Был со мной в Петербурге смешной случай, — рассказывал он мне. — Сказали мне, что Полонский очень хотел бы со мной познакомиться, и повезли меня (кажется, Лейкин или Голике) на один из его журфиксов. Ну, при­ехали мы, знакомимся. При знакомствах всегда называют фамилии так, что ничего не разберешь. Так и тут: послыша­лось не то Чижов, не то Чехов. Полонский и остальные гости не обратили на меня никакого внимания, и просидел я молча целый вечер в уголке, недоумевая, зачем я понадо­бился Полонскому или зачем нужно было знакомым уве­рять меня, что я ему интересен. Наконец стали прощаться. Полонскому стало неловко и захотелось сказать мне что- нибудь любезное. «Вы, — говорит он мне, — все-таки меня не забывайте, захаживайте когда-нибудь, ведь мы с вами, кажется, и прежде встречались, ведь ваша фамилия Чижи­ков?» — «Нет, Чехов», — сказал я. «Батюшки, что же вы нам раньше-то этого не сказали!» — закричал хозяин и да­же руками всплеснул. Очень смешное приключение вы­шло, — добродушно и конфузливо закончил свой рассказ Чехов.

И здесь, во время этой московской жизни, для меня особенно выяснилась основная черта чеховского характе­ра — искренность буквально не выносившая лжи, застав­лявшей страдать душу художника. Лжи мелочной, подчас комичной, разумеется, было немало в обществе, особенно в отношении Чехова, тогда уже на всю Россию славного писателя и модного человека в Москве. Как тонко он отме­чал неискренние заискивания людей, сравнительно безза­ботных по части литературы, и как грустно говорил: «Что ему Гекуба!» ⁴ Но еще больше раздражала его ложь, касавшаяся вопросов и убеждений общественной жизни.

Они напились, — говорил он мне раз про одну компа- н и ю , — целовались и пили за конституцию! Ну, ты поду­май, зачем ему (он назвал фамилию) конституция ⁵, когда он может строить свое благополучие только в условиях политического рабства. Чего они лгут?

Кстати об общественных убеждениях. В журнальных статьях не раз упрекали Чехова в индифферентизме. После народнической, иногда будировавшей литературы появле­ние Чехова производило впечатление жреца искусства для искусства. С самого начала в этом было уже крупное недо­разумение: статьи проглядели в рассказах молодого пи­сателя ту художественную правду всей русской действи­тельности, а не отдельных образов, которая с такой силой появлялась в первый раз после Гоголя. А такая правда для имеющих очи, чтобы видеть, стоила, разумеется, больше поучающего тона либеральной беллетристики. «Не надо сочинять нарочно стихов о плохом городовом», — говорил мне когда-то Чехов, и теперь он повторял приблизительно то же самое о плохих беллетристических вещах. Но зато как высоко ставил он покойного Гл. Ив. Успенского, кото­рого считал первоклассным художником, как часто цитиро­вал его. Впрочем, недоразумение, о котором заговорил я, было временным и как-то само собой растаяло по отноше­нию автора «Мужиков» и «В овраге»...

Писал и работал Чехов много. По этому поводу у него сложилось определенное убеждение, которое он мне не раз высказывал.

— Художник, — говорил о н , — должен всегда работать, всегда обдумывать, потому что иначе он не может жить. Куда же денешься от мысли, от самого себя. Посмотри хоть на Некрасова: он написал огромную массу, если сосчитать позабытые теперь романы и журнальную работу, а у нас еще упрекают в многописании.

Исходя из этого убеждения, Чехов несколько раз сове­товал мне, бросив общественную деятельность, отдаться исключительно литературной работе. Общественной дея­тельности в земстве он очень сочувствовал, но считал ее маловозможной по «независящим обстоятельствам» и по­лагал, что для нее должны найтись люди, не причастные литературе. Действительно, то было в этой области мрачное и тяжелое время, при одной мысли о котором я теперь содрогаюсь. И какой грустной, но прелестной и верной русской действительности шуткой кажется одно место из письма Чехова ко мне в эту пору: «Vive monsieur le membre d'hotel de zemstvo! Vive la punition corporelle pour les mou- jiks! * Служи беспорочно, помни присягу, не распускай мужика и если нужно, то посеки, всякого нарушителя долга прощай как человек, но наказывай как дворянин» ⁶. А при свидании Чехов говорил мне:

Все это хорошо, и дай тебе бог всякого успеха, но, по- настоящему, нужны не школки с полуголодным учителем и не аптечки, а народные университеты.

