ПОЛ ЭЙР ПРИПАРКОВАЛ машину перед домом. Подъездная дорожка была перегорожена машиной, к которой был прицеплен прицеп для лодки, мотоциклом без мотора и «лендровером», на вершине которого стояла наполовину сколоченная собачья конура. За ними был большой гараж, забитый машинами, инструментами, припасами, старыми шинами и наполовину разобранными подвесными моторами.

Тысяча триста тридцать первый дом Уизман-корт находился в районе, который когда-то был полностью заселен. Теперь огромный старый особняк на другой стороне улицы превратился в дом престарелых; соседние дома были снесены, а здания для ветеринара и его питомника были почти достроены. Собственный дом Пола Эйра выглядел достаточно большим и достаточно элегантным, когда они с Мэвис переехали в него двадцать лет назад. Теперь он казался крошечным, жалким и ветшающим, и выглядел так в течение последних десяти лет.

Сам Пол Эйр до последнего момента никогда этого не замечал. Хотя временами он чувствовал себя неуютно, но объяснял это слишком большим количеством людей, а не теснотой дома. Но как только он избавится от сына и дочери, в доме снова станет уютно. И дом был оплачен. Кроме налогов, расходов на содержание и оплаты коммунальных услуг, проживание ему ничего не стоило. Если район несколько обветшал, тем лучше. Его соседи не жаловались на то, что он вел здесь собственный бизнес — ремонтировал то одно, то другое.

До сих пор он не задумывался о внешнем виде своего жилища. Это был просто дом. Но теперь он заметил, что трава на крошечной лужайке не подстрижена, деревянные ставни нуждаются в покраске, подъездная дорожка в беспорядке, а тротуар потрескался.

Пол Эйр вылез из машины и левой рукой прихватил дробовик и сумку. Правая рука была забинтована. Старушки, сидевшие на боковом крыльце, помахали ему и окликнули, и он помахал им в ответ. Они сидели, как стая древних ворон на ветке. Время сбивало их, одного за другим. В конце ряда был свободный стул, но скоро его займет новичок. Мистер Риджли сидел там до прошлой недели, когда однажды днем его заметили мочащимся через перила веранды на кусты роз. По словам старушек, теперь он был заперт в своей комнате наверху. Пол Эйр поднял глаза и увидел белое лицо с усами в табачных пятнах, прижатое к решетке окна на третьем этаже.

Он помахал рукой. Мистер Риджли вытаращил глаза. Изо рта под усами потекла слюна. Разозлившись, Пол Эйр отвернулся. Его мать несколько недель смотрела в это окно, а потом исчезла. Но она дожила до восьмидесяти шести, прежде чем впала в маразм. Это было простительно. Чего он не мог ни простить, ни забыть, так это того, что его отцу было всего шестьдесят, когда он спятил.

Пол Эйр поднялся на веранду по деревянным некрашеным ступенькам. Это была не просто веранда. Он отделил ее от дома и теперь использовал как спальню. Роджер, как обычно, забыл застелить диван. Четыре года службы в морской пехоте, в том числе командировка во Вьетнаме, не приучили его к аккуратности…

Пол Эйр зарычал на Роджера, когда вошел. Роджер, высокий худощавый блондин, сидел на диване и читал учебник колледжа. Он сказал:

— Мама сказала, что застелит, — он уставился на руку отца. — Что с тобой случилось?

— Райли сошел с ума, и мне пришлось застрелить его.

Мэвис, войдя из кухни, всплеснула руками:

— Боже! Ты застрелил его!

По щекам Роджера потекли слезы.

— Зачем ты это сделал?

Пол махнул правой рукой.

— Ты что, не слышал меня? Он укусил меня! Он пытался вцепиться мне в горло!

— Зачем ему это делать? — спросила Мэвис.

— Ты говоришь так, будто не веришь мне! — фыркнул Пол. — Ради бога, неужели никто не спросит, насколько сильно он меня укусил? Или боитесь, что я могу заболеть бешенством?

Роджер вытер слезы и посмотрел на бинты.

— Ты был у врача? — спросил он. — И что он сказал по этому поводу?

