Но уже через несколько дней Емельянов понял, что выбрал крайне неудачное время, чтобы вести поиск человека, в исчезновении которого принимало деятельное участие КГБ.

Наступил апрель, и обстановка в стране оказалась крайне напряженной. Изменения в обществе касались не только воров. Самой первой и важной ласточкой было коллективное письмо против репрессий.

Именно после него во всех отделениях на местах КГБ значительно усилил свою работу. Если раньше какие-то не слишком буйные факты неповиновения еще могли спустить с рук, закрыть на что-то глаза, то после проблем, связанных с письмом, ситуация обострилась. Были проведены более жесткие аресты, а все несогласные с властью были взяты под суровый контроль.

В общем, всем отделам КГБ было чем заниматься на местах. И Емельянов, до которого не могли не доходить слухи о том, что происходит в стране, думал, что сейчас его другу не до поисков пропавшего режиссера.

Однако Стеклов все же улучил момент, выбрал время и дал понять Константину, что продолжит вести поиски, несмотря на обострившуюся обстановку, особенно на Украине.

Что же произошло в стране?

В апреле 1968 года было отправлено общественное письмо с требованием прекратить практику противозаконных политических процессов. Письмо было написано в сдержанных формулировках, осторожно и толерантно.

В нем обращалось внимание на отход от решений ХХ съезда КПСС, на нарушения социалистической законности. Организаторами письма были Иван Светличный, Иван Дзюба, Виктор Боднарчук, Юрий Цехмистренко, Ирина Заславская, Михаил Белецкий.

Среди подписантов были писатели, художники, авторитетные ученые. Чтобы передать письмо адресатам, Ирина Заславская и Михаил Белецкий лично поехали в Москву. Заславская отнесла оригинал письма с подписями в приемную ЦК, где оставила для ответа свой домашний адрес, а Белецкий отнес экземпляр Петру Якиру для дальнейшего распространения.

Письмо выглядело так.

«Генеральному секретарю ЦК КПСС

Л. И. Брежневу

Председателю Совета министров СССР

А. Н. Косыгину

Председателю Президиума Верховного Совета СССР

Н. В. Подгорному

Уважаемые товарищи!

Обращаемся к Вам по вопросу, глубоко волнующему различные круги советской общественности.

На протяжении нескольких последних лет в Советском Союзе проводятся политические процессы над молодыми людьми из среды творческой и научной интеллигенции. Мы обеспокоены этими процессами по ряду причин.

Прежде всего, нас не может не тревожить то, что при проведении многих из этих процессов нарушались законы нашей страны. Например, все процессы в Киеве, Львове и Ивано-Франковске 1965–1966 гг., на которых осуждено более 20 человек, проводились в закрытом порядке — вопреки тому, что прямо и недвусмысленно гарантировано Конституцией СССР, Конституциями союзных республик и их уголовными кодексами. Более того, закрытый характер процессов способствовал нарушению законности в самом ходе судебных разбирательств.

Мы считаем, что нарушение принципа гласности судопроизводства идет вразрез с решениями XX и XXII съездов партии о восстановлении социалистической законности, вразрез с интересами советского общества, является надругательством над высшим законом нашей страны — Конституцией Союза Советских Социалистических Республик — и ничем не может быть оправдано.

Принцип гласности включает в себя не только открытое судебное разбирательство, но и широкое и правдивое освещение его хода в печати. Известно требование В. И. Ленина о том, что широкие массы должны все знать, все видеть и иметь возможность обо всем судить, что особенно в отношении карательных органов «масса должна иметь право знать и проверить каждый, даже наименьший шаг их деятельности» (В. И. Ленин, т.27, стр.186). Между тем, наша печать совершенно не реагировала на политические процессы, проводимые на Украине. Что же касается политических процессов, проводившихся в Москве, то краткие сообщения о них, появившиеся в печати, способны скорее вызвать недоумение и оскорбить своим неуважением к здравому смыслу советского читателя, нежели дать ему действительную информацию о слушавшихся делах и ходе судебного разбирательства.

