, – продолжал незнакомец, отчаянными усилиями распутывая верёвку и разрывая на свёртке бумагу. – Так вот, хочу её проиграть на вашей музыкальной машине. Это будет, увидите, лучшая пластинка сезона. Включишь – и будешь ты на волосок от…

Незнакомец внезапно оборвал фразу и, видно, очень разволновался. Некоторое время он стоял молча, меняя окраску вместе со своим свёртком и постепенно приходя в себя и успокаиваясь.

Гомер и Фредди тоже меняли окраску и тоже молчали, ожидая, чтобы незнакомец договорил. И он договорил, когда пришёл в себя настолько, что почти без дрожи в голосе мог произнести:

– Сами услышите, тогда поймёте.

Одновременно он развернул наконец свой свёрток, достал пластинку и – ребята просто обомлели! – кинул эту пластинку под потолок. Но и после этого он вовсе не стал даже пытаться её поймать, а наоборот – сунул руки в карманы пальто и спокойно стоял, глядя, как она вот-вот упадёт и разобьётся.

Она действительно упала с громким стуком прямо посреди кафе. Гомер и Фредди вскрикнули, а незнакомец горько рассмеялся.

– Небьющаяся, – сказал он с печальным видом. Он поднял пластинку с пола и согнул её пополам. – И неломающаяся, – добавил он. – Да, – заговорил он опять, – крепкая до безобразия! Небьющаяся до отвращения! Неломающаяся до… до… не знаю до чего!

Он опять страшно разволновался, а когда немного успокоился, подошёл к музыкальной машине и открыл верхнее полукруглое стеклянное окошко над панелью с кнопками.

– Я поставлю её, – сказал он, – между «Симфонией буги-вуги» № 5 и «Полькой буги-вуги» № 6. Ладно?

И он быстро втиснул свою пластинку в общую кучу.

– Вот, – сказал он, вздыхая с огромным облегчением и меняя в это же самое время цвет лица с жёлтого на синий. – Вот, значит, таким образом…

Ребята тоже почувствовали себя легче. Уж очень странно повёл себя незнакомец с самого начала, а вот сейчас, кажется, успокоился наконец, перестал дёргаться и переживать неизвестно из-за чего. Гомер вспомнил о своих обязанностях, прошёл за прилавок и оттуда спросил:

– Хотите чего-нибудь поесть, сэр? Сандвич? Чашечку кофе? Или, может, вкусный свежий понч…

– Нет! Нет! Нет! – отчаянным голосом завопил незнакомец, прежде чем Гомер успел произнести «ик». – Нет! Нет! Ни за что! – Он извивался всем телом, кашлял и грозил пальцем. – Я никогда, ни при каких обстоятельствах не ем их, – объяснил он, когда немного успокоился. А затем облокотился на прилавок и таинственно прошептал: – Ведь в них, вы это прекрасно понимаете, очень много дырок! Просто полным-полно дырок!

Гомер с минуту подумал, оценивая это заявление, потом пожал плечами и сказал:

– Ну, может, томатный сок? Он у нас очень…

– Молчи! – трагическим шёпотом произнёс незнакомец и громко икнул. – Умоляю, ни слова больше! – Он снова икнул. – Я не пью томатный сок! Никогда!

Он замолчал и снова икнул. Гомер быстро наполнил стакан водой и протянул незнакомцу со словами:

– Задержите дыхание, когда будете пить, и сосчитайте до десяти. Я всегда так делаю.

– А ещё лучше, – вмешался Фредди, – сказать про себя, например, так: «Икота, икота, перейди на мистера Скотта, со Скотта на кого-то, с кого-то на того-то…» Или спеть…

– Не нужно! – закричал незнакомец. – Ради бога, не нужно!

– А вообще я не понимаю, – продолжал Фредди, – почему, когда Гомер сказал вам про пончики и про…

– Ни слова больше! – зашипел незнакомец и чуть не выронил из рук стакан. – Умоляю, ни слова! Иначе… Я ведь уже говорил вам, что никогда не ем пончиков…

Он с укором посмотрел на Фредди, потом повернулся к Гомеру и сказал:

– Спасибо. Спасибо за угощение… За воду то есть… Икота у меня почти прошла… А теперь я, пожалуй, пойду. Всего хорошего!

Он ринулся к двери так, словно убегал от чего-то страшного, что вот-вот должно было произойти…

– Одну минуту, мистер! – крикнул ему Гомер. – Вы ведь хотели послушать пластинку… И потом, как она называется?

– Ах да, – сказал незнакомец, останавливаясь в дверях. – Как называется? Называется она «Пон… сим… пон»… Впрочем, у неё нет названия… И вообще скажу вам, ребята, по правде: не ставьте вы её! Не надо! Прошу вас… и даже умоляю! Пусть никогда, – голос незнакомца зазвучал торжественно, – пусть никогда не опустится иголка на её небьющуюся и неломающуюся поверхность, и пускай ни один звук не исторгнет ваша чудесная, ваша прекрасная машина из этой… «Пон… сим…»

Он внезапно замолчал, а ребята закивали головами и с трудом перевели дыхание. Они были взволнованы и напуганы поведением незнакомца и особенно последними его словами.

Так же внезапно, как замолчал, незнакомец расхохотался, но при этом лицо его оставалось совершенно серьёзным.

– Ха, ха, ха, – произнёс незнакомец, и все эти «ха» музыкальная машина немедленно окрасила в зловещий фиолетовый цвет.

– Ха, ха, ха… – И, перейдя на свистящий шёпот, добавил: – Но она исторгнет! Вы совершите это своими руками! – Приобретая на прощание кроваво-красный оттенок, он закончил так: – А теперь прощайте, мои милые, чреватые бедами Пандоры в штанах!

