Мы добрались до Дунсбери уже затемно. Там, к счастью, была довольно большая стоянка карет и при ней гостиница. Дугал страдальчески прикрыл глаза, расплачиваясь с хозяином – пришлось дать несколько лишних монет, чтобы купить его молчание.

Серебро тем не менее обеспечило нам добрый ужин и эль. Несмотря на изобилие, ужин прошел в атмосфере мрачности и был съеден почти в полном молчании. Сидя за столом в своем изодранном платье, на которое ради приличия была наброшена лишняя рубашка Джейми, я ощутила, что попала в немилость. Все мужчины, кроме Джейми, вели себя так, словно меня тут вообще не было, и даже Джейми ограничивался тем, что время от времени пододвигал мне то хлеб, то мясо. Уйти к себе в комнату оказалось настоящим облегчением, хоть она и была маленькой и душной.

Я опустилась на кровать со вздохом, даже не проверив состояние постельного белья.

– Я без сил. Какой длинный день.

– Ай, это верно.

Джейми расстегнул воротник и манжеты, и снял ремень, на котором висела сабля, но до конца раздеваться не стал. Освободив ремень от ножен, он сложил его вдвое медленно и задумчиво.

– Ложись, Джейми. Чего ты ждешь?

Он подошел и встал возле кровати, слегка покачивая сложенный ремень в руках.

– Боюсь, милая, что перед сном мы должны кое-что уладить.

Я ощутила острый укол предчувствия.

– Что именно?

Он ответил не сразу. Не присел на постель рядом со мной, вместо этого пододвинул стул и уселся напротив.

– Понимаешь ли ты, Клэр, – заговорил он спокойно, – что всех нас могли убить сегодня днем?

Мне стало не по себе, и я опустила глаза.

– Да, я знаю. По моей вине. Очень сожалею.

– Ах, так ты знаешь, – сказал он. – А знаешь ли ты, что, если бы кто-то из нас, мужчин, совершил нечто подобное, ему отрезали бы уши или отхлестали его плетьми, а может, даже убили?

Услыхав эти слова, я побледнела.

– Нет, этого я не знала.

– Я понимаю, что ты не слишком разбираешься в тонкостях наших обычаев, и это отчасти тебя извиняет. Тем не менее – я велел тебе сидеть в роще, и, если бы ты послушалась, ничего бы не случилось. Теперь же англичане начнут повсюду разыскивать нас. Нам придется пережидать днем и двигаться только по ночам.

Он помолчал и добавил:

– Что касается капитана Рэндолла, это отдельный разговор.

– Ты имеешь в виду, что теперь он будет разыскивать тебя, зная, что ты здесь?

Он кивнул с отсутствующим видом, глядя на огонь.

– Ай… он… с ним это личное, как ты понимаешь.

– Мне очень жаль, Джейми, – сказала я, но он только махнул рукой в ответ.

– Если бы это касалось одного меня, я больше не стал бы поднимать эту тему. Но раз уж мы об этом заговорили… – Он кинул на меня быстрый взгляд. – Я тебе скажу, что это меня едва не убило, когда увидел, как эта скотина хватает тебя своими лапами.

Он снова смотрел на огонь с мрачным видом, словно заново переживая происшедшее днем.

Я хотела было сказать ему о… проблемах Рэндолла, но побоялась, что так выйдет только хуже. Мне отчаянно хотелось обнять Джейми и снова попросить у него прощения, но я не смела до него дотронуться. После долгого молчания он вздохнул и встал, похлопывая себя ремнем по ноге.

– Ну вот, – сказал он. – Лучше поскорее с этим покончить. Ты доставила серьезные неприятности, не выполнив наказа, и я должен наказать тебя за это, Клэр. Вспомни, что я сказал, когда уезжал сегодня утром.

Я это прекрасно помнила и поспешно отползла к стене и прижалась к ней спиной.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты отлично знаешь, что я имею в виду, – твердо отозвался он. – Встань на колени возле кровати и подними юбки.

– Ничего подобного я не сделаю!

Я вцепилась обеими руками в изголовье и забилась потеснее в угол.

Джейми некоторое время рассматривал меня, прищурившись, явно думая, как быть. Мне пришло в голову, что помешать его намерениям невозможно – он тяжелее меня минимум на пять стоунов. В конце концов он избрал увещевание, отложил в сторону ремень и придвинулся поближе ко мне.

– Послушай, Клэр… – начал он.

– Я же сказала, что сожалею! – перебила я его. – Это так. Я больше никогда не поступлю подобным образом!

– Это еще вопрос, – медленно проговорил он. – Может, и поступишь, потому что ты не воспринимаешь всерьез очень серьезные вещи. Думаю, ты попала сюда из места, где жизнь легче. Там нарушение приказа или своеволие не являются вопросом жизни или смерти. В худшем случае ты причинила бы кому-то дискомфорт или доставила некоторые неприятности, но никто бы не погиб.

Я смотрела, как он перебирает пальцами коричневатую шерсть килта – словно в одном ритме со своими мыслями.

– Это жестокая правда – незначительный поступок в этих краях может привести к серьезным последствиям, особенно для такого, как я.

Он похлопал меня по плечу, заметив, что я едва не плачу.

– Я знаю, что сознательно ты не подвергла бы опасности ни меня, ни остальных. Но ты легко можешь сделать это по легкомыслию, необдуманно, как сделала сегодня, не поверив до конца моим словам о потенциальной опасности. Ты привыкла сама все решать, – он покосился на меня, – и я знаю, что ты не привыкла подчиняться мужчине, мужу. Но ты должна этому научиться во имя нашей общей безопасности.

– Хорошо, – медленно и четко произнесла я. – Понимаю. Конечно, ты прав. Хорошо. Я буду выполнять твои приказы, даже если я с ними не согласна.

– Отлично. – Он встал и взял ремень. – Слезай с постели, и покончим с этим.

От негодования я широко раскрыла рот.

– Что?! Я же сказала, что стану подчиняться твоим приказам!

Он вздохнул устало, потом снова уселся на стул, глядя прямо мне в глаза.

– Ну послушай. Ты говоришь, что понимаешь меня, и я тебе верю. Но согласись, есть разница между тем, чтобы понять, и тем, чтобы по-настоящему уразуметь, глубоко уразуметь, всем существом, а не только рассудком.

Я неохотно кивнула.

– Вот и ладно. Я должен наказать тебя по двум причинам. Во-первых, для того, чтобы ты и в самом деле уразумела. – Он неожиданно улыбнулся. – Я знаю по опыту, что хорошая порка заставляет посмотреть на вещи серьезнее.

Я крепче вцепилась в изголовье.

– Вторая причина, – продолжал он, – это люди из нашего отряда. Ты заметила, как они обращались с тобой нынче вечером?

Я, разумеется, заметила. За едой мне было настолько не по себе, что я была рада сбежать к себе в комнату.

– Существует такая вещь, как справедливость, Клэр. Ты причинила зло им всем и должна за это заплатить. – Он глубоко вздохнул. – Я твой муж, мой долг наказать тебя, и я это сделаю.

У меня имелись серьезные возражения – разного порядка – насчет такого решения. Что касается справедливости, то пусть даже Джейми в этом отношении прав, мое самолюбие не переносило мысли, что меня будут бить – кто бы это ни делал и по какой угодно причине.

Тот факт, что делать это должен тот, на кого я полагалась как на друга, мой защитник, мой возлюбленный, я воспринимала как предательство. К тому же мне внушало ужас, что я отдана на милость человеку, который управляется с тяжелым палашом так, словно это что-то вроде веника.

– Я не позволю тебе бить меня, – твердо заявила я, продолжая цепляться за кровать.