— Голова Райли отправлена в лабораторию штата, — проворчал Пол Эйр. — Ты хоть представляешь, что будет, если мне придется делать прививки от бешенства? В любом случае это смертельно! Никто никогда не выживал, заразившись бешенством!

Рука Мэвис метнулась ко рту, и из-за нее донеслись сдавленные звуки. Ее светло-голубые глаза едва из орбит не вылезли.

— А еще говорят, что подковы, висящие над дверью, приносят удачу, — проворчал Роджер. — Почему бы тебе не вернуться из девятнадцатого века, папа? Посмотри на что-нибудь, кроме подвесных моторов и телевизора. Процент выздоровевших от бешенства очень высок.

— Я год проучился в колледже, и этого более чем достаточно, — заметил Пол Эйр. — И разве это повод для того, чтобы мой умник сын насмехался надо мной? Где бы ты был, если бы не «законопроект Г. И.»[1]?

— Ты поступаешь в колледж, чтобы получить степень, а не образование, — поправил отца Роджер. — А учиться ты должен всю свою жизнь.

— Ради бога, Прекрати эти вечные пререкания, — попросила Мэвис. — И сядь, Пол. Не принимай смерть бедного Райли близко к сердцу. Ты выглядишь ужасно!

Он отдернул руку и объявил:

— Со мной все в порядке.

Он сел. Зеркало за диваном показало ему невысокого, худого, но широкоплечего мужчину с гладкими светло-каштановыми волосами, высоким лбом, кустистыми песочными бровями, голубыми глазами за восьмиугольными очками без оправы, длинным носом, густыми каштановыми усами и круглым подбородком с ямочкой.

Его лицо действительно было похоже на маску. Тинкроудор сказал, что тот, кто носит очки, никогда не должен носить усы. Вместе они создавали видимость фальшивого лица. Тогда это замечание разозлило его. Оно напомнило, что он ждет встречи с Тинкроудором. Может быть, у него есть ответы на вопросы, которые мучали Пола?

— Как насчет пива, папа? — спросил Роджер. Он выглядел раскаявшимся.

— Спасибо, пиво поможет, — сказал Пол Эйр. Роджер поспешил на кухню, а Мэвис стояла и смотрела на него сверху вниз. Даже когда они оба встали, она все еще смотрела на него сверху вниз. Она была по крайней мере на четыре дюйма выше.

— Ты действительно думаешь, что у Райли было бешенство? — сказала она. — Сегодня утром он казался вполне здоровым.

— Не совсем. Нет… У него не было пены изо рта или чего-то в этом роде. Что-то напугало его в лесу, напугало до полусмерти, и он напал на меня. Он не понимал, что делает.

Мэвис села на стул в другом конце комнаты. Роджер принес пиво. Пол Эйр с благодарностью выпил его, хотя янтарный цвет напомнил ему о таинственной желтой жидкости. Он посмотрел на Мэвис поверх стакана. Он всегда считал, что она очень хороша собой, хотя ее лицо было несколько вытянутым. Но, вспомнив профиль женщины в лесу, он осознал, что на самом деле его жена вовсе не красавица, а скорее уродина. Теперь, когда он увидел незнакомку в лесу среди деревьев, лицо любой женщины выглядело бы плохо.

Хлопнула входная дверь, и с веранды вошла Гленда. Пол Эйр почувствовал смутную злость. Он всегда так делал, когда видел ее. У нее было красивое лицо, его женская копия, и тело, которое могло бы соответствовать лицу, но не соответствовало… Гленда была худой и почти безгрудой, хотя ей было уже семнадцать. Позвоночник выгнулся в форму вопросительного знака, одно плечо было ниже другого; ноги казались тонкими, как спички.

Остановшись посреди гостиной она спросила:

— Что случилось?

Ее голос был глубоким и хриплым, сексуальным для тех, кто слышал его, не видя девушки.

Мэвис и Роджер рассказали ей, что произошло. Пол Эйр приготовился к буре слез и обвинений, так как Гленда очень любила Райли. Но она ничего не сказала. Казалось, она беспокоится только об отце. Это удивило Пола. Больше того — разозлило.