Под эти слова дверь за ним бесшумно закрылась, озарившись зелёным цветом, и ошеломлённые мальчишки остались одни.

Долгое время никто из них не произносил ни слова. Потом наконец Фредди повертел пальцем около виска и произнёс:

– А он всё-таки, наверно, того, этот мужчина. А? Как ты думаешь? И потом, что он хотел сказать, когда обозвал нас «чреватыми Пандорами в штанах»?! Наверно, это животное какое-нибудь? Почему же этот псих решил назвать нас животными в штанах?

– Чепуха, – сказал Гомер. – Ты думаешь, от слова «па`нда»? Это что-то вроде енота. Живёт в Гималаях. А здесь никакая не «панда», а «Пандора»… По-моему, это просто девчачье имя.

– Значит, этот тип обозвал нас девчонками! – закричал Фредди, сжимая кулаки. – Да ещё сказал, что мы в штанах и чреватые бедами! А что такое «чреватые бедами»? То же, что «угреватые»?

– Думаю, что нет, – неуверенно сказал Гомер. – И он вовсе не назвал нас девчонками. Во всяком случае, не совсем девчонками. Пандора, мне кажется, это что-то такое знаменитое… Древнее… Вроде какого-нибудь Навуходоносора или Пенелопы…[5] Где-то я чего-то читал про неё, но вот не помню, где и что… Я знаю одно, – голос Гомера сделался увереннее, – пока мы не выясним, что за женщина эта Пандора и что она сделала, загадки нам не разгадать! Поэтому начнём с Пандоры, а там доберёмся и до этого «чреватого» с его «бедами». Согласен? Тогда давай разыграем, кому бежать в библиотеку и разыскивать это слово в каком-нибудь словаре.

И Гомер взял одну из монеток, оставленных дядюшкой Одиссеем, и двумя пальцами подбросил её над прилавком.

– Орёл! – сказал он, накрывая монетку рукой.

– Ладно, теперь я, – сказал Фредди. – Тоже орёл.

Потом они отняли ладони от прилавка и увидели, что обе монеты лежат решкой кверху.

– Ещё раз, – сказал Гомер. – Решка! – И снова монетки одна за другой блеснули над прилавком. На этот раз Гомер угадал, а Фредди нет.

– Тебе идти, – сказал Гомер.

– Ладно, – ответил с неохотой Фредди. – Пойду, конечно, если надо. Только я всё-таки уверен, что этот тип сбежал из сумасшедшего дома… Ладно, пойду, – повторил он. – «Чреватый» я посмотрю в словаре, а вот где я найду «Пандору»?

– Наверно, в энциклопедии, – посоветовал Гомер. – Или спросишь у библиотекарши. Должна же она знать.

– Тьфу! – с отвращением сказал Фредди. – Сколько хлопот из-за этой дурацкой женщины!

И он пошёл к дверям, со злостью бормоча про себя:

– Милые чреватые бедами Пандоры… Чреватые бедами… Пандоры… Тьфу, язык сломаешь! Пусть он подавится своей Пандорой! Тоже свалился нам на голову! Псих несчастный…

Гомер уселся за прилавком, и выражение лица у него было удивлённо-выжидательное. С таким выражением он и досидел до возвращения Фредди.

– Ну что?! – закричал он, когда Фредди, едва волоча ноги, ввалился в кафе. – Нашёл? Говори скорей!

– Да, нашёл, – расслабленным голосом сказал Фредди и уселся на стул с видом человека, только что принёсшего жертву ради своих ближних. – Конечно, нашёл, а как же иначе? Действительно, она была не девчонка, а взрослая, из Древней Греции, и у неё был такой ящик, который она ни за что не должна была открывать, хоть ты тут не знаю что!.. А она всё-таки взяла да открыла – и оттуда посыпались разные беды и несчастья… Только они, наверно, сейчас уже не существуют, – утешил Фредди, – потому что всё это случилось страшно давно.

– А «чреватый»? – спросил Гомер.

– Ну, это самое лёгкое. Это значит «наполненный чем-то и готовый что-то произвести». Так сказано в словаре. Я точно запомнил… Так что видишь, Гомер, сначала он сказал нам «не надо», потом сказал, что мы всё равно сделаем, потом – что мы не должны, а потом этот тип обозвал нас «чреватыми», и значит, мы вроде готовы что-то произвести… Разве не ясно, что он просто сумасшедший… Давай бросать монету – кто первый поставит пластинку!

Гомер ответил не сразу.

– А может, – сказал он потом, – может, лучше не надо? Подождём, пока дядюшка Одиссей вернётся?

– Испугался? Так и скажи. А я вот ни капли не боюсь, – сказал Фредди. – Да и что может быть от пластинки? Самое худшее, это если она будет хрипеть или завывать каким-нибудь козлетоном! Ну, а тогда мы закроем уши ладонями или просто остановим. Чего тут страшного?

Страшного, в самом деле, как будто ничего не было, поэтому Гомер не нашёл, что ответить Фредди, а тот продолжал:

– Взрослые всегда так, ты сам знаешь не хуже меня! Говорят: «Не смей смотреть по телевизору про убийства», а сами постоянно включают только про них. Или запрещают читать комиксы, а сами продают их на любом углу, как горячие пирожки… Наша учительница только и знает говорить, что «ни один порядочный человек не должен жевать резинку». А её муж в своём кондитерском магазине продаёт, наверно, не меньше ста штук в день этой самой жевательной резинки…Поэтому я не знаю, чего мы должны бояться.

– Я и не боюсь! – крикнул Гомер, глубоко оскорблённый повторными предположениями о его трусости. – Откуда ты взял?!