И когда я прочитал почти те же слова, сказанные от имени художника в прелестном рассказе «Дом с мезони­ном», я не удивился, а только обрадовался... ⁷

В следующую зиму я опять часто виделся в Москве с Чеховым. Его успех как художника все возрастал. В про­винции с нетерпением ждали каждой его новой повести, каждой строчки.

Интерес к его вещам был настолько велик, что разгово­ры о новой повести Чехова буквально занимали всю Россию. И действительно, нельзя было читать без огромно­го подъема духа что-либо написанное им. Гениальный художник завоевал свою родину. В эту зиму Чехов часто бывал в Москве, а жил в своем небольшом имении Мелихо­во, Серпуховского уезда. Не помню теперь, в эту ли именно зиму, или в другую Чехов в Москве приглашал меня ехать с собой в Петербург на первое представление «Чайки» в Александринском театре. Как сейчас помню, что это представление было назначено на 17 октября, и Чехов говорил мне:

Поедем смотреть, как провалится моя пьеса, неда­ром ставится она в день крушения поезда ⁸.

Когда же я доказывал, что такая интересная и поэтиче­ская вещь не должна провалиться, Чехов заметил:

Напротив, должна, непременно должна! Дело в том, что большинство актеров играет по шаблону. Один будет стараться представлять писателя, значит, может быть, и загримируется кем-нибудь из известных литераторов и будет его передразнивать. У них если на сцене военный, то непременно поднимает плечи и хлопает каблуками, чего не делают в жизни военные. Большой, вдохновенный та­лант — редкость, а об передаче настроения моей пьесы не позаботятся.

Я не мог поехать с Чеховым. Пьеса провалилась на первом представлении, принеся огромное и незаслуженное огорчение автору. Мне передавала потом сестра Чехова, Мария Павловна, что автор сбежал на другой день из Пе­тербурга в совершенном отчаянии и проехал прямо в Мели­хово, не останавливаясь в Москве. Долгое время Чехов ничего не хотел слышать о постановке пьес на сцене, а друзья и знакомые старались даже не заговаривать с ним о приключении с «Чайкой», щадя его нервы.

Все знакомые покойного Чехова навсегда, конечно, сохранят воспоминания о Мелихове. Это был уютный уголок в Серпуховском уезде с небольшим помещичьим домом и маленьким садом. Хозяйством в имении заведовала Мария Павловна. Там встречало посетителей радушие Павла Егоровича и Евгении Яковлевны, родителей Чехова, предупредительная любезность Марии Павловны и заду­шевная беседа самого хозяина. Чехов любил этот уголок средней России, заботливо устраивал его обстановку, а это нелегко было для него в ту пору в материальном отноше­нии, и часто необходимый ремонт производился по частям в ожидании гонорара за написанную повесть. А в денежных делах Чехов был деликатен до щепетильности. В эту пору передавал он мне, как один издатель, буквально выпро­сивший его рассказ и заранее его рекламировавший, вру­чил ему наконец за него какую-то до смешного ничтожную плату, если не ошибаюсь — 26 р. ⁹

— Ведь не могу же я торговаться, — говорил Чехов. — С большой помпой, после всяких похвал, с некоторой даже таинственностью вручили мне грош. А мне надо лечиться, нужны деньги на Мелихово, а я и говорить об этом не могу.

Хорошо было в Мелихове, и у гостей делалось на душе весело уже с того момента, когда вас на пороге встречал лай двух такс, которых звали: одну — Бром Исаевич, а дру­гую — Хина Марковна... Все было хорошо, умно и пре­красно в жизни Чехова, кроме одного: художник был болен, болен чахоткой, и это было известно и всем его зна­комым и ему самому. Это заставляло его лечиться, забо­титься о гигиеническом образе жизни, отлучаться за грани­цу, на юг, а ему не хотелось думать о самом себе, возиться с самим собой, его интересовала окружавшая жизнь, а суть его собственной жизни составляло творчество, для которого нужно было беречь здоровье... Случалось мне посещать Мелихово и летом, когда оно было еще лучше и еще