Эта — по сути — бесконтрольность и непубличность сделала возможным нарушение конституционных гарантий и процессуальных норм. Стало почти правилом, что на подобных политических процессах суд отказывается выслушивать свидетелей защиты и ограничивается только свидетелями обвинения. Факты, приведенные в получившем широкую известность открытом письме П. Литвинова и Л. Богораз, красноречиво свидетельствуют о том, что суд над Галансковым, Гинзбургом, Добровольским и Лашковой проводился с грубым нарушением процессуальных норм.

Обращает на себя внимание то зловещее обстоятельство, что во многих случаях подсудимым инкриминируются высказываемые и отстаиваемые ими взгляды, отнюдь не имеющие антисоветского характера, а лишь содержащие критику отдельных явлений нашей общественной жизни или критику явных отступлений от социалистического идеала, явных нарушений официально провозглашаемых норм. Например, журналист Вячеслав Черновол был судим Львовским областным судом 15 ноября 1967 г. только за то, что собрал и представил в официальные органы материалы, раскрывающие противозаконный и юридически безграмотный характер политических процессов, проведенных на Украине в 1965–1966 гг. И несмотря на то, что обвинение не смогло выдвинуть против В. Черновола ничего вразумительного, не смогло даже выставить против него ни одного свидетельского показания (из двух привлеченных обвинением свидетелей один не явился на суд по неизвестным причинам, а другой отказался от своих прежних показаний и дал показания в пользу В. Черновола), несмотря на то, что защита убедительно и ярко вскрыла всю смехотворность выдвинутого против В. Черновола обвинения — суд все-таки удовлетворил все требования обвинения и приговорил молодого журналиста к трем годам лишения свободы.

Все это и многие другие акты говорят о том, что проводимые в последние годы политические процессы становятся формой подавления инакомыслящих, формой подавления гражданской активности и социальной критики, совершенно необходимой для здоровья всякого общества. Они свидетельствуют об усилившейся реставрации сталинизма, от которой столь энергично и мужественно предостерегают И. Габай, Ю. Ким и П. Якир в своем обращении к деятелям науки, культуры и искусства в СССР. На Украине, где нарушения демократии дополняются и обостряются извращениями в национальном вопросе, симптомы сталинизма проявляются ещё более явно и грубо.

Мы считаем своим долгом выразить глубокую тревогу по поводу происходящего. Мы призываем Вас использовать свой авторитет и свои полномочия в том направлении, чтобы органы суда и прокуратуры строго соблюдали советские законы и чтобы возникающие в нашей общественно-политической жизни трудности и разногласия разрешались в идейной сфере, а не отдавались компетенции органов прокуратуры и госбезопасности.

Апрель 1968»

После небольшой паузы начались репрессии против подписантов. Поначалу — административные, а затем — и уголовные, судебные преследования.

Все отделения КГБ на Украине получили суровую разнарядку из Москвы, так сказать, полуофициальный приказ: искать террористические «бандеровские» организации с центром в Киеве и в других крупных городах, которые направляются и финансируются «западными спецслужбами».

Последовало множество арестов, так как под эту формулировку можно было подогнать кого угодно. Часто КГБ просто устраняло неугодных людей, пользуясь вымышленными обвинениями в терроризме.

Если раньше репрессивные процессы немного затихли, стали более мягкими, то теперь они возобновились со всей серьезностью. И эти репрессии носили более «коварный» характер, потому что арестованных отправляли не только в тюрьму. В репрессивной машине появилось явление более страшное, чем тюрьма. И Емельянову предстояло столкнуться с этим очень скоро…

Было уже около 11 вечера, когда Константин вышел с работы. День был тяжелым — два задержания по горячим следам, кража и бытовуха — покушение на убийство. Ничего интересного, рутина — двое заводских рабочих надрались самогонки, и в пылу ссоры один дал другому по голове. Пострадавший не умер — бутылка просто рассекла кожу. Но кровищи вылилось немеряно.