С этими словами он сунул руку в карман, достал монету и проследовал прямо к музыкальной машине. Затем решительным движением нажал кнопку на панели под полукруглым стеклянным окошком, ту самую кнопку, которая без номера, и уже менее решительным движением опустил в прорезь монету.

Раздался громкий щелчок, и после этого медленно и важно пластинка без номера выскользнула из кучи других пластинок, легла на диск и завертелась вместе с ним.

Гомер и Фредди напряжённо ждали, какие же звуки раздадутся из недр музыкальной машины. Будет ли это что-нибудь таинственное и сверхъестественное, непонятное для нормального уха, или просто какая-то какофония, от которой зажимай уши и беги вон, или, наконец, один только грохот… Ребята стояли выжидательно, как на старте, готовые в любую минуту молниеносно прикрыть руками уши или, если надо, выскочить из кафе на улицу.

Машина издала первые звуки, и то, что мальчики услышали, заставило их вздохнуть с облегчением и улыбнуться. А услышали они всего-навсего весёлую лёгкую мелодию в танцевальном ритме.

– Вот пожалуйста, и ничего особенного, – сказал Гомер, подошёл ещё ближе к музыкальному автомату и остался стоять там, автоматически меняя цвет лица и покачивая в такт музыке головою.

– А что я говорил? – сказал Фредди и начал притопывать ногой под музыку. – Ух ты, какая хорошая мелодия, правда?

Он ещё сильнее стал притопывать ногой, а также кивать головой, и через минуту нога Гомера тоже не удержалась на месте, так что вскоре оба они уже дёргались, как в танце, и даже что-то мурлыкали про себя.

Но вот музыкальное вступление окончилось и послышались слова песни – вот такие:

Здесь голос немного передохнул, дал поиграть музыке, а потом продолжал:

Голос умолк, послышались заключительные аккорды, и пластинка остановилась.

И сразу Фредди закричал:

– Это, наверно, лучшая пластинка, какую я только слышал! И слова что надо! Давай ещё заведём!

Он схватил с прилавка монету, опустил в щёлку автомата, и снова они с Гомером стали слушать песню, кивая, притопывая и отбивая ритм пальцами по воздуху и по прилавку. И прежде чем игла дошла до половины пластинки, Гомер и Фредди уже во всё горло распевали вместе с музыкальной машиной:

– Эта пластинка просто симпо-симпомпончик! – сказал Гомер.

– Да, – сказал Фредди, – откуси один кусок и глотни томатный сок. Вот здорово будет!

– Лучше знаешь что? – сказал Гомер. – Откуси другой кусок, распусти-ка поясок и…

– Ой, Гомер! – перебил его Фредди. – Тебе не кажется, что мы как-то странно говорим?.. Пончики, пончики – целые вагончики!..

– Чики-пон, чики-пон, – подхватил Гомер, – нет для пончиков препон!

– Это всё верно, – согласился Фредди, – но всё-таки как-то не так… А в общем, чтоб они не кончились, чтоб они не пончились…

– Собирайте дырки в чистые пробирки, – завершил его мысль Гомер и тут же с удивлением сказал: – Что это получается, а? Как мы разговариваем?

– А что такого? – ответил Фредди. – Тесто ем сперва я, дырку – на закуску…

– Красота какая, – сказал Гомер, – очень это вкусно!

– Пончики, пончики, – запел Фредди, – целые вагончики!

И в ответ ему Гомер тоже запел в полный голос:

– Чики-пон, чики-пон, нет для пончиков препон! После этого они уже подхватили дуэтом:

Ребята закончили песню и замолкли, удивлённо тараща друг на друга глаза.

Фредди первым прервал молчание.

– Здорово! – хотел сказать он, но получилось так, что это слово он не сказал, а спел: – Здо-ро-во!

– Да, – пропел Гомер, – будем мы на волосок от счасть-я!

Они пропели всё это и с испугом взглянули один на другого.

– Слушай, Гомер, – печально запел Фредди, – что же это… нет для пончиков препон… делается?

– Ох, Фредди, – с не меньшей печалью спел в ответ Гомер, – я и сам ничего… откусив один кусок… не понимаю… Распусти-ка поясок, – повысил он вдруг голос до фортиссимо, – и ложись ты на часок в пос-тель-ку!

– Да, действительно, – чуть слышным пиано пропел Фредди. – Будет дыркам в тесте тесно, будет тыркам в десте десно…

– Будет просто расчудесно, – закончили они, снизив голоса до грустного пианиссимо.

А тем временем парикмахер выложил свою карту на стол, за которым, кроме него, сидели дядюшка Одиссей, почтарь Претт и мэр города, и подошёл к зазвонившему телефону. Он, наверно, целую минуту с удивлённым видом держал трубку возле уха и потом крикнул через плечо:

– А ну, ребята, потише! Ничего не могу понять… Линия, что ли, испортилась?.. Ох, это ты, Гомер, – сказал он наконец. – Никак не мог разобрать… Наверно, радио подсоединилось… Да, он здесь. Сейчас позову.

Парикмахер поманил пальцем дядюшку Одиссея и сказал ему:

– Твой племянник звонит. Говорит про какие-то там вагончики и чтобы ты собирал что-то в чистые пробирки и шёл скорей домой… А в общем, поговори сам.