– Ах вот как, не позволишь? – Он поднял светлые брови. – Так я тебе скажу, милая, тут у тебя нет права голоса. Ты моя жена, хочешь ты этого или нет. Пожелай я сломать тебе руку, или держать тебя впроголодь на хлебе и воде, или запереть тебя в шкафу, я мог бы это сделать, не говоря уж о том, чтобы отхлестать тебя по заднице!

– Я буду кричать!

– Вполне вероятно. Если не до того, так во время. Думаю, тебя услышат на соседней ферме, легкие у тебя что надо.

Он противно ухмыльнулся и, перегнувшись через кровать, потянулся ко мне. С некоторым трудом он отцепил мои пальцы и потащил меня к краю. Я колотила его ногами по голеням, но безуспешно, потому что была босая. Что-то мыча, он пытался уложить меня на кровать лицом вниз и скрутил мне руки.

– Я должен это сделать, Клэр. Не сопротивляйся, и мы ограничимся дюжиной ударов.

– А если я буду сопротивляться? – прорычала я.

Он поднял ремень и хлестнул себя по ноге с неприятным звуком.

– Тогда я поставлю колено тебе на спину и буду бить до тех пор, пока рука не устанет, и предупреждаю – ты устанешь быстрее, чем я.

Я скатилась с кровати и встала перед ним, стиснув кулаки.

– Ты варвар! Ты… ты садист! – прошипела я зло. – Ты это делаешь ради собственного удовольствия! Я тебе этого никогда не прощу!

Джейми слушал молча, поигрывая ремнем, потом ответил мне ровным голосом:

– Я не знаю, что такое садист. И если я простил тебя за сегодняшний день, то, думаю, и ты простишь меня, когда снова сможешь сидеть. Что касается удовольствия… – Губы у него дрогнули. – Я говорил, что должен наказать тебя, но не говорил, что это мне нравится. – Он поманил меня пальцем. – Иди сюда.

На следующее утро мне не хотелось покидать свое убежище, и я медлила, завязывая и снова распуская тесемки и расчесывая волосы. Со вчерашнего вечера я не разговаривала с Джейми, но он заметил мое состояние и посоветовал выйти вместе с ним к завтраку.

– Тебе не надо бояться встречи с ними, Клэр. Они будут подшучивать над тобой, но не очень зло. Выше голову.

Он приподнял мне подбородок, и я укусила его за пальцы – сильно, но не глубоко.

– Ай! – Он отдернул пальцы. – Осторожней, милая, ты же не знаешь, где они побывали.

Он оставил меня, посмеиваясь, и ушел завтракать.

«У него вполне может быть хорошее настроение», – горько подумала я. Если ему хотелось отомстить, он удовлетворил это желание сполна.

Это был отвратительный вечер. Мое вынужденное согласие улетучилось после первого же удара ремнем. Последовала короткая, но яростная борьба, стоившая Джейми разбитого носа, трех царапин на щеке и укушенного запястья. Неудивительно, что после этого он едва не задушил меня засаленными одеялами, прижал мне спину коленом и выбил из меня всю душу.

Но Джейми, будь проклята его черная шотландская душонка, оказался прав. Мужчины поздоровались со мной сдержанно, однако вполне дружелюбно; враждебность и отстраненность предыдущего вечера исчезли без следа.

Когда я накладывала на тарелку яйца, ко мне подошел Дугал и отеческим жестом обнял за плечи. Его борода кольнула меня в ухо, пока он тихонько рокотал:

– Надеюсь, Джейми не был слишком жесток прошлой ночью, девочка. Крик стоял такой, словно вас убивают.

Я вспыхнула и отвернулась, чтобы он не заметил. После противных замечаний Джейми я решила во время завтрака молчать как могила.

Дугал обратился к Джейми, который поглощал хлеб с сыром, сидя за столом:

– Послушай, парень, совсем не стоило бить девочку чуть не до полусмерти. Небольшого урока было бы вполне достаточно.

Он крепко шлепнул меня пониже спины в виде иллюстрации, и я сморщилась от боли, бросив на Дугала сердитый взгляд.

– От порки вреда не будет, заживет, – высказался Мурта с набитым ртом.

– В самом деле, – улыбнулся Нед. – Присаживайтесь, милочка.

– Благодарю вас, я постою, – с достоинством ответила я и вызвала этим взрыв хохота.

Джейми отвел от меня взгляд и с преувеличенным старанием принялся резать сыр.

Шутки продолжались весь день, и каждый мужчина нашел повод шлепнуть меня по заднице, выражая при этом сочувствие. В общем, все оказалось терпимо, и я невольно вынуждена была признать, что Джейми прав, хотя мне по-прежнему хотелось его придушить.

Поскольку о том, чтобы садиться, не могло быть и речи, я все утро занималась мелкими хозяйственными делами – подшивала подол, пришивала пуговицы и так далее. Делать это можно было на подоконнике и стоя под тем предлогом, что для шитья требуется больше света. После ланча, который я тоже съела стоя, все разошлись по комнатам отдыхать. Дугал решил, что стоит дождаться наступления темноты, и тогда двинемся в Баргреннан – место нашей следующей остановки. Джейми последовал за мной в нашу комнату, но я захлопнула дверь у него перед носом. Пусть спит на полу.

Прошедшей ночью он проявил определенный такт, надев свой ремень после окончания порки и немедленно удалившись из комнаты. Вернулся он через час, когда я уже погасила лампу и легла в постель, причем ему хватило ума не ложиться рядом со мной. Некоторое время он вглядывался в темноту, где я лежала неподвижно, потом глубоко вздохнул, расстелил свой плед и заснул на полу у двери. Слишком злая, униженная и страдающая от боли, чтобы уснуть, я так и пролежала большую часть ночи без сна, то думая о словах Джейми, то борясь с желанием подойти и пнуть его в самое чувствительное место.

Если бы я могла быть объективной (а я не могла!), то, наверное, признала бы, что он прав, говоря о моем несерьезном отношении к серьезным вещам. Ошибался он в другом: так получалось не потому, что жизнь у меня дома – неважно, где именно, – менее опасна. На деле все обстояло как раз наоборот.

Время, в которое я попала, все еще оставалось для меня нереальным во многих отношениях. Нечто вроде пьесы за пестрой ширмой. По сравнению с картинами массовых военных действий с крупной техникой, которые мне пришлось не только увидеть, но и пережить, здешние мелкие стычки с небольшим количеством участников, вооруженных лишь саблями и мушкетами, выглядели скорее живописными, чем по-настоящему страшными.

У меня поменялся масштаб восприятия вещей. Человек, убитый из мушкета, был так же мертв, как и тот, которого разнесло снарядом мортиры. Разница состояла лишь в том, что снаряд убивал не одного конкретного человека, а сразу многих, в то время как из мушкета стрелял определенный человек, который мог видеть глаза того, в кого он целится. Это было убийство, а не война. Сколько людей принимает участие в войне? Достаточно для того, чтобы они не видели друг друга близко. Но ведь и здесь определенно шла война – или по крайней мере шло противостояние – для Дугала, Джейми, Руперта, Неда. Даже маленький Мурта с его крысиным лицом имел основания быть жестоким независимо от природных наклонностей.

Что же это за основания? Один король предпочтительнее другого? Ганноверы или Стюарты? Для меня это были просто имена в таблице учебника. Что они значили по сравнению с таким немыслимым злом, как гитлеровский рейх? Для тех, кто жил при этих королях, разница, наверное, казалась существенной, но мне она казалась глупой, незначительной. Однако может ли право выбирать свой путь считаться незначительным в любое время? Разве борьба за выбор собственной судьбы менее значительна, нежели необходимость остановить большое зло?.. Я обеспокоенно заметалась и осторожно потерла ноющие ягодицы. Глянула на Джейми, свернувшегося клубком возле двери. Он дышал ровно, но неглубоко; возможно, тоже не мог уснуть. Я надеялась, что это так.