Милицию вызвали соседи. Пострадавшего отвезли в больницу, зашивать тупую башку. А вмиг протрезвевшего алкаша отправили в отделение уголовного розыска, где Емельянову пришлось заниматься всем этим.

Алкаш каялся и бил себя в грудь, опер быстренько оформил бумаги. Но пока длилась обычная бумажная волокита, уже пробило 11 часов. Емельянов страшно устал. И когда наконец вышел с работы, вздохнул с огромным облегчением.

Он медленно шел по ночному городу, вдыхая уже теплый воздух. Мелькнула мысль позвонить Але, но он быстро отбросил ее. Был пока не готов. Да и устал страшно. Лучше уж покормить котов и лечь спать.

Емельянов шел по знакомым улицам, не обращая особого внимания на дорогу, на автоматизме. Вокруг не было никого. Уже действительно было очень поздно, люди попрятались по своим норам. Это безлюдье очень нравилось Константину. В последнее время он не любил людей.

Емельянов уже почти подошел к своей улице Льва Толстого, как позади вдруг раздались шаги. Профессионально он среагировал на этот звук, замедляя темп своих шагов. Кто-то приближался. Константин остановился, чтобы обернуться и бросить взгляд на этого случайного ночного прохожего, как он делал всегда, но вдруг почувствовал резкую, острую боль в шее, словно его кольнули иглой. В тот же самый миг перед глазами все заплясало — вначале ослепительными огненными брызгами, потом все бесцветней и бесцветней. Пока Емельянов наконец не погрузился в сомкнувшуюся над ним темноту.

Когда сознание стало к нему возвращаться, первым делом, не открывая глаз, он пошевелил руками и ногами. Они были целы, да и болезненных ощущений в теле практически не ощущалось. Тогда Емельянов открыл глаза.

Он лежал на диване в незнакомой комнате, обставленной вполне прилично — стол, мягкая мебель. Рядом с диваном светился уютным домашним светом торшер под матерчатым абажуром, посередине стоял журнальный столик, на котором лежали какие-то бумаги, а в кресле рядом с этим столиком, как раз напротив дивана, сидел человек, которого Емельянов вполне готов был увидеть. Это был Печерский.

— Извини за такой метод доставки, — произнес он, увидев, что Константин очнулся. — Думаю, нам вполне пора перейти на «ты». Хотя мы уже, кажется, на «ты» когда-то и разговаривали.

— Ампула со снотворным? — спросил Емельянов, прекрасно понимающий, что из специального пистолета ему выстрелили в шею. Он попытался сесть. Это удалось ему без труда. На удивление, Константин чувствовал себя достаточно хорошо, только была немного тяжелой голова. Но он знал, что это пройдет.

— Просто не хотел, чтобы ты кое-что видел, — пояснил Печерский.

— Явочная квартира? — усмехнулся Емельянов. — Но я все равно ее увижу, когда буду выходить. Или ты планируешь меня не выпустить?

— Увидишь. Не в квартире дело. Я не хотел, чтобы ты видел агента, который доставил тебя сюда.

— Мне нет дела до твоих агентов.

— Серьезно? — почти расхохотался Печерский, и Емельянов понял, почему тот привез его сюда. Из-за Али. Из-за режиссера Аджанова. Из-за всех сразу.

— Можно было спокойно встретиться в нейтральном месте и поговорить, если надо, — буркнул Константин, потирая все еще саднящую шею. В месте укола остались все же неприятные ощущения.

— Так драматичней, — театрально пояснил Печерский. — К тому же у нас вся ночь впереди. Успеем побеседовать.

Емельянов взглянул на часы — было начало второго ночи. Еще одним сюрпризом для него было то, что усталости он почти не чувствовал.

— Поговорим, — согласился. — О чем?

— Зачем ты ищешь человека, который был арестован по расстрельной статье? — прямо спросил Печерский.

— Какой расстрельной статье? — не понял Константин. — Ты об этом режиссере, Аджанове?