– Алло, Гомер, – сказал в трубку дядюшка Одиссей. – Да, да, слушаю… Что? Чего?.. Что ты там поёшь?! Говори по-человечески! Как не можешь? Что значит не можешь?! – Он помолчал, слушая Гомера. – Постой! – крикнул он потом встревоженным тоном. – Скажи, а машина остановилась или продолжает играть? Что? Давно остановилась? Ну и слава богу. – Дядюшка Одиссей успокоенно улыбнулся. – Тогда нечего волноваться… Тогда распусти-ка поясок и ложись ты на часок в пос-тель-ку!.. Послушай, Гомер! – опять закричал Одиссей. – Что это за песню ты всё время поёшь? Какой номер пластинки? Что? Спой её, пожалуйста, ещё раз, с самого начала!

И все, кто смотрел сейчас на дядюшку Одиссея, увидели, как он прижал телефонную трубку поплотнее к уху и стал внимательно слушать, раскачиваясь и выбивая такт сначала одной ногой, а потом обеими и ещё свободной рукой.

А вскоре, к удивлению присутствующих, дядюшка Одиссей запел:

Дядюшка Одиссей взял верхнюю ноту, сделал паузу, а затем на тот же мотив поблагодарил Гомера.

– Ой, Гомер, прощай, спасибо! Это просто расчудесно, – пропел он, положил трубку и повернулся к своим друзьям. – Лучше дел в мире нет, как с друзьями спеть квартет! – заверил он их на мотив «чики-пон, чики-пон».

И друзья дядюшки Одиссея вполне одобрили его инициативу. После трёх всего репетиций, из которых одна была генеральной, они уже вовсю распевали песню о пончиках – и не как-нибудь, а в склад и в лад, и представляли собой вполне спевшийся, почти профессиональный квартет. К тому же они повторяли эту песню очень много раз и с каждым разом пели всё лучше и лучше.

Ко времени, когда дядюшка Одиссей и почтарь Претт начали смутно осознавать, что они уже не в состоянии перестать петь первым и вторым тенором, и когда то же самое стали понимать парикмахер и мэр, певшие соответственно басом и баритоном, к тому самому времени они уже поставили рекорд беспрерывного пения для мужских квартетов в закрытых помещениях. Но мало того, что они поставили рекорд, они продолжали, уже совершенно не по своей воле, увеличивать и увеличивать своё рекордное время и, наконец, увеличили его настолько, что уже сами не выдержали и выскочили из парикмахерской на улицу, ни на минуту не прерывая стройного, гармонического и даже полифонического пения.

Когда дядюшка Одиссей ворвался со своими «симпо-симпомпончиками» и «целыми вагончиками» в двери кафе, ему пришлось сразу же взять на полтона выше и перейти из мажора в минор. Это ему удалось со второго раза, и тогда его голос зазвучал в унисон с голосами Гомера, Фредди и человек двадцати клиентов, уже набившихся в кафе после окончания сеанса в кино и распевающих ту же песню. Этих людей сразу, как только они вошли выпить по чашечке кофе, поразила и привлекла приятная мелодия с не менее приятными словами, которую непрерывно напевали Гомер и Фредди.

А затем уже по одному, по два, по три посетителя и посетительницы стали присоединяться к поющим, и к приходу дядюшки Одиссея приятная мелодия с не менее приятными словами захватила всех.

Сопрано из церковного хора залезла на самую вершину до бемоль и заставляла дрожать и звенеть всю посуду на полках кафе, когда произносила слово «вагончики-и-и». И ей неплохо помогал смешанный хор мужских и женских голосов с хористами всех возрастов, а также всевозможных оттенков кожи – благодаря беспрерывно сменяющемуся световому оформлению за стеклянным окошечком музыкальной машины.

Никогда прежде не было ещё такого ни в городе Сентерберге и, пожалуй, ни в каком другом городе: чтобы эдакую весёлую, радостную и лёгкую мелодию люди пели с такими удручёнными, озадаченными и просто несчастными лицами!

Гомер пел и пел вместе со всеми, и вместе со всеми он изо всех сил старался позабыть и весёлую мелодию, и забавные слова, только всё было напрасно. Пробовал он запеть другие песни, например: «У Мэри Смит овца была» или «Джек и Рой идут горой, несут с водой ведёрко», – но всё равно и Мэри Смит, и Джек со своим другом Роем очень быстро забывали про овцу и про ведёрко и начинали есть только «пончики, симпо-симпомпончики», да ещё «целые вагончики» этих «симпомпончиков»…

Гомер со страхом, но и с надеждой смотрел на лица наиболее испытанных и закалённых певцов их города: на сопрано из церковного хора, на священника, на зубного врача и, наконец, на своего дядюшку Одиссея – все они пели уже много лет и легко могли переходить из одной тональности в другую и даже из мажора в минор… Так неужели они не в состоянии остановиться, когда хотят, когда песня уже в который раз приходит к концу?!

Нет, видно, не могут, а то бы уже давно это сделали. Они даже не могут петь потише, не то чтобы совсем остановиться!

Страшная мысль мелькнула в мозгу у Гомера: «Что, если мы никогда не остановимся?!»

И тут Гомер вспомнил, что нечто подобное уже случалось с ним как-то, около года назад. Он тогда прочитал в библиотечной книге один стишок и потом долго не мог от него отвязаться – всё повторял и повторял против воли и желания. К счастью, в той же книжке был рецепт, как излечиться от этой болезни…Но вот какой рецепт и что за книга, Гомер не мог сейчас вспомнить, хоть убейте!

В перерывах между строчками песни он стал пытаться припомнить хотя бы автора, или, наоборот, название, или что-нибудь о рецепте… Ничего! Всё вылетело из головы, как нарочно! Иногда ему казалось, что он уже близок к тому, чтобы вспомнить, что вот-вот он вспомнит… Но, увы, вновь его захватывала неудержимая мелодия, и он беспомощно плыл по её течению.

