Шел семнадцатый год царствования Екатерины. Не только внешне изменилась она, обретя величественность и обаятельную привлекательность, несмотря на полноту, но и внутренне это была уже совсем не та мятущаяся женщина, которую белой ночью июня мчала карета в столицу, где принародно предстояло объявить о восшествии на российский престол. Многое пришлось испытать ей за это время, многого удалось добиться – стать влиятельнейшей монархиней Европы. Высокое мнение о своем божественном предназначении для России, об исключительных талантах государственной управительницы и вообще любых наук – будь то литература, философия или шахматы, пренебрежение общепринятыми границами поведения и моральных норм, сладострастие не по годам – всё это повлияло на ее самодовлеющий ум, позволило ввергнуться благодаря угодничеству статс-дам в бездну фаворитизма. Это как будто забавляло ее и добавляло сил, полнило жизнь веселыми минутами, взрывами чувственности и даже материнской нежности к молодым избранникам, по возрасту младше ее сына, но вместе с тем и вносило дисгармонию в дворцовый порядок. Она сговорилась с Потемкиным, что фавориты не должны иметь никакого отношения к политике, и придерживалась этого, хотя лукавый Панин и Орловы упорно протежировали своих ставленников.

Разумеется, и до Потемкина были у нее романы, длившиеся много лет. Но «Гришатка-милюша» по-прежнему стоял особняком. Тайный муж оставался державным соправителем и главным советчиком. Он немало знал об интимной жизни матушки-государыни, как и сама она была осведомлена о потемкинском гареме из трех племянниц, ставших по ее милости придворными фрейлинами. Эту обоюдную греховность они, христиане, как бы прощали друг другу. Но нередко ревность доводила князя до негодования, и он, взбешенный неуважением к себе фаворита-фитюльки, посягнувшего на его положение во дворце, объяснялся с Екатериной весьма круто. Она заверяла могучего колосса в неизменной любви, обласкивала, делала богатые подарки и – спешила видеть своего юного неотесанного любовника…

Восьмого февраля Потемкин устроил в Аничковом дворце, приобретенном благодаря императрице, званый ужин. Несмотря на боль в ноге, Григорий Александрович, торжественный и бодрый, встречал гостей у парадной лестницы, среди которых были высший свет столицы, иностранные посланники, офицеры. Последней приехала государыня в сопровождении свиты. Статс-дамы и прочие лица сознательно сторонились, давая место рядом с ней фавориту – Ивану Корсакову, божественно красивому, голубоглазому, с кудрявыми, как у агнца, золотистыми волосами, крепкотелому молодцу.

В этот вечер Екатерина была несказанно хороша! На ней ладно сидело, скрывая полноту, бордовое бархатное платье, комбинированное с белым гипюром, украшенное бриллиантовой брошью и живой алой розой. Когда тайная женушка поднималась по ступеням, Потемкин заметил, как на ее высоко поднятых, зачесанных назад волосах искрились тающие снежинки, – и сердце его дрогнуло…

– Нет слов, чтобы выразить восхищение вашей красотой, милостивая государыня! – с чувством признался Потемкин, наклоняясь над протянутой рукой и продолжительно целуя ее.

– И ты, батинька, свеж. Ну, показывай свою обитель.

Потемкин сделал шаг назад и, обернувшись, указал на драпированную зеленым штофом кабину, посередине которой стояла беломраморная статуя, олицетворяющая Дружбу, с бюстиком Екатерины в вытянутых руках.

– Ваш образ предо мной неотлучно!

Она несколько смутилась от столь утонченного сюрприза, одобрительно усмехнулась и наградила «милюшу» взглядом, исполненным искренней благодарности и такой ласковости, что Григорий Александрович с трудом сдержал себя, чтобы не стать на колени.

Праздник был затеян прежде всего, как продолжение свадьбы его племянницы Варвары Энгельгардт и князя Строганова, состоявшейся в конце января. В потемкинском дворце собрались самые нужные и близкие люди семейств, к коим относились молодожены и в первую голову покровительствующая им Екатерина.

По обеим сторонам верхней площадки лестницы стояли наряженные с особым блеском приглашенные, а несколько впереди – в парадном мундире премьер-майор Преображенского полка Сергей Федорович Строганов и ослепляющая юной красотой Варенька, а рядом с ней сестры – Александра и Екатерина. Увидев своих фрейлин, императрица приветливо им улыбнулась и прошла, ведомая хозяином, вдоль застывших в поклоне гостей в оранжерею. Это была обширная комната с зеркалами и венецианскими окнами, уставленная кадками с экзотическими растениями: пальмами, пиниями, лимонами, магнолиями, олеандрами и еще невесть какими. В ящичках и тумбах благоухали комнатные розы и лилии, гвоздики, орхидеи, хризантемы. Чудесной свежестью нельзя было надышаться! В следующей комнате, примыкающей к оранжерее, стоял длинный стол для гостей, но Потемкин провел императрицу дальше. За ними по пятам следовал Корсаков.

– Для вас, ваше величество, приготовлен особый кабинет. Не откажите в желании показать вам его и еще маленькие покои. А также коллекцию новых картин и библиотеку.

– На твой сюрприз, Григорий Александрович, я заготовила свой подарочек, – игриво произнесла Екатерина и сделала паузу. – Сегодня нас будет услаждать пением и скрипкой Иван Николаевич Корсаков. Для него я выписала скрипача Надини, стяжавшего во Франции весьма великую славу. Вчера я слушала их чувственный дуэт. Пусть эта райская музыка звучит в твоем дворце!

– Премного благодарен, ваше величество, за внимание и столь…

Екатерина вдруг отвернулась. И, вопреки придворному этикету, пожала руку своему новому фавориту.