— Он у нас, — кивнул Печерский, — а вот где, знать тебе не обязательно. Я хочу тебе кое-что объяснить.

— Объясняй.

— Это очень опасный человек. Ты знал, что он уже был судим?

— Нет, — удивился Емельянов. — За что?

— По 121 статье.

— Это правда? — Константин стал мрачнее тучи, он прекрасно знал, что это за статья. — Или просто надо было его посадить? 121 используется, когда надо посадить кого-то, верно?

— Верно, — кивнул Печерский, — верно и то, и другое. 121 статья — гомосексуализм. Ты знал, что эту статью придумал КГБ для шантажа, в первую очередь, иностранных дипломатов? А позже оказалось, что ее очень удобно использовать и для своих. Для всех подряд.

— Почему нельзя было Аджанова снова посадить по этой статье? Что он сделал?

— Я объясню. Для этого я тебя и привез. Тебе смогу объяснить это только я, потому, что твой друг не в курсе.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно ты все понимаешь. Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал, — Печерский взял одну из папок, лежавших на столе, достал какой-то листок и протянул Емельянову.

Константин взял этот машинописный текст с некоторой опаской. Но, едва прочитав первые строки, не поверил своим глазам! Он даже издал какой-то глупый звук, не в состоянии контролировать свои эмоции.

Он держал в руке сцену из сценария. И эта сцена подробно описывала момент смерти — вернее, самоубийства монтажера Василия, который выпрыгнул из окна киностудии, перерезав себе горло!

Все было расписано подробно. Казалось, человек, который писал это, сам присутствовал там! Сцена была написана очень сильно, и если бы Емельянов не знал, что все это произошло на самом деле, даже без этого он почувствовал бы нервную дрожь.

А зная, что так все и было, он вообще испытал настоящий шок! Листок сам выпал из его рук. Печерский довольно улыбался.

— Ты хочешь сказать, что после смерти монтажера Аджанов описал все в сценарии? — спросил Емельянов.

— Не после смерти, — Печерский продолжал довольно улыбаться. — До.

— До… чего? — не понял опер.

— Эта сцена была написана за несколько недель до того, как монтажер покончил с собой, — пояснил Печерский.

— Ты хочешь сказать… Аджанов его убил? — Константин ничего не понимал.

— Нет. Я хочу сказать, что у Аджанова прогрессирующее психическое заболевание, больная психика, позволяющая ему писать такие вещи.

— Он предвидел будущее! — не выдержал Емельянов. — При чем тут психическая болезнь?

— Ничего он не предвидел. Возможно, в одной компании с этим монтажером баловался наркотиками, и тот проболтался, что хочет такое сделать. Ты знаешь, что все время, пока Аджанов работал на Одесской киностудии, он только и делал, что таскался по вечеринкам и беспробудно пил? Ты бы видел, во что он превратил свою комнату в общежитии! Свинья в хлеву — и та чище живет.

— Неряшливость и все это не попадает под расстрельную статью, — холодно произнес Константин.

— Согласен, не попадает. Но это еще не все. Вот, читай дальше, — Печерский снова протянул ему какие-то листки.

Емельянов взял. И сразу оторвался от текста.

— «Воля — это когда ты исполняешь танец свободы на раскаленных углях. И сколько тебя еще будет, ты не знаешь», — процитировал. — Сильно сказано!

— Сильно, — кивнул Печерский. — Ты дальше читай. Все. Я подожду. Это стоит того, чтобы ждать.

Прошло полтора часа, когда Емельянов отложил в сторону последний листок сценария. Он прочитал его полностью, особенно рабочие заметки к нему.

— Сценарий не закончен, как видишь, — сказал Печерский, — он не успел.

— Это… я даже не знаю, как сказать, — задумчиво произнес Емельянов, — это так сильно воздействует на психику…

— Именно! — Печерский с тем же довольным видом взял у него листы. — Вот именно! Поражает. В этом и дело!