«Если не найдётся книжка, – думал Гомер, – без неё нам будет крышка! Тесто ем сперва я, дырку – на закуску… Ну и голова я, чтоб мне было пусто!..»

Он выждал момент, когда сопрано закончило свой самый высокий и громкий пассаж, и затем вскочил на прилавок и пропел оттуда, перекрывая могучие звуки хора:

– Ноги в руки, и пошли все скорей за мной в библи… отеку! – добавил он уже без мотива и потом продолжил: – Помню, книжка есть одна, нам помочь должна она!

Обладательница сопрано тут же подхватила на самой высокой ноте:

– Все ступайте за Гомером, он послужит нам примером!.. Собирайте дырки в чистые пробирки!..

И с этими словами танцующая и поющая толпа выкатилась из дверей кафе и понеслась по площади. И песня огласила весь город Сентерберг и даже, наверно, его окрестности:

Время было позднее, и библиотекарша собиралась уже домой, тем более что ей надо было уложить вещи: ночным поездом она уезжала в отпуск. И сейчас она стояла у стола и наскоро пересчитывала тридцать два цента, которые набрались со штрафов за сданные не вовремя книги. Она окинула прощальным взглядом помещение библиотеки – полки с книгами, столы, стулья, лестницу на второй этаж, – прикидывая в то же время в уме, всё ли в порядке, не забыла ли она чего-нибудь сделать, перед тем как запереть дверь и на две недели сказать «до свидания» всем этим разноцветным корешкам и переплётам. Внимательно посмотрела она на полку с журналами и напомнила сама себе, что, как только вернётся, нужно продлить подписку на «Музыкальный ежемесячник». Потом захлопнула огромный словарь, которым пользовался Фредди и который он оставил открытым на букве «П», – захлопнула, чтобы пыль не осела за две недели на слова, начинающиеся с этой буквы, включая и слово «Пандора».

Наконец её требовательный взор отметил, что всё в абсолютном порядке.

– Ну вот, – произнесла она радостно вслух, – вот и я отправляюсь на отдых. Этого момента я давно ждала!

И в этот момент Гомер протанцевал по вестибюлю, раскрыл дверь в книжный зал и – трррах! – споткнулся о столбик с объявлением «Соблюдайте тишину!», опрокинул его и упал сам.

Сопрано в это же время успешно взяло своё самое верхнее до бемоль и вместе с этим звуком свалилось на упавшего Гомера. За сопрано последовал смешанный квартет, за ним – трио, а потом уже всё перемешалось в этой куче-мале: несколько квинтетов, секстетов и септетов, ведущие и неведущие солисты, первые и вторые голоса, и Фредди, который не обладал ещё таким вокальным мастерством, чтобы без труда и к тому же совершенно правильно исполнять мелодию в лежачем положении, да ещё когда чьи-то ноги колотят тебя по спине.

Прежде чем весь этот клубок людей и обрывков музыкальных фраз окончательно смог распутаться, мэр города успел в бурном темпе поддать дядюшку Одиссея коленом пониже спины (разумеется, не нарочно), и в его стиле невольно действовали также судья Шенк и несколько членов городского управления, которые нанесли подобные же удары начальнику тюрьмы и зубному врачу. И всё это, конечно, не переставая петь.

Почтарь Претт тем временем с песней на устах пробивал себе дорогу через барахтающихся людей во главе немалой своей семьи, состоящей из жены, дочерей, зятьёв, восьми внуков и пожилой троюродной жениной сестры, которая вовсю использовала свою трость как оружие и как дирижёрскую палочку.

Гомер одним из первых поднялся на ноги и с песней протанцевал к испуганной до полусмерти библиотекарше.

– Ем я только пончики, симпо-симпомпончики, – сообщил ей Гомер и продолжал на тот же мотив: – За своё вторжение просим извинения…

И хор повторил его слова.

А затем все они исполнили песню от начала до конца, и спели её, надо сказать, лучше, чем когда-либо до этого. Наверно, потому, что хотели загладить свою вину перед библиотекаршей. Их исполнение лишний раз подтвердило тот факт, что в любом деле необычайно важна тренировка.

Библиотекарша была потрясена до глубины души и самой песней, и мастерством исполнения, но, прослушав это музыкальное произведение два или три раза, стала всё-таки беспокоиться, успеет ли собрать вещи и не опоздает ли к поезду, поэтому с милой улыбкой она поблагодарила всех за удовольствие и попыталась успокоить их и вежливо выпроводить за дверь.

Но не тут-то было! Во-первых, никто её не слушал и не слышал, а во-вторых, она сама почувствовала вдруг непреоборимое желание присоединиться к хору своих сограждан.

– Что могу для вас я сделать? – пробормотала библиотекарша, предпринимая героические усилия, чтобы не пропеть эти слова.

– Книжка есть у вас одна, – просолировал ей в ответ Гомер, – нам помочь должна она!

– Как название?! – рявкнула библиотекарша, от страха теряя контроль над собой. – Вспомни номер в каталоге, имя автора припомни!

– Я читал её зимою, – пропел Гомер, – книжка с жёлтою каймою, и была тогда она, кажется, потрёпана!

– К сожалению, друзья, чики-пон, чики-пон, – ответила библиотекарша, – так найти её нельзя, чики-пон, чики-пон! – И уже по-настоящему запела: – Ем я только пончики… целые вагончики!

Но Гомер настойчиво пел своё:

– Помню я, была она здорово потрёпана!

– А в каком же переплёте? – вдруг пришло на помощь меццо-сопрано троюродной сестры супруги почтаря Претта. – Ты скажи об этом тёте!

– Переплёт у книжки чёрный, – ответил Гомер, – или даже, может, синий, и ещё была она здорово потрёпана!