Вначале я воспринимала все это злоключение как мелодраму; подобные вещи просто не случаются в реальной жизни. Я испытала немало потрясений с тех пор, как прошла сквозь камни на холме, но худшее из них произошло вчера днем.

Джек Рэндолл, так похожий и так ужасающе непохожий на Фрэнка. Его прикосновения к моей груди внезапно свели воедино мою прежнюю жизнь и нынешнюю, свели разделенные реальности, словно удар молнии. И тут появился Джейми – его лицо, искаженное страхом, в окне комнаты Рэндолла, а потом это же лицо, искаженное гневом, когда мы кричали друг на друга на обочине, потом – полное боли после моих слов.

Джейми. Джейми реален, это точно, реален как ничто другое для меня, даже более реален, чем Фрэнк и моя жизнь в 1945 году. Джейми, нежный любовник и вероломный негодяй.

Возможно, в этом и заключалась проблема. Джейми завладел моими чувствами настолько, что все прочее казалось почти несущественным. Но я больше не могла пренебрегать этим прочим. Мое безрассудство едва не погубило Джейми и теперь схватило меня за горло при мысли о том, что я могла его потерять. Я села в постели, желая разбудить его и сказать, чтобы он пришел ко мне на кровать. Но едва я всем весом опустилась на результаты его трудов, как тотчас изменила свое решение и сердито перевернулась снова на живот.

Так и прошла моя ночь – в метаниях между приступами ярости и философскими размышлениями, то и другое было мучительно. Зато теперь я смогла проспать всю вторую половину дня и спустилась, чтобы перекусить, только потому, что Руперт разбудил меня перед самым наступлением темноты.

Дугал, без сомнения, скорчил недовольную мину, из-за того что пришлось потратиться, но лошадь для меня все же купил. Здоровенное нескладное животное, но с добрыми глазами; я немедленно дала своему новому коню кличку Чертополох. Я совсем не подумала, каково это – ехать верхом после внушительной порки. Теперь я неуверенно поглядывала на твердое седло на спине у Чертополоха, осознав, что мне предстоит. Толстый плащ вдруг хлопнулся на седло, и блестящие маленькие глазки Мурты подмигнули мне заговорщицки из-за спины коня. Я решила, что по крайней мере буду страдать молча и с достоинством, и, стиснув челюсти, влезла в седло.

Казалось, среди мужчин действовал негласный договор: они останавливались облегчиться через короткие промежутки времени, давая мне возможность ненадолго спешиться и тайком почесать ноющий зад. Время от времени кому-то требовалось попить, что также требовало моей остановки, потому что бутылки с водой вез Чертополох.

Таким манером мы и ехали некоторое время, но боль делалась все ощутимее, заставляя меня непрерывно ерзать в седле. В конце концов я решила послать к черту полное достоинства страдание, мне необходимо было на время слезть на землю. Я остановила своего скакуна и спешилась, сделав вид, что осматриваю левую переднюю ногу лошади, пока остальные собрались вокруг.

– Камень попал в подкову, – соврала я. – Я его вынула, но лошади, пожалуй, стоит пройтись без груза. Не хочется, чтобы она захромала.

– Да, это нам ни к чему, – согласился Дугал. – Ладно, пройдись немного, но пусть кто-нибудь останется с тобой. Дорога здесь вроде спокойная, но я не хочу, чтобы ты шла одна.

Джейми немедленно спрыгнул с седла.

– Я пойду вместе с ней, – сказал он спокойно.

– Хорошо. Только не задерживайтесь, мы должны попасть в Баргреннан до рассвета. Остановимся в «Красном кабане», хозяин нам друг.

Махнув, он подал знак остальным, и они пустились вперед рысью, окутав нас пылью.

Несколько мучительных часов в седле не улучшили моего настроения. Пускай идет рядом со мной, но я не заговорю с этим садистом, с этой жестокой сволочью!

Он не выглядел особенно жестоким при свете взошедшего месяца, но я ожесточила свое сердце и ковыляла вперед, стараясь не смотреть на него. Вначале мои пострадавшие мышцы протестовали против нелегкого упражнения, но через полчаса идти стало легче.

– Завтра ты почувствуешь себя лучше, – как бы вскользь заметил Джейми. – Но послезавтра сидеть будет еще неприятно.

– Откуда, интересно знать, у тебя такие познания? – Я метнула в его сторону испепеляющий взгляд. – Тебе часто приходилось пороть людей?

– Вовсе нет, – невозмутимо ответил он. – Это я делал впервые. Просто я имею определенный опыт с другой стороны.

– Ты? – уставилась я на него, не в состоянии представить, что кто-то мог выпороть эту ходячую гору мышц.

Он рассмеялся моему удивлению.

– Когда я был поменьше, сассенах. Ремень гулял по моей заднице несчетное количество раз, начиная с восьми лет и до тринадцати. Потом я перерос отца, и ему стало несподручно нагибать у забора.

– Твой отец бил тебя?

– Да, частенько. Школьный учитель тоже, конечно, а еще периодически Дугал или кто-то другой из дядьев, в зависимости от того, где я жил и что творил.

Все это показалось мне интересным, несмотря на мое решение не обращать на него внимания.

– И что же ты делал?

В тихом ночном воздухе снова послышался его негромкий заразительный смех.

– Ну, всего и не вспомнишь. В общем, я получал по заслугам. Не помню, чтобы отец выпорол меня хоть раз несправедливо. – С минуту он шел молча, вспоминая. – Ммхм, однажды мне всыпали за то, что я бросал камнями в цыплят, потом за то, что гонял коров, они перепугались и не давали их доить… Еще раз, помню, за то, что съел джем из пирогов, а тесто оставил. Как-то выпустил лошадей из конюшни, потому что забыл запереть ворота. Сжег солому на голубятне – это вышло ненамеренно. Потерял школьные учебники, это уже намеренно…

Он замолчал и пожал плечами, когда я невольно расхохоталась.

– Самые обычные вещи. Часто мне доставалось за то, что болтал разное, когда следовало помолчать. – Он фыркнул от смеха, вспомнив еще о чем-то. – Однажды Дженни разбила кувшин. Я разозлил ее. Дразнил, она потеряла терпение и запустила в меня кувшином. Отец вошел и спросил, кто это сделал. Дженни испугалась и ничего не сказала, только посмотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, они у нее голубые, как у меня, но красивее, с густыми черными ресницами. – Джейми снова пожал плечами. – Ну, я и сказал, что кувшин разбил я.

– Как благородно с твоей стороны, – ехидно заметила я. – Твоя сестра, наверное, была тебе очень благодарна.

– Да, наверное, была бы. Но дело в том, что отец стоял за приоткрытой дверью и видел, как все произошло. Он выпорол сестру за разбитый кувшин, а мне досталось вдвойне – за то, что дразнил ее, и за то, что солгал.

– Это же несправедливо!

– Наш отец не всегда был ласков, но обычно он был справедлив, – невозмутимо возразил Джейми. – Он сказал, что правда есть правда и люди должны отвечать за свои поступки, а это верно. – Он покосился на меня. – Но он еще добавил, что я поступил по-доброму, взяв на себя вину, поэтому он предлагает мне наказание на выбор – вынести порку или остаться без ужина. – Джейми снова засмеялся, покачав головой. – Он меня хорошо знал. Я, разумеется, предпочел порку.

– Да уж, желудок у тебя бездонный, – заметила я.

– Да, – согласился он без всякой обиды. – Я всегда этим отличался. Ты мне под стать, обжора, – обратился он к своему коню. – Погоди немного, скоро остановимся отдохнуть.

Конь то и дело тянул морду к траве на обочине, и Джейми дернул поводья.

– Да, отец у нас был справедливый, – продолжал он. – И расчетливый, хотя в то время я, конечно, не мог этого оценить. Он не заставлял меня дожидаться наказания, а наказывал сразу после проступка или как только узнавал о нем. И всегда делал так, чтобы я знал, за что получаю трепку, но разрешал мне при разборе дела поспорить с ним, если я хотел.

«Так вот ты какой», – подумала я. Этакий обезоруживающий хитрец. Я сомневалась, что ему удастся умилостивить меня, и сломить мое желание его четвертовать, но пусть попытается.

– Удавалось тебе когда-нибудь победить в таком споре? – спросила я.

– Нет. Обычно ситуация была так прозрачна, что обвиняемый сам свидетельствовал против себя. Но иной раз мне удавалось смягчить приговор. – Он почесал нос. – Я ему один раз сказал, что бить сына – самый непросвещенный способ помочь ему выбрать жизненный путь. Он ответил, что разума у меня не больше, чем у столба, возле которого я стою, дай бог, чтобы хоть столько осталось. Что уважение к родителям – один из краеугольных камней просвещенного поведения и что, пока я этого не усвою, придется мне пялиться на пальцы собственных ног, в то время как мой варвар-родитель хлещет меня по заднице.

На этот раз я рассмеялась вместе с ним. На дороге было спокойно, стояла та самая абсолютная тишина, какая бывает, когда находишься вдали от всех людей. Тишина, которую почти не встретишь в мое многолюдное время, когда машины повсюду распространили присутствие человека, – ведь один человек в машине производит столько же шума, сколько целая толпа людей. А тут единственные звуки – это шорох травы, редкий вскрик ночной птицы да мягкий стук конских копыт по пыльной дороге.

Теперь, когда больные мышцы расслабились от движения, идти мне стало намного легче. Несколько остыли и мои эмоции, пока я слушала забавные и иронические рассказы Джейми.

– Мне, конечно, не нравилось, когда меня били, но, если был выбор, я предпочитал, чтобы наказывал меня отец, а не учитель, который в школе хлестал нас ремнем по ладони вместо зада. Отец говорил, что, если он отхлещет меня по ладони, я не смогу управляться с домашней работой, а после порки по заднице мне не придется сидеть и лодырничать. Учителя у нас в школе все время менялись, не выдерживали долго – либо начинали фермерствовать, либо уезжали в более тучные края. Платили им мало, все они были худые и голодные. Только один был толстый, но я думаю, он был не настоящий школьный учитель. Выглядел он как переодетый священник. – Я припомнила пухлого отца Бейна и усмехнулась в знак согласия.

– Одного я особенно хорошо запомнил, – проговорил Джейми, – потому что он ставил тебя перед классом с вытянутой вперед рукой и читал длинную нотацию с перечислением всех твоих провинностей, прежде чем начать битье, и продолжал ее в промежутках между ударами. Я, бывало, стоял перед ним с вытянутой рукой, испытывал жгучую боль и молился лишь об одном – чтобы он перестал молоть языком и поскорее кончил дело, пока я не потерял присутствия духа и не заревел.

– Видимо, именно этого он и добивался, – вставила я, невольно испытывая сочувствие.

– О да, – отозвался Джейми без колебаний. – Мне понадобилось некоторое время, чтобы это понять, но когда я понял, то, по своему обыкновению, не удержал язык за зубами.

Он вздохнул.

– И что из этого вышло? – поинтересовалась я уже без всякой внутренней злости.

– Однажды он решил наказать меня за то, что я никак не мог научиться писать правой рукой. Хлестнул меня трижды, растянул это удовольствие почти на пять минут, ублюдок, и принялся твердить мне, прежде чем продолжить, что я глупый, ленивый, упрямый мальчишка, неотесанная деревенщина и тому подобное. Рука у меня горела, потому что он делал это уже второй раз за день, и было мне страшно оттого, что дома меня ждет хорошая порка. Такое у нас водилось обыкновение: если мне попадало в школе, то дома мне добавляли сразу, как я возвращался: отец считал учение самым важным делом. Как бы там ни было, я потерял терпение. – Машинально он обмотал поводья вокруг левой руки, словно хотел защитить истерзанную ладонь. Помолчал и глянул на меня. – Я редко теряю самообладание, сассенах, и обычно раскаиваюсь, если это происходит.

Это, пожалуй, уже было близко к извинению.

– Раскаивался ли ты тогда?

– Я тогда сжал кулаки и посмотрел на него снизу вверх – он был высокий тощий парень лет, я думаю, около двадцати, но мне-то он казался старым – и сказал: «Я вас не боюсь, и плакать не стану, бейте как хотите!» – Джейми сделал глубокий вдох и затем выдох. – Это, разумеется, было ошибкой – говорить ему такое, пока он держит в руке ремень.

– Можешь не продолжать, – сказала я. – Он решил доказать тебе, что ты ошибаешься?

– Ай, решил, – кивнул Джейми, темный силуэт его головы вырисовывался на фоне ночного облачного неба. Слово «решил» он выговорил с мрачным удовлетворением.

– Он не добился своего?

Темная голова качнулась из стороны в сторону.

– Нет, не добился. Он не заставил меня заплакать. Зато заставил пожалеть, что я открыл рот.

Он умолк и повернулся лицом ко мне. В эту минуту облака немного разошлись, и лунный луч обвел позолотой линии его щек и подбородка, как у одного из архангелов Донателло.

– Когда Дугал описывал тебе мой характер, он, возможно, упомянул, что я иногда бываю упрям?

Раскосые глаза сверкнули – скорее, как у Люцифера, чем как у архангела Михаила.

– Мягко говоря, – засмеялась я. – Насколько я помню, он сказал, что все Фрэзеры невероятно упрямы, а ты самый упрямый из всех. Впрочем, – добавила я суховато, – я и сама это заметила.

Он улыбнулся и, прихватив покрепче поводья, стал обводить наших лошадей вокруг большой лужи.

– Ммхм, ну, я не могу сказать, что Дугал не прав, – подытожил он, преодолев препятствие. – Но если я и упрям, то совершенно искренне. Мой отец был таким же, и время от времени мы с ним вступали в противостояние, преодолеть которое можно было, только применив силу. Тогда-то мне и приходилось перегибаться через забор.

Внезапно моя лошадь заржала и фыркнула; Джейми быстро протянул руку и ухватил ее под уздцы.

– Шшш! Успокойся… успокойся, животинка.

Его собственный конь, менее пугливый, дернулся и мотнул головой.

– В чем дело?

Я ничего не видела, хотя пятна лунного света падали на дорогу и поле. Впереди виднелся сосновый лесок, и лошади почему-то не хотели к нему приближаться.

– Не знаю. Постой здесь тихонько. Садись верхом и подержи мою лошадь. Если я крикну тебе, отпускай поводья и скачи.

Голос у Джейми был тихий и ровный, он успокаивал меня так же, как лошадей. Что-то прошептав лошади и хлопнув ладонью по ее шее, чтобы подогнать поближе ко мне, он с кинжалом в руке нырнул в вереск.

Я насторожила глаза и уши, стараясь понять, что же беспокоит лошадей: они то и дело переступали с ноги на ногу, вострили уши, возбужденно дергали хвостами. От облаков к этому времени остались лишь клочья, гонимые ветром; тонкие их нити порой пересекали лик сияющего полумесяца. Несмотря на то что было светло, я ничего не смогла разглядеть ни на дороге, ни в дальней роще.

Час был поздний, а дорога неподходящая для разбойников, если таковые вообще встречались в горной Шотландии: здесь слишком мало путников, чтобы устраивать засады.

Роща была темная, но не тихая. Сосны о чем-то перешептывались, миллионы иголок омывались ветром. Сосны – деревья древние, загадочные в темноте. Носители шишек, отцы крылатых семян, они куда старше и крепче, нежели дубы или осины с их мягкой листвой и ломкими ветками. Подходящее жилище для призраков и злых духов, о которых рассказывает Руперт.

«Только ты можешь довести себя до страха перед кучей деревьев», – ругала я себя.

Но куда подевался Джейми? Рука, коснувшаяся моего бедра, заставила меня вскрикнуть, точно перепуганная летучая мышь, – тоненьким писклявым голоском, что было вполне объяснимо: горло у меня перехватило от страха. Даже узнав Джейми, я от страха и злости ударила его в грудь.

– Не подкрадывайся ко мне так!

– Тихо, – предупредил он. – Идем со мной. – Бесцеремонно стащив с седла, он поставил меня на землю, быстро привязал лошадей – они тревожно заржали, когда он увлек меня за собой в высокую траву.

– Да что там такое? – прошипела я, на каждом шагу спотыкаясь о корни и камни.

– Тише. Молчи. Смотри себе под ноги, ступай по моим следам и остановись, когда я до тебя дотронусь.

Медленно и относительно тихо мы пробирались к сосновой роще. Под деревьями было темно, на подстилке из опавших иголок виднелись редкие пятна лунного света. Даже Джейми не мог передвигаться абсолютно бесшумно, но шорох сосновых игл под ногами терялся в шуме колючих ветвей над головой.

Ковер из хвои неожиданно перешел в массивный каменный выступ. Джейми пропустил меня вперед и показал, куда ставить руки и ноги, чтобы подняться на каменный склон. Наверху оказалась ровная небольшая площадка, на которой двоим можно было улечься рядом. Джейми приблизил губы к моему уху:

– Тридцать футов впереди и справа от нас. На прогалине. Ты их видишь?

Я их не только видела, но и отлично услышала. Волки, небольшая стая, восемь или десять. Воя не было. Добыча лежала в тени – что-то темное, с торчащей вверх ногой, тощей и вздрагивающей оттого, что зубы теребили тушу. Порой доносилось глухое ворчание, порой тявкал волчонок, которого оттеснили от куска, которым занимался старший волк. Хрустели кости, и рвалось мясо. Когда глаза мои привыкли к этой сцене, неровно освещенной месяцем, я разглядела в тени под деревьями лежащих на земле насытившихся волков. Пятна серой шерсти виднелись там и сям, возле добычи все еще шла борьба за оставленные первыми едоками лакомые кусочки.

Неожиданно в пятне света появилась широкая, желтоглазая и остроухая голова. Волк издал негромкий угрожающий звук, нечто среднее между воем и рычанием, и под деревьями тотчас наступила полная тишина.

Шафрановые глаза, казалось, смотрели прямо на меня. В позе животного не было ни страха, ни любопытства, он просто заметил меня. Джейми дотронулся до моей спины, предупреждая, чтобы я не двигалась, но я и не испытывала желания бежать. Мне думалось, что я могла бы смотреть волку в глаза часами, но она – а я была уверена, что это волчица, не знаю почему, – только дернула ушами и вернулась к своей трапезе.

Мы еще несколько минут смотрели на животных, таких мирных в рассеянном лунном свете. Потом Джейми, коснувшись моей руки, дал понять, что пора уходить.

Он держал меня под руку, пока мы пробирались сквозь деревья к дороге. Впервые после побега из Форт-Уильяма я по доброй воле позволила ему дотронуться до меня. Все еще завороженные видом волков, мы почти не разговаривали, но уже чувствовали друг друга. Так мы и шли, а я, вспоминая истории, которые он мне рассказывал, не могла не восхищаться его хитроумием. Без объяснений или извинений он сообщил мне все, что хотел сказать: я преподал тебе такой же урок справедливости, какие получал сам. Я был милосерден, насколько позволяла ситуация. Я не могу избавить тебя от боли и унижения, но я поделился с тобой своими страданиями и унижениями, чтобы ты легче перенесла свои.

– Ты сильно переживал? – спросила я. – Я имею в виду, когда тебя били? Или относился к наказанию легко?

Он слегка сжал мою руку, прежде чем отпустить ее.

– Я сразу забывал. В большинстве случаев. За исключением последнего раза. Тут мне потребовалось время.

– Почему?

– Ну как тебе сказать? С одной стороны, потому что мне было шестнадцать и я считал себя взрослым. С другой… меня очень жестоко наказали.

– Можешь не рассказывать, если тебе не хочется, – сказала я, заметив его колебания. – Тяжелая история?

– Далеко не такая тяжелая, как сама порка, – засмеялся он. – Нет, я не прочь рассказать. Просто она длинная.

– Но и до Баргреннана еще далеко.

– Верно. Тогда ладно. Ты помнишь, я рассказывал, что провел в замке Леох целый год, когда мне было шестнадцать? Таков был уговор между Колумом и моим отцом – чтобы я лучше познакомился с кланом матери. Два года я жил у Дугала, а потом поехал на год в замок учиться хорошим манерам, латыни и всякому такому.

– Понятно. А я все думала, как же ты попал туда.

– Да, вот так и попал. Для своего возраста я был рослый. Уже тогда хорошо владел мечом и с лошадьми управлялся получше многих.

– К тому же, видимо, отличался скромностью, – заметила я.

– Не особенно. Самоуверенный до чертиков и куда более острый на язык и болтливый, чем сейчас.

– Опыт научит сдержанности, – вставила я весело.

– Возможно, сассенах. Тогда я заметил, что мои комментарии часто смешат людей, и я стал вставлять их повсюду, не слишком заботясь о том, что я говорю и кому. Иной раз бывал жесток, особенно с ровесниками, и не считал нужным сдерживаться, если в голову приходило что-нибудь остроумное, как мне казалось.

Он посмотрел на небо, чтобы определить время. Небо потемнело, потому что месяц зашел. Низко над горизонтом я разглядела созвездие Орион – и на душе потеплело, словно при виде старого доброго знакомого.

– Но однажды я зашел слишком далеко. С двумя другими парнями я шел по коридору и на другом его конце увидел миссис Фицгиббонс. Она несла огромную корзину размером чуть ли не с нее саму и забавно переваливалась на ходу. Ты же знаешь, как она выглядит теперь, тогда она была примерно таких же габаритов. – Он смущенно почесал нос. – Ну, в общем, я сделал несколько замечаний насчет ее внешности, не слишком деликатных, хоть и смешных. Во всяком случае, моим приятелям они понравились. Я не сообразил, что их могла услышать и миссис Фиц.

Я вспомнила внушительную хозяйку замка Леох. Мне доводилось видеть ее только в добром расположении духа, однако она была не похожа на человека, который позволит себя безнаказанно обидеть.

– Что же она сделала?

– Тогда ничего. Я и не знал, что она услышала мою болтовню, пока на следующий день во время собрания в холле она не рассказала об этом Колуму.

– О боже!

Я знала, как высоко ценит Колум свою домоправительницу, и не думала, что он мог допустить непочтительность по отношению к ней от кого бы то ни было.

– Ну и что произошло?

– То же, что с Лаогерой, или почти то же. – Джейми хихикнул. – Я был ужасно смелый, встал и заявил, что выбираю наказание кулаками. Я старался держаться достойно и по-взрослому, но сердце у меня колотилось, как кузнечный молот, и меня замутило, когда я взглянул на ручищи Ангуса. Они у него будто каменные и такие огромные. В зале кое-кто засмеялся; я тогда не был такой высокий, как теперь, а весил вдвое меньше. Ангус мог бы мне голову оторвать одним ударом. В общем, Колум и Дугал оба нахмурились, но я подумал, им на самом деле приятно, что я так смело выступил. Тут Колум сказал, что нет, раз я вел себя как мальчишка, меня и наказать надо соответственно. Он кивнул, и, прежде чем я успел дернуться, Ангус уложил себе поперек колена, задрал мне килт и отхлестал ремнем при всем честном народе.

– Ох, Джейми!

– Ай! Ты, наверное, заметила, что Ангус отлично знает свое дело? Он всыпал мне пятнадцать горячих, и я до сих пор могу показать, по какому месту пришелся каждый удар. – Он передернул плечами при этом воспоминании. – Отметины я носил целую неделю.

Он протянул руку и сорвал с ближайшей сосны пучок иголок и растер их между большим пальцем и остальными; в воздухе сильно запахло скипидаром.

– К сожалению, после этого мне не дали спокойно уйти зализывать раны. Когда Ангус кончил порку, Дугал схватил меня за шиворот и отвел в дальний конец холла. Оттуда я должен был проползти на коленях по каменному полу до кресла Колума и оттуда попросить прощения у миссис Фиц, у Колума, извиниться перед всеми собравшимися и, наконец, поблагодарить Ангуса за порку. Я чуть не расплакался в процессе, но Ангус отнесся ко мне благородно: подошел и помог мне встать на ноги. После этого мне приказали сесть на стул возле Колума и сидеть так, пока не кончится собрание. – Джейми понуро опустил плечи. – Это был худший час в моей жизни. Лицо у меня горело, задница тоже, коленки были ободраны, и смотреть я мог только себе под ноги, но хуже всего было то, что мне ужасно хотелось писать. Я чуть не умер. Я бы скорее лопнул, чем обмочился на глазах у всех, но был близок к этому. Рубаха у меня насквозь промокла от пота.

Я с трудом подавила смех.

– Разве ты не мог сказать Колуму?

– Он отлично знал, что происходит, да и все в холле это заметили: я ерзал на стуле как уж. Люди заключали пари, выдержу я или нет. Колум отпустил бы меня, если бы я попросил, но на меня нашло упрямство. – Он улыбнулся немного застенчиво, на темном лице ярко забелели зубы. – Я решил, что лучше умру, чем попрошу. Когда Колум сказал, что я свободен, я облегчился не в самом холле, но сразу, как только из него вышел. Пристроился за какой-то дверью у стены и пустил струю, думал, она никогда не кончится. Вот так, – добавил он и уронил на землю пучок сосновых иголок. – Теперь ты знаешь о самой скверной истории в моей жизни.

Я ничего не могла с собой поделать: захохотала так, что мне пришлось присесть на обочине. Джейми терпеливо ждал целую минуту, потом опустился рядом со мной на колени.

– Чего ты хохочешь? – спросил он. – Это было совсем не смешно.

Но он и сам не удержался от улыбки. Я, все еще смеясь, покачала головой.

– Конечно, не смешно. История ужасная. Просто… я как будто вижу тебя: ты сидишь, зубы стиснуты, а из ушей пар идет.

Джейми хмыкнул, но тоже немного посмеялся.

– Не очень-то легко быть шестнадцатилетним, верно?

– Поэтому ты и помог той девушке, Лаогере, тебе стало ее жаль, – сказала я, успокоившись. – Ты-то знал, каково это.

Он был удивлен.

– Наверное, так, – сказал он. – В двадцать три года куда легче вытерпеть побои, чем публичную порку в шестнадцать. Уязвленная гордость причиняет самые серьезные муки, а в том возрасте особенно.

– Надо думать. Никогда еще не видела, чтобы кто-нибудь с улыбкой ждал удара по физиономии.

– После удара уже не заулыбаешься.

– М-да. – Я кивнула. – Но я думала… – начала я и запнулась.

– Что ты думала? А, ты про меня и Лаогеру, – догадался он. – Думала ты, думал Алек, думала и сама Лаогера. Я бы поступил точно так же, если бы она была не такой красивой.

Он ткнул меня под ребро.

– Но ты мне, конечно, не поверишь.

– Я видела тебя с ней в тот день в алькове, – сказала я в свою защиту. – И кто-то все же должен был научить тебя целоваться.

Джейми смущенно повозил ногами по пыли и хмуро ссутулился.

– Сассенах, я ведь не лучше других мужчин. Иногда стараюсь быть лучше, но не всегда получается. Ты, может, помнишь, как говорится у Святого Павла, что лучше жениться, чем сгореть от вожделения. Я тогда именно что сгорал от вожделения.

Я рассмеялась – с легким сердцем, словно мне самой было шестнадцать.

– И ты женился на мне, – поддразнила я, – чтобы избежать греховной жизни?

– Ай. Тем-то и хорош брак, что делает священными вещи, в которых при других обстоятельствах следует исповедоваться.

Я опять засмеялась.

– Ох, Джейми, я тебя люблю!

И тут настал его черед смеяться. Он согнулся чуть ли не вдвое, потом уселся на обочину, держась за живот. Медленно откинулся назад и улегся на высокую траву, задыхаясь и пища от спазмов хохота.

– Что это с тобой?

Отсмеявшись, он сел и вытер глаза. Тяжело дыша, тряхнул головой.

– Мурта прав насчет женщин. Сассенах, ради тебя я рисковал жизнью, совершил кражу, поджог и нападение, я убил человека. В награду ты изругала меня, унизила мое мужское достоинство, врезала по яйцам и расцарапала мне лицо. Потом я выпорол тебя как следует и рассказал о самых унизительных вещах, какие со мной случались, и ты теперь говоришь, что любишь меня.

Он уткнулся головой в колени и снова засмеялся. Наконец поднялся и протянул мне руку, другой рукой вытирая глаза.

– Не очень-то ты благоразумна, сассенах, но ты мне очень нравишься. Идем, нам пора.

Было уже поздно или, может, рано, надо было ехать верхом, иначе мы не успели бы в Баргреннан до рассвета. Я теперь чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сидеть в седле, хоть это и было немного болезненно.

Некоторое время мы ехали в дружеском молчании. Погруженная в собственные мысли, я думала о том, что же произойдет, когда и если я найду, наконец, дорогу к каменным столбам. Выйдя за Джейми по принуждению и полагаясь на него по необходимости, я с течением времени все больше привязывалась к нему.

Возможно, существенное значение приобретали и его чувства ко мне. Связанный со мною сначала по воле обстоятельств, позднее – узами дружбы, а еще позднее – на удивление сильным влечением, он ни разу, даже случайно или мимоходом, не обмолвился о своих чувствах. И все же. Он рисковал жизнью ради меня. Быть может, из-за церковного обета: он поклялся защищать меня до последней капли крови, и я верила, что такую клятву он принес всерьез. Поэтому я была особенно тронута, когда он внезапно допустил меня в мир своих переживаний и воспоминаний. Если его чувства по отношению ко мне были такими, как я думала, то как он воспримет мое внезапное исчезновение? Реальная физическая боль поблекла, едва я столкнулась с этими беспокойными мыслями.

Мы были примерно в трех милях от Баргреннана, когда Джейми нарушил молчание.

– Я не рассказывал тебе, как умер мой отец, – вдруг сказал он.

– Дугал говорил мне, что у него случился удар – апоплексический удар, – сказала я, несколько удивленная.

Мне подумалось, что Джейми, погруженный, как и я, в свои мысли, вспомнил об отце в связи с нашим разговором, но я не могла себе представить, почему он обратился именно к факту смерти.

– Это верно. Но только… он…

Джейми помолчал, обдумывая, с чего начать, потом, пожав плечами, отбросил сомнения, глубоко вздохнул и заговорил:

– Ты должна узнать об этом. Это имеет отношение… к важным для нас вещам.

Дорога здесь была достаточно широкой, чтобы ехать рядом; приходилось только очень внимательно следить, чтобы не наткнуться на торчащие из земли острые камни, и я испытала запоздалую благодарность к Дугалу – лошадь мою он выбрал не случайным образом.

– Это случилось в том самом форте, – снова заговорил Джейми, объезжая опасный участок дороги, – где мы были вчера. Туда Рэндолл и его люди привезли меня из Лаллиброха. Там меня пороли. Через два дня после первой порки Рэндолл велел привести меня к нему в кабинет. Двое солдат забрали меня из тюремной камеры и отвели к нему, в ту самую комнату, где я нашел тебя, – ведь я знал туда дорогу. Когда мы вышли во двор, то встретили моего отца. Он узнал, куда меня увезли, и приехал, чтобы попробовать меня вызволить – или хотя бы убедиться, что я жив.

Джейми легонько подтолкнул своего коня под ребра и щелкнул языком, подгоняя. Еще не светало, но облик ночи изменился. До рассвета оставалось не больше часа.

– Только увидев отца, я осознал, насколько был там одинок и как напуган. Солдаты не хотели оставлять нас наедине, но поздороваться позволили. – Джейми сглотнул и продолжал: – Я сказал отцу, что прошу прощения – за Дженни и вообще за все случившееся. Он велел мне замолчать и крепко обнял. Спросил, очень ли мне больно, – он знал, что меня пороли, – и я ответил, что все в порядке. Тут солдаты сказали, что мне пора, отец крепко сжал мои руки и напомнил, чтобы я молился. Он сказал, что будет со мной, что бы ни случилось, велел выше держать голову и не терзать себя упреками. Поцеловал меня в щеку, и солдаты меня увели. Тогда я видел отца в последний раз.

Голос у Джейми звучал твердо, но глухо. У меня перехватило дыхание; я прикоснулась бы к Джейми, но дорога как раз шла по дну узкой лощины, и я немного отстала. К тому времени, как я снова поравнялась с ним, Джейми уже справился с волнением.

– Ну вот, – продолжал он. – Я вошел в кабинет к капитану Рэндоллу. Он отослал солдат, мы остались одни, и он предложил мне стул. Сказал, что отец обещал залог за мое освобождение, но, поскольку я совершил серьезное преступление, меня нельзя освободить под залог без особого распоряжения, подписанного лично герцогом Аргайлом, поскольку мы на его территории. Я понял, что мой отец направился к Аргайлу. Тем временем Рэндолл заговорил о повторном наказании плетьми, к которому я был приговорен.

Джейми на минуту прервал свой рассказ, словно не зная, как продолжать.

– Мне показалось, – заговорил он снова, – что капитан как-то странно ведет себя. Очень доброжелательно, но за его сердечностью скрывалось нечто, чего я не мог понять. Он не спускал с меня глаз, будто бы чего-то от меня ожидал, хотя я сидел совершенно неподвижно. Он почти извинился передо мной, сказав, что сожалеет, что наши отношения с самого начала складывались так скверно. Он-де хотел, чтобы все было иначе и так далее… – Джейми покачал головой. – Я не мог взять в толк, о чем это он: всего два дня назад он сделал все, чтобы меня исхлестали до смерти. Но когда он позже перешел к сути дела, то изъяснялся очень прямо.

– Чего же он хотел? – спросила я.

Джейми глянул на меня, потом отвел глаза. Темнота скрыла его черты, но мне показалось, что он смущен.

– Меня, – ответил он смело.

Я остановилась так резко, что лошадь мотнула головой и укоризненно заржала.

Джейми снова пожал плечами.

– Он говорил об этом очень откровенно. Если я отдамся ему, он отменит вторую порку. Если нет – пожалею о том, что родился на свет. Так он сказал.

Мне стало дурно.

– А я в ту минуту уже об этом жалел, – продолжал Джейми с оттенком юмора. – Живот заболел так, словно я наглотался битого стекла, и если бы я не сидел, коленки бы у меня подогнулись.

– Ну и что… – начала было я, но голос прозвучал так хрипло, что пришлось откашляться, прежде чем продолжать. – Что же ты сделал?

– Я не стану лгать тебе, сассенах. – Джейми вздохнул. – Я призадумался, очень. Рубцы после первой порки были еще свежи, и я едва терпел прикосновение рубашки. Когда я вставал на ноги, голова у меня кружилась. Мысль о том, чтобы пройти через это еще раз… быть связанным, беспомощным, стоять и ждать следующего удара… – Он невольно задрожал. – Я не имел об этом представления, но мне казалось, что такое соитие по крайней мере приносит меньше боли, чем плети. Бывало, что люди умирали во время наказания плетьми, сассенах, и, глядя на его лицо, я понял, что стану одним из таких, если не соглашусь на его предложение.

Джейми снова вздохнул.

– Но… я еще чувствовал поцелуй отца на своей щеке, я думал о том, что он мне сказал… нет, я не мог этого сделать, вот и все. Я, конечно, не мог не думать, как повлияет на отца моя смерть. – Он как-то странно фыркнул, словно во всем этом находил нечто забавное. – Но вместе с тем я помнил, что этот человек уже изнасиловал мою сестру. Черт меня побери, если он заполучит и меня тоже!

Я вовсе не находила это забавным – совсем! Я увидела Джека Рэндолла в новом, еще более отталкивающем свете. Джейми потер шею сзади и опустил руку на луку седла.

– И я собрал остатки смелости и сказал «нет». Я произнес это громко и добавил все те прозвища, каких он заслуживал. – Джейми скривился и продолжал: – Я боялся, что передумаю, если начну взвешивать «за» и «против». Я хотел быть уверенным, что отступать некуда. Впрочем, я не думаю, – добавил он, помолчав, – что существует тактичный способ ответить отказом на подобное предложение.

– Разумеется нет, – согласилась я. – Кроме того, думаю, любая форма ответа вызвала бы у него недовольство.

– Да, он точно не обрадовался. Ударил меня по губам, чтобы заставить замолчать. Я упал – я ведь был еще очень слаб, а он стоял надо мной и смотрел. Я понял, что не стоит пытаться встать, и лежал на полу до тех пор, пока он не позвал солдат, которые отвели меня обратно в камеру. А у него даже выражение лица не изменилось. Он только сказал: «До пятницы», словно назначал деловую встречу.

Солдаты отвели Джейми не в ту камеру, где он находился прежде, вместе с тремя другими арестантами. Его поместили в маленькую одиночную камеру, где он должен был ждать пятницы совсем один, если не считать ежедневных посещений гарнизонного врача, который лечил его раны.

– Настоящим доктором он не был, – сказал Джейми, – но в доброте ему не откажешь. Когда он пришел на второй день с гусиным жиром и углем, он принес мне маленькую Библию, она осталась от заключенного, который умер. Сказал мне, что знает, что я папист, но, независимо от того, приносит ли мне утешение слово Божие или нет, я могу сравнить свои страдания с муками Иова.

Джейми рассмеялся.

– Как ни странно, оно принесло мне немного утешения. Господь наш тоже был подвергнут бичеванию, но мне по крайней мере не предстояло после этого быть распятым на кресте. С другой стороны, – заметил он рассудительно, – Спасителю не пришлось выслушивать от Понтия Пилата непристойные предложения.

Джейми сохранил маленькую Библию. Он порылся в седельной сумке, достал томик и протянул его мне посмотреть. Это оказалась потрепанная книга в кожаном переплете, длиной примерно в пять дюймов, напечатанная на такой тонкой бумаге, что буквы на одной стороне листа проступали с другой. На форзаце было написано: «Александер Уильям Родерик Макгрегор. 1733». Чернила выцвели и расплылись, а переплет деформировался, словно книга не раз побывала в воде. Я с любопытством рассматривала томик. Должно быть, для Джейми она представляла ценность, если он пронес ее с собой через все перипетии последних четырех лет. Я вернула ему книгу.

– Никогда не замечала, чтобы ты ее читал.

– Я храню ее не ради этого, – ответил он и убрал Библию обратно, пригладив большим пальцем торчащий край потрепанного переплета. – Это долг по отношению к Алексу Макгрегору… Как бы там ни было, наконец настала пятница, и я не знаю, радовался я этому или нет. Я считал, что страх ожидания хуже самой боли. Но когда время пришло…

Он повторил тот жест, каким обычно сопровождал воспоминания о перенесенном ужасе, – передернул плечами.

– Ладно, ты видела рубцы. Знаешь, что это такое, как все произошло.

– Только от Дугала. Он говорил, что был там.

Джейми кивнул:

– Ай, он там был. И мой отец тоже, хотя тогда я этого не знал. У меня ничего в голове не умещалось, кроме собственных проблем.

– О, – медленно выговорила я. – И твой отец…

– Ммм… Тогда все и случилось. Некоторые говорили мне потом, что в середине пытки меня посчитали мертвым, и я думаю, мой отец тоже так решил. – Он помолчал, а когда заговорил снова, голос звучал глухо: – Дугал говорил, что, когда я упал, отец проговорил что-то невнятное и приложил руку к голове. А потом свалился как подкошенный. И больше не встал.

Птицы пробудились в зарослях вереска и начали утреннюю перекличку в еще темной листве. Джейми опустил голову, и лица не было видно.

– Я не знал, что он умер, – произнес он тихо. – Мне сказали только через месяц, когда решили, что я уже достаточно окреп, чтобы вынести такие новости. Поэтому я не хоронил своего отца, как должен сделать сын. И я не видел его могилу, потому что боялся вернуться домой.

– Джейми, – сказала я. – О Джейми, хороший мой…

Наступило молчание, показавшееся мне очень долгим.

– Но ты не должен… ты не можешь считать себя в ответе, – снова заговорила я. – Ты ничего не мог сделать, и ты не мог поступить по-другому.

– Нет? – переспросил он. – Возможно, так, хотя иногда я думаю, что выбрал бы иной путь, повторись все сначала. Но мысли об этом, конечно, не меняют того, что я чувствую, будто довел его до смерти своими собственными руками.

– Джейми… – начала я и замолчала, ощущая абсолютную беспомощность.

Некоторое время он ехал молча, потом выпрямился и расправил плечи.

– Я никому об этом не рассказывал, – произнес он отрывисто. – Но решил, что ты должна это знать – я имею в виду Рэндолла. Ты имеешь право знать, что стоит между ним и мной.

«Что стоит между ним и мной». Жизнь хорошего человека, честь девушки, похоть, нашедшая выход в крови и страхе. «А теперь, – подумала я, ощущая спазм в желудке, – к перечню стоит добавить еще кое-что. Меня». Я впервые осознала со всей отчетливостью, что он пережил в окне комнаты Рэндолла с незаряженным пистолетом в руке. И я начала прощать ему все, что он сделал со мной.

Словно прочитав мои мысли, он сказал, не глядя на меня:

– Понимаешь ли ты… то есть можешь ли ты теперь понять, почему я должен был выпороть тебя?

Я ответила не сразу. Понять-то я поняла, но оставалась одна неприятная деталь.

– Я понимаю, – ответила я. – И насколько могу, прощаю тебя. Одно я не могу забыть, – произнесла я громче, чем собиралась, – я не могу простить тебе, что ты бил меня с удовольствием.

Он наклонился в седле, вцепившись в луку, и очень долго смеялся. Он упивался освобождением, свободой от гнетущего напряжения, наконец повернулся ко мне. Небо уже сильно посветлело, и я видела его лицо, изможденное и одновременно веселое. Царапины на щеке казались черными в сером свете.

– С удовольствием! Сассенах, – задыхаясь, проговорил он, – ты даже не представляешь, с каким удовольствием. Ты была такая… О господи, ты выглядела очень мило. Я был ужасно зол, а ты так бешено колотила меня в ответ. Мне было неприятно причинять тебе боль – и одновременно хотелось этого. Господи Иисусе, – произнес он и замолчал, вытирая нос. – Да, я это делал с удовольствием. Но, по правде сказать, ты могла бы и поблагодарить меня за сдержанность и самообладание.

Я снова начинала злиться. Щеки вспыхнули, несмотря на предрассветную прохладу.

– Так это была сдержанность, вот как! А у меня сложилось впечатление, что ты тренировал свою рабочую левую руку. Ты меня чуть не покалечил, ты, заносчивый шотландский ублюдок!

– Если бы я хотел искалечить тебя, сассенах, ты бы об этом сразу узнала, – сухо ответил он. – Я хотел после. Но я же спал на полу, если ты помнишь.

Сощурив глаза, я в упор посмотрела на него, тяжело дыша.

– Так вот что ты называешь сдержанностью!

– Да, я решил, что не стоит седлать тебя, когда ты в таком состоянии, хотя мне ужасно этого хотелось. – Он опять засмеялся. – Ужасное испытание для моих инстинктов.

– Седлать меня? – повторила я, сбитая с толку.

– Ну да, нельзя же было в тех обстоятельствах назвать это «заниматься любовью», верно?

– Можешь называть как угодно, – сказала я. – Хорошо, что ты решил не делать попыток, иначе пришлось бы тебе попрощаться с весьма ценными частями тела.

– Мне это приходило в голову.

– И ты считаешь, что заслужил благодарность? За то, что великодушно не прибавил к избиению изнасилование?

Я просто задыхалась от злости. Примерно полмили мы проехали в молчании. Потом Джейми тяжело вздохнул:

– Зря я поднял эту тему. Но я всего-то хотел подвести тебя к вопросу, разрешишь ли ты снова спать с тобой в одной постели, когда мы приедем в Баргреннан? На полу холодновато.

Минут пять я ехала молча. А когда решила, что и как скажу, натянула поводья и повела лошадь поперек дороги, чтобы Джейми вынужден был остановиться тоже. Баргреннан был уже совсем близко – в зареве восхода виднелись верхушки крыш.

Я повернула лошадь так, чтобы она встала параллельно лошади Джейми, нос к носу, на расстоянии не больше фута. Целую минуту я молча смотрела ему в глаза, прежде чем заговорить.

– Окажете ли вы мне честь разделить со мной ложе, о господин мой и повелитель? – подчеркнуто подобострастно спросила я.

Он смотрел на меня с откровенным подозрением. Посмотрел, подумал, потом ответил сдержанно:

– Окажу. Благодарю вас.

Он хотел было ехать дальше, но я не дала.

– Есть еще кое-что, повелитель, – сказала я тем же тоном.

– Ай?

Я вынула руку из потайного кармана платья, и утренний свет заиграл на лезвии кинжала, который я приставила Джейми к груди.

– Если ты, – процедила я сквозь зубы, – еще когда-нибудь поднимешь на меня руку, Джеймс Фрэзер, я вырежу твое сердце и поджарю его на завтрак!

Наступило долгое молчание, было слышно, как переступают с ноги на ногу кони да поскрипывает сбруя. Потом Джейми протянул ко мне руку ладонью вверх.

– Дай мне его.

Я медлила, и он проговорил нетерпеливо:

– Я не собираюсь использовать его против тебя. Дай же! – Он взял кинжал за лезвие и поднял так, что восходящее солнце заиграло в лунном камне на рукоятке. Джейми держал кинжал, словно крест, и что-то говорил нараспев по-гэльски. Я различила несколько слов, которые звучали в зале замка Леох во время присяги, но Джейми тут же перевел свою речь на английский: – Я клянусь крестом Господа моего Иисуса и клянусь священным железом, которое держу в руке, что вручаю тебе свою преданность и обещаю тебе свою верность. Если я когда-либо подниму на тебя руку в гневе или злобе, да поразит меня священное железо в самое сердце.

Он поцеловал кинжал в том месте, где лезвие соединялось с рукояткой, и вернул его мне.

– Я не делаю пустых угроз, сассенах, – сказал он, приподняв одну бровь, – и не даю пустых обещаний. Ну а теперь поедем туда, где нас ждет постель.