– Надеюсь, сударь, вы и нонеча заставите биться от восторга сердца?

– Я способен петь только для вашего сердечка, ваше императорское величество!

По мгновенно вспыхнувшей улыбке на отрешенном лице красавца можно было понять, что он уже привык отзываться на знаки внимания государыни, подобно кукле, которую дергают за нить.

Потемкин приотстал, как будто не заметив неприятной выходки «Катюшки». Совсем, матушка, лишилась рассудка от необузданной страсти. Видимо, не наигралась в детстве с куклами, так теперь играется с «Ванечкой». Не время ли подыскать этому «античному божеству» замену? Впрочем, фаворит глуповат и неопасен…

Покои, о которых говорил хозяин, представляли собою два кабинета – японский и китайский. Каждый из них был украшен мебелью, посудой, фонариками, разноцветными бумажными змеями и дракончиками, шпалерами из шелка, на которых были изображены птицы и сказочные существа. Екатерина залюбовалась убранством этих комнат и изумительными вещицами восточных мастеров. Хозяин, зная слабость императрицы, подарил ей лакированную табакерку из бамбука, украшенную дивным орнаментом. Новые картины итальянцев и фламандцев также пришлись Екатерине по душе. Но дольше всего задержалась она в библиотеке князя, рассматривая не только фолианты в кожаной обложке, с золотым тиснением, но и древние берестяные рукописи.

Из книжного узилища вышли в комнату, которую преобразовали в палатку из красной китайской тахты, хотя под потолком висела, множа блики свечей, великолепная люстра. Посередине сиял саксонским фарфором и хрустальными бокалами стол на семь персон. Получасовая встреча в узком кругу была оговорена заранее. Григорий Александрович сел напротив государыни, а соседями ее оказались Прасковья Брюс и Корсаков. В присутствии Потемкина молодой фаворит держался скованно, то подобострастно взглядывая на своего покровителя, благодаря которому попал в спальню ее величества, то как-то блудливо на статс-даму.

– Не сочти за упрек, но хочу сказать тебе, батинька, что положение в Крыму неладное, – обретая серьезность и характерную интонацию в голосе, проговорила Екатерина. – Хан капризничает, беспрестанно просит денег. А противники Шагин-Гирея, как доносит Константинов, не оставляют умысла сбросить его с трона. Суворов в прошлый год предотвратил высадку османов. Но эти волки в лес смотрят! Я писала Стахиеву, чтоб приложил вящее усердие в переговорах. Султан должен подтвердить в конвенции условия Кючук-Кайнарджийского договора.

– Весьма многое может решить мир между королем Фридрихом и императором Иосифом.

«Параша» не отрывала от профиля Корсакова своего отуманенного взора. Потемкин это приметил, в его сознании родилась цепь возможных действий, которые могли бы помочь избавить Екатерину от влияния этой статс-дамы, родной сестры фельдмаршала Румянцева, его недоброжелателя. Но Григорий Александрович и виду не подал, продолжил рассуждения:

– Бог даст, князь Репнин уравновесит амбиции австрияков и пруссаков. Второй год тянется война за баварский престол. Франция и мы больше всех заинтересованы в мире. Французам на горло наступает Англия. А нас не забывает Порта.

– Дания и Швеция – в нейтралитете. Мы должны твердой ногой стоять на Кубани и Кавказе, – заключила Екатерина, мельком заметив погрустневший взгляд «Ванечки». – Доносит Якоби, что во множестве проповедники из Порты преклоняют тамошние народы к своей вере. Происки турок как на ладони. В перспективе им выгодно направить горцев с огнем и мечом на земли «неверных».

– Это так, Ваше Императорское Величество. С нетерпением жду от Суворова рапорт о положении на линии. Мы продолжаем возведение крепостей. Однако зима не помиловала южный край. Из-за неурожая в полках нехватка в провианте. В кавалерийских частях падеж лошадей. Забота о Крыме обременяет весьма.

Екатерина взглянула на своего «Пирра, короля Эпирского», как звала красавца любовника, заскучавшего донельзя, и первой остановила затянувшийся разговор.

– Забастуем о делах. Об этом – не всуе. Приезжай завтра. После твоего приезда из Новороссии мы не толковали, как след… Иван Васильевич, не вешайте носика! И не надувайте губки!

Екатерина широко улыбнулась.

– Мы думаем, час пировать! Григорий Александрович, позови молодых и своих прелестных племянниц!

После ужина, обильного редкостными блюдами (повара-иностранцы постарались выше всяких похвал), гости восторженными рукоплесканиями награждали пение Корсакова, которому старательно аккомпанировал первый скрипач Европы. Фаворит, действительно, обладал приятным тенором и чувством ритма, но верхние ноты проглатывал, брал фальшиво. Екатерина, смолоду относившаяся к музыке без особого жара, но уважающая вкусы других, свое внимание по привычке останавливала не на красоте мелодий и гармонической силе аккордов, а на самом образе каждого из исполнителей. Недаром драматические артисты вызывали у нее больший интерес. И потому многое в музыке воспринимала превратно. Крикливые рулады, жеманные жесты, взволнованные телодвижения «Пирра», вызывающие у иных неприятие, на нее действовали завораживающе – она попросту любовалась красивым самцом, который ночью снова будет ласкать ее в постели…

Потемкин, сидевший рядом с государыней, как и другие, громко хлопал в ладоши, пошучивал, что Корсакову за артистический талант пора присвоить звание «певец-фельдмаршал». А сам не переставал мысленно удивляться: «На пятидесятом году жизни она влюбилась, как деревенская пастушка. И в кого? В заносчивого и пустопорожнего хвата. Значит, мой выбор, когда представлял его, был верен. Опасаться этого „златоуста“ нечего, а матушка пускай потешится, коль случай…»