И тут грянул хор:

– Все скорей ищите чёрный или синий переплёт, все скорей ищите чёрный или синий переплёт!.. Чики-пон, чики-пон, нет для пончиков препон!

А Гомер добавил приятным дискантом:

– И ещё была она здорово потрёпана!

После этого все без исключения, и бедная опаздывающая на поезд библиотекарша тоже, стали танцевать вдоль книжных полок, выискивая и вытаскивая каждую книжку, которой привелось родиться в чёрном или в синем переплёте. И делалось всё это, конечно, под ту же песню:

Так они пели и, танцуя, двигались туда и сюда мимо многочисленных книжных шкафов. И, не переставая танцевать и петь, они находили и снимали с полок все книги в синих и в чёрных переплётах и сносили их на середину комнаты, где у большого стола пел и пританцовывал Гомер. Большинство из этих книг, которые были не такие уж синие, или не такие уж чёрные, или не очень тонкие, а то и слишком толстые, не очень потрёпанные или чересчур потрёпанные, – большинство из этих книг складывалось возле стола, и бесформенная груда их всё росла и росла, вызывая слёзы на глазах библиотекарши и привнося в контральто, которым она пела, тоскливые, рыдающие звуки.

Но зато любую книгу, похожую на ту, которую он искал, Гомер быстро перелистывал от начала до конца, мусоля палец, и только тогда откладывал в общую кучу.

– Чтоб они не кончились, чтоб они не пончились!.. – гремел хор, и книги постепенно исчезали с полок, увеличивая и без того огромную гору на полу, на вершине которой, как орёл, сидел Гомер и просматривал всё новые и новые книги.

Было очень трудно делать несколько дел сразу: петь, танцевать, снимать книги с полок и доставлять их Гомеру, поэтому временами голоса начинали звучать устало. Но стоило кому-нибудь увидеть на переплёте или приклеенную к полке букву «О», или цифру «100», или там «800», как снова гремело могучее:

– Собирайте дырки в чистые пробирки!.. Пончики, пончики – целые вагончики!..

И чем громче они пели, тем быстрее танцевали вдоль полок; а чем быстрее танцевали, тем больше книг они собирали и относили Гомеру на просмотр. И в конце концов он сидел уже так высоко на горе из потрёпанных чёрно-синих книг, что просто было страшно за него, как бы он не упал оттуда и не разбился вдребезги.

Книги, попадавшие к Гомеру, были всякие: по искусству и биографии великих людей; по философии и по географии, по геологии и по зоологии, по анатомии и даже по экономике, не говоря уже о художественной литературе. Но ту самую книгу, которую он читал примерно год назад и где был напечатан рецепт, как избавиться от страшной обрушившейся на них болезни, ту бесценную книгу он пока ещё не обнаружил. Он почти готов был плакать от отчаяния, но, во-первых, этому мешало пение, а во-вторых, в нём всё ещё теплилась надежда, что вот эта… вот следующая книжка окажется той самой, единственной…

И у всех глядевших на неутомимого Гомера прибавлялось сил и мужества.

Фредди пел и танцевал уже не на первом этаже, а на втором, на балконе, уставленном книжными полками. Он сбрасывал оттуда синие и чёрные потрёпанные книги прямо на Гомера, а тот ловко ловил их со словами: «Будет дыркам в тесте тесно, будет тыркам в десте десно, будет просто расчудесно!», и на этот раз самый придирчивый хормейстер не уловил бы у него ни малейшего сбива в ритме или в мелодии.

Внезапно Фредди заметил что-то странное: две книги, пущенные его умелой рукой, пролетели мимо Гомера, а тот не обратил на них никакого внимания… В чём дело?

Что он, заснул, что ли? Нет, наоборот, Гомер во все глаза глядел на одну книжку рассказов в синем потрёпанном переплёте.

И прежде чем вы смогли бы пропеть «чики-пон, чики-пон», Гомер понял уже, что нашёл именно то, что нужно. А через несколько секунд это поняли все остальные и столпились у подножия книжной горы, не переставая петь и раскачиваться в танце.

– Луч надежды к нам проник из одной из синих книг! – пропело измученным голосом главное сопрано.

– Тише, тише, тише, тише, – подхватил хор, – пусть сидит на книжной крыше, головой пускай качает, нас быстрее выручает!

Гомер и в самом деле качал головой и вздрагивал в такт песне – словом, делал то же самое, что и другие. Но вот он уставился в книжку, заулыбался…

И вдруг случилось чудо!

В то время как другие качали головой, Гомер стал вздрагивать; когда же другие вздрагивали, Гомер качал головой… Это была огромная победа: Гомер вышел из общего ритма и перешёл на свой собственный… И потом с вершины книжной горы, перебивая песню о пончиках, Гомер продекламировал такие слова:

Прежде чем Гомер во второй раз прокричал: «Режьте, братцы, режьте, режьте осторожно…», его сограждане-певцы в первый раз за весь вечер сбились с ритма своей песенки о пончиках. А затем один за другим они принялись выкрикивать вместе с Гомером: «Режьте, братцы, режьте, режьте осторожно…», пока наконец все до единого – да, все до единого! – не начали отбивать ногами совсем другой ритм и радостно и согласованно вопить: «Кондуктор, отправляясь в путь, не режь билеты как-нибудь!», и так далее.

Эти слова повторял сейчас каждый, кроме Гомера. А он сидел в изнеможении на вершине книжного Эвереста и улыбался.

Все остальные между тем продолжали вопить своё: «Синий стоит восемь центов, жёлтый стоит девять центов, красный стоит только три… Осторожно режь, смотри!» – и притопывали ногами так сильно, что люстра качалась, как от бурного ветра.