«Но почему я рассердился?» — задумался Пол Эйр.

И тогда он понял: все потому, что она была живым упреком. Если бы не он, она не была бы такой извращенной; она была бы высокой прямой и красивой девушкой. Его гнев был способом скрыть осознание этого от самого себя.

Он был поражен тем, что не понимал этого раньше. Как он мог быть таким слепым?

Он начал потеть. Он поерзал на диване, как будто мог избавиться от этого откровения. Он почувствовал, как его охватывает паника.

Что так внезапно открыло ему глаза? Почему он только сейчас, сегодня, заметил, какой уродливый его дом, насколько отвратительны старики на другой стороне улицы…

И почему Гленда разозлила его, хотя он не должен был проявлять к ней ничего, кроме нежности?

Он знал почему. Что-то случилось с ним в лесу, и, вероятно, всему виной та тварь. Но как она могла заставить переосмыслить окружающий его мир? Это пугало. И теперь он чувствовал, что он теряет что-то очень дорогое.

Он почти поддался желанию рассказать все своим родным… Нет, они ему не поверят. Они поверят, что он видел эти вещи. Но они подумают, что он сошел с ума, и испугаются. Если бы он застрелил Райли из-за безумных видений, он мог бы застрелить их.

Он испугался еще больше. Много раз он представлял себе, как делает именно это. Что, если он потеряет контроль и воображенное воплотится в реальность?

Он встал.

— Я, пожалуй, умоюсь, а потом ненадолго лягу посплю. Не очень хорошо себя чувствую.

Это, казалось, удивило всех.

— Что в этом странного? — громко спросил он.

— Папа, тебя всегда заставляли ложиться спать, когда ты болел, но ты всегда отказывался, — заметила Гленда. — Ты просто не хочешь признать, что можешь заболеть, как другие люди. Обычно ты ведешь себя так, словно сделан из камня, словно от тебя отскакивают микробы.

— Это потому, что я не гипер… гипер… Как вы это называете, гиперактивный, — объявил он.

— Ипохондрик, — одновременно в один голос добавили Гленда и Роджер.

— Не смотри на меня так, когда несешь пургу, — сказала Мэвис, свирепо глядя на супруга.

— Ты же знаешь, что у меня хроническая инфекция мочевого пузыря. Я не притворяюсь. Доктор Уэллс сам сказал вам это, когда вы позвонили ему, чтобы узнать, не лгу ли я. Никогда в жизни мне не было так стыдно…

Пронзительный голос доносился откуда-то издалека. Гленда еще больше скривилась, а Роджер разом вытянулся и словно стал выше.

Дверь в спальню отодвинулась в сторону, когда он попытался пройти через нее.

Мгновение, и Пол Эйр больше не мог передвигаться на двух ногах, поэтому встал на четвереньки. Если бы он был собакой, у него была бы более прочная опора и, возможно, дверной проем пропустил бы его. А если бы он продержался в этом состоянии достаточно долго, он смог бы пройти сквозь него.

Он услышал крик Мэвис и рявкнул, заверяя, что с ним все в порядке.

Потом он стал протестовать, отталкивая Мэвис и Роджера, заверяя их, что не хочет вставать, но они все равно подняли его и отвели к кровати. Но это не имело значения, так как он прошел через дверь. Пусть теперь дверной проем двигается, как ему заблагорассудится; он не одурачит Пола Эйра. Вы могли бы научить старую собаку новым трюкам.

Позже он услышал голос Мэвис, звучащий за закрытой дверью. Он здесь, пытается отоспаться, прийти в себя, приняв то, что его беспокоит, а она кричит, как попугай. Ничто и никогда не заставит ее понизить голос.

«Слишком много децибел от нормального человека», — подумал он. Это была странная мысль, даже если бы он был инженером. Но ему хотелось, чтобы она сбавила тон или, что еще лучше, заткнулась. Навсегда. Он знал, что это не ее вина, так как оба ее родителя были глухими с детства. Но теперь они были мертвы, и у нее не было причины продолжать кричать, как будто она пыталась разбудить мертвых.