— Где он нашел того старого солдата, который ему все рассказал про секретный лагерь? — спросил Емельянов.

— Это был старый чистильщик обуви с остановки, инвалид без ноги, чудом выживший после всего этого, — пояснил Печерский. — Чистильщика мы нашли и уже ликвидировали.

— Но зачем? Я не понимаю, что тут такого! Человек искренне верил в свою страну, — Константин действительно не понимал. — Здесь столько патриотизма, достоинства. И этот человек герой! Он взрывал вражеские корабли! Боролся с врагом. Его наградить надо!

— Герой, — скривился Печерский. — А ты знаешь, что это за страна, всплеск патриотизма к которой он испытывал? Ты знаешь, ради какой страны он готов был рискнуть всем? Эта страна — Германия! Аджанов записал рассказ немецкого диверсанта. А корабли, которые он взрывал, приближая победу, — это наши корабли!

— Что? — Емельянов был так поражен, что не мог даже говорить.

— То, что слышал! Аджанов написал сценарий о немецком диверсанте, который продал свою страну. О человеке, чуждом нашему советскому менталитету, о предателе и преступнике! Этот предатель перешел на сторону немцев, чтобы отомстить советам за детство в детдоме и арест своих родственников — врагов народа, между прочим!

— Гранат — символ очищения, — тихо проговорил Емельянов, — он хотел очистить от скверны, лицемерия… Гранатовый дом — дом, в котором нет зла…

— Написать подобный сценарий о немецком военном преступнике мог только человек с больной психикой, психически ненормальный, — резюмировал Печерский.

— Согласен, — ответил Емельянов, — он совершенно больной — вот так по глупости взять и отдать жизнь.

— А знаешь, что самое интересное? — улыбнулся Печерский. — Это редактор на киностудии дал ему задание написать сценарий о войне! Ты представляешь? Сейчас снимается очень много военных фильмов для патриотического воспитания молодежи. Поэтому тема войны, правильного ее освещения очень важна! Ему дали нормальное задание. А он принес… это.

— Действительно больной, — вздохнул Константин.

— Такие люди опасны. Нельзя писать, что вздумается. Нельзя ставить воспоминания о собственном доме выше общества. Тогда начнется хаос. От таких людей надо избавляться. И надеюсь, мы от него избавимся.

— Он обречен, — сказал Емельянов, вдруг испытавший страшную горечь, — однако это не объясняет, как он узнал о смерти монтажера.

— Это уже не важно. Наркотики бракованные были, — поморщился Печерский.

— Вор Кашалот, который умер точно таким же образом, наркотики не употреблял, — сказал Константин.

— Откуда ты знаешь? Все они суки порченые. Пьют, нюхают, колются — твари. О Кашалоте что думать? Одним гадом меньше — и ладно! — махнул рукой Печерский.

— Кто принес в ваше ведомство сценарий Аджанова, кто сдал? — спросил Емельянов.

— А сам как думаешь? — Печерский прищурился.

— Редактор, — Емельянов отвел глаза в сторону, думая об Але.

— Ага, как же! Вижу, что ты догадываешься, но не хочешь говорить. Друг его сдал. Или любовник, другими словами. Артуром зовут. Этот самый Артур сценарий нам и принес. Видишь, все они конченые. Подумай на досуге о 121 статье, кого по ней судят. Мало им еще по ней дают. Ох как мало.

Печерский вышел и скоро вернулся с бутылкой коньяка и двумя рюмками.

— Давай выпьем за продуктивную беседу, — сказал.

Налили, выпили. Повторили. Емельянов почувствовал приятный шум в голове. Затем… Огненные искры закружились перед глазами и стали темнеть. В этот раз темнота была более плотной.

Очнулся он в своей собственной квартире, на своей кровати, одетый. Входная дверь была не заперта. Коты сидели рядом и глядели на него голодными глазами.

Емельянов помнил, что не спросил, где сейчас находится Аджанов. Впрочем, ему это было не надо. Необходимости спрашивать не было. Он знал.