Качались также немногие оставшиеся на полках книги – те, которым посчастливилось быть красного, или жёлтого, или зелёного цвета; раскачивались, словно пьяные, столбики с просьбой соблюдать тишину; раскачивались, наконец, сами декламаторы.

Но только не Гомер. Он спокойно сидел на книжном пике и спокойно улыбался.

Потому что он выздоровел! Да, совсем… Стал таким, как прежде.

Окончательно отдышавшись и отдохнув, Гомер, незамеченный, спустился вниз по книжному склону.

А внизу всё бушевало по-прежнему, только вместо песни у всех на устах были стихи: «Режьте, братцы, режьте, режьте осторожно!..» И все так были заняты этим кондуктором и его билетами, что совсем не обращали внимания на Гомера и на то, что он собирается делать. А тем временем Гомер, умело избегая столкновений со своими согражданами и лишь один раз случайно получив по спине удар дирижёрской тростью от троюродной сестры супруги почтаря Претта, не без труда пробрался к дверям на улицу.

Ему было нужно сейчас одно, только одно, для полного излечения всех тех, кто прежде пел, а теперь декламировал. Ему нужно было как можно скорее найти кого-нибудь, кто ещё не слышал «кондуктор, отправляясь в путь, не режь билеты как-нибудь!» И Гомер выскочил за дверь, чтобы поймать такого человека и немедленно привести его сюда.

Вы понимаете, конечно, что шансов на то, что Гомер встретит на улице именно того, кого он встретил, у него было не более, чем сто два к одному, ибо всего только сто два жителя Сентерберга находились сейчас за пределами городской библиотеки. Но как бы то ни было, этот один шанс тотчас же и подвернулся Гомеру в образе… кого бы вы думали? Да учительницы шестых классов! И направлялась она прямо в библиотеку, обеспокоенная длительным отсутствием своей будущей попутчицы – библиотекарши.

– Что там случилось с Нэнси? – закричала учительница. – Нам уже пора быть на вокзале!

– Вы должны помочь ей, мисс, – сказал Гомер. – И всем остальным тоже. Скорее, если хотите успеть на поезд!

Они помчались в библиотеку, ворвались в дверь, и Гомер сразу же указал пальцем на учительницу шестых классов – хотя вообще это и невежливо – и закричал так громко, как никогда раньше не кричал:

– Скажите ей!!! Скажите ей всё, что знаете!

И они сказали ей:

Они сказали ей сначала всего две строчки, но потом великодушно продолжили и выложили действительно всё, что знали:

А их слушательница, как, наверно, все учителя шестых классов, оказалась весьма способной и быстро усваивающей. И не успели они вторично сообщить ей все эти факты, как она уже запомнила всё с начала до конца: и про кондуктора, отправляющегося в путь, и про его билеты, которые не рекомендуется стричь как бог на душу положит, а только так, чтобы пассажир непременно видел, как это делается…

И тогда все замолчали и остановились. Все, кроме учительницы шестых классов, которая начала во весь голос декламировать, а также притопывать каблуками. А бывшие солисты, хористы и чтецы-декламаторы уселись кто куда, чтобы отдышаться, снять обувь и дать отдохнуть усталым и гудящим ногам.

Фредди благодаря своему юному возрасту пришёл в себя раньше других и сразу же пробрался к Гомеру.

– Ну, и что дальше? – сказал он, кивая на кричащую и притопывающую учительницу шестых классов. – Что будем с ней делать? Или так оставим?

– Она скоро вылечится, – сказал с уверенностью Гомер. – Сразу, как только расскажет эти стихи кому-нибудь ещё, кто их не знает… Так же, как это сделал я, когда прочёл их всем вам, а потом вы, когда передали ей…

– Значит, их надо передавать, как эстафетную палочку? – спросил Фредди. – И если передашь, то уже выздоровел?

– Да, выходит, так, – подтвердил Гомер. – Точно, как сказано в книжке.

Фредди с минуту подумал, а потом спросил:

– Слушай, а этот, кому она расскажет, должен будет ещё кому-нибудь рассказать, верно? А тот ещё… и ещё… Когда же это кончится?

– Наверно, никогда, Фредди, – со вздохом сказал Гомер. – Кто-нибудь обязательно должен декламировать.

Фредди печально покачал головой и снова повернулся в сторону несчастной учительницы шестых классов, которая только что с новой силой принялась читать стихи с самого начала. Послушав их некоторое время, Фредди сказал:

– Вот плохо, если стишок так и не уйдёт из нашего города. Будет всю жизнь ходить, как по кругу!

– Выходит, по-твоему, лучше, – спросил Гомер, – чтобы все жители Сентерберга без конца пели песенку про пончики? Так, что ли? И потом, – продолжал Гомер, – не забывай, что учительница сейчас собирается в отпуск, верно? Значит, мы должны… мы должны… Я придумал! Надо сделать так, чтобы, перед тем как сесть в поезд, она никому – ни одной душе! – не рассказала этих стихов. Ни на улице, ни на вокзале – нигде! А когда уж поезд тронется – пусть!.. Тогда наш город будет избавлен от этой болезни!

Мальчики тут же пошли по всему библиотечному залу, подымая усталых людей, помогая им надевать обувь и объясняя, что́ сейчас нужно делать.

Мэр города оказался, как всегда, на высоте и сразу же приступил к своим обязанностям. Ещё не зашнуровав до конца ботинки, он уже назначил Полномочный комитет в составе двух членов городского управления и начальника городской тюрьмы, чтобы сопровождать учительницу шестых классов до поезда и при этом оградить её от любых контактов с жителями города.

Вскоре все высыпали из библиотеки на улицу. Библиотекарша погасила люстру, которая всё ещё слегка покачивалась под потолком, и заперла дверь, так и оставив неубранным поле брани.

Машина, вызванная членами Полномочного комитета для доставки учительницы на поезд, уже поджидала у подъезда. Библиотекарша помогла усадить в автомобиль свою декламирующую подругу, втиснулась сама, и они умчались…

– Ой, дядюшка Одиссей! – воскликнул вдруг Гомер. – А ведь за кафе никто не присматривает уже больше часа!

– И правда, – ответил дядюшка Одиссей и с беспокойством поглядел вокруг. – Ты лучше сразу же беги туда. Ладно, Гомер? А я что-то не вижу здесь парикмахера и мэра. Нужно срочно сказать им пару слов… Зайду-ка я на минуточку в парикмахерскую… Ты идёшь со мной, Претт? – спросил он у начальника почты.

Миссис Претт нахмурилась, а за ней и всё многочисленное семейство почтаря, включая троюродную сестру его жены, и бедному Претту ничего не оставалось, как подчиниться воле большинства и отправиться домой во главе своего семейства.

Дядюшка Одиссей довольно бодро зашагал в парикмахерскую, а главное сопрано и все остальные, с трудом переставляя усталые ноги, разошлись постепенно по домам.

– Здорово нам повезло, Гомер, – сказал Фредди, – что эту книжку никто не взял почитать. А то бы мы до сих пор ещё пели про пончики!

Они с Гомером сидели уже за одним из столиков кафе, перед своими библиотечными книгами, в тех же позах, что и за несколько часов до этого. Сидели, как будто ничего не произошло, как будто не едет сейчас бедная учительница шестых классов в вагоне поезда и не передаёт, возможно в эту самую минуту, кому-то постороннему все свои сведения о кондукторе, о стоимости билетов и о том, как надлежит с этими билетами обращаться.

Гомер задумчиво кивнул в ответ на слова Фредди и ничего не сказал. Видимо, вспоминал недавние события.

– А как называется та книжка, которая нас вылечила? – спросил Фредди.

– Это рассказы Марка Твена, – ответил Гомер. – Знаешь, того самого, который написал «Тома Сойера», «Жизнь на Миссисипи» и ещё много чего.

– Да, – сказал Фредди. – Такие книжки всегда нужны. С ними нигде не пропадёшь. Чуть что случилось – открыл, прочитал, и, смотришь, опять всё в порядке… Слушай, Гомер, а как эти самые стихи?.. Ты помнишь? Я совсем забыл!

– Я тоже, Фредди, – сказал Гомер. – Это ведь особые стихи: их знаешь, только пока не расскажешь другому. А рассказал – и всё: сразу забываешь. Жалко, я не сообразил переписать их из книжки. Теперь жди, пока вернётся библиотекарша… Здравствуйте, шериф! – крикнул Гомер, потому что тот появился в дверях собственной персоной. – Где же вы были весь вечер?

Гомер вспомнил, что не видал сегодня шерифа ни поющим, ни танцующим, ни декламирующим.

– Ездил в главный город штата, – сказал шериф. – Вызывали на совещание… Голоден, как зверь! Как насчёт чашки кофе и хорошего кусочка яблочного пирога?

– Сейчас, шериф, – сказал Гомер. – Фредди, намели свежего кофе, а я займусь пирогом.

Мальчики зашли за прилавок и занялись хозяйственными делами. И вдруг оба они услышали – щёлк! – и от этого звука их волосы встали дыбом. Когда же мальчики повернулись, то увидели, что шериф стоит с открытым кошельком возле музыкальной машины, и лицо у него очень довольное, улыбающееся и фиолетового цвета.

– Какую вы поставили?! – заорал Гомер не своим голосом, выскакивая из-за прилавка.

– Эт-та… эт-та… она ссамая… – заикаясь и бледнея, сказал Фредди, вглядываясь в крепкую до безобразия и небьющуюся до отвращения пластинку, которую автоматические пальцы уже вытащили из общей кучи.

Но через секунду и Фредди, и Гомер вздохнули с облегчением и окрасились вместе с шерифом в мягкий розовый цвет, а автоматические пальцы быстро и бесшумно перевернули опасную пластинку другой стороной и опустили на диск.

– Ух ты, – сказал Фредди, – чуть-чуть опять не… Вот я перепугался.

Из музыкальной машины полилась весёлая, приятная мелодия.

– Какая масивая крузыка, – сказал шериф, с удовольствием покачивая головою в такт.

И тут послышались слова песни:

– Ничего, панятная зесенка, – сказал шериф. – То есть я хотел сказать – занятная песенка.

– Гомер, – прошептал в волнении Фредди, – надо немедленно достать эту книгу… Ну, которую написал твой Марк Твен. Может, через окно, а?.. Знаешь что? Ты беги… ги… ги в библиотеку, а я посмотрю, чтобы пироги… ги… ги…

– Перестань! – яростно крикнул Гомер. – Разгикался тоже! Давай лучше вот что…

Он быстро налил воды в два стакана, и они медленными глотками, каждый раз считая до десяти, выпили всю воду.

– Ффу, – сказал Фредди и малиново улыбнулся. – Сразу легче стало… Слушай, а может, мы всё это выдумали? Ничего с нами и не было? А, Гомер?

– Конечно, Фредди, – согласился Гомер. – Нам вообще приснилась вся эта штука.

И потом, после того как из музыкальной машины раздался заключительный аккорд, Гомер повернулся к шерифу и сказал:

– Пожалуйста, вот ваши гиппопироги… ги… ги…

И он оранжево подмигнул Фредди.