Почему он до сих пор никогда не говорил ей об этом? Потому что он питался этой обидой, питался и другими обидами. А потом, когда чаша переполнялась, он, в свою очередь, кричал на нее. Но речь всегда шла о других вещах. Но он никогда не говорил ей, каким скрипучим был ее голос.

Пол Эйр внезапно сел, а затем встал с кровати. Теперь он был сильнее, и дверной проем больше не был живым. Пол вышел в маленькую прихожую и поинтересовался:

— С кем ты там говоришь?

Мэвис удивленно посмотрела на него и прикрыла трубку рукой.

— Я отменяю встречу сегодня вечером. Ты слишком болен, чтобы…

— Нет, ничего не отменяй, — распорядился он. — Со мной все в порядке. Скажи, чтобы приходили, как мы и планировали.

Подведенные карандашом брови Мэвис приподнялись.

— Хорошо, но, если бы я настояла, чтобы они пришли, ты бы разозлился на меня.

— Пусть приходят… А сейчас у меня много работы, — сказал он и направился к заднему выходу.

— Работать будешь с этой повязкой на руке? — спросила Мэвис.

Он вскинул обе руки вверх и вошел в гостиную. Роджер сидел в кресле с учебником в руках и смотрел телевизор.

— Как ты можешь изучать математику на первом курсе, пока Мэтт Диллон[2] стреляет на экране? — поинтересовался Пол Эйр.

— Каждый раз, когда раздается выстрел и краснокожий падает в пыль, становится ясным очередное уравнение, — сказал Роджер.

— Что, черт возьми, это значит?

— Не знаю, почему так выходит, — спокойно сказал Роджер. — Я просто знаю, что это работает.

— Я вас не понимаю, — сказал Пол. — Когда я учился, мне требовалась абсолютная тишина.

— Разве ты не слушал радио, когда читал книги?

Пол казался удивленным.

— Нет.

— Ну, меня так воспитывали, — отмахнулся Роджер. — Да и все мои друзья поступают точно так же. Может быть, мы научились справляться с двумя или более делами одновременно. Может быть, именно в этом и заключается разрыв между поколениями. Мы воспринимаем сразу много разных вещей и видим связи между ними. Но ты видишь только одну вещь за раз.

— Значит, ты лучше нас?

— Во всяком случае, я — другой, — заявил Роджер. — Папа, тебе следовало бы почитать Маклюэна[3]. Но потом…

— И что потом?

— Но ты никогда не читаешь ничего, кроме местных газет, спортивных журналов и всего, что связано с твоей работой.

— У меня нет времени на всякую ерунду, — пояснил Пол Эйр. — Я ушел с работы в «Треклесс» и теперь работаю по восемь часов в день по своим делам. И ты это знаешь.

— Лео Тинкроудор тоже так делал, и читал по три книги в неделю. Поэтому он так много знает.

— Да, он так много знает, но если его машина сломается, сможет ли он починить ее сам? Нет, он должен вызвать дорогого механика. Или заставить меня сделать это для него просто так.

— Никто не идеален, — заявил Роджер. — Во всяком случае, его больше интересует, как устроена вселенная, почему наше общество разрушается и что можно сделать, чтобы его восстановить.

— Он не сломался бы, если бы такие люди, как он, не пытались его сломать!

— Ты бы сказал то же самое сто лет назад, — сказал Роджер. — Ты думаешь, что сейчас все в беспорядке; но ты должен прочитать о мире, каким он был в 1874 году. В старые добрые времена. Мой профессор истории…

Пол Эйр вышел из комнаты и направился на кухню. Он никогда не пил больше двух кружек пива в день, но сегодня все было по-другому. Все было по-другому. Крышка банки открылась, напомнив ему о звуке, когда поле вернулось в нормальное состояние. Теперь возникла связь, которую Роджер, да и любой другой человек в мире, на самом деле, не установил бы. Он пожалел, что не остался дома, чтобы наверстать упущенное на работе, а вместо этого отправился охотиться на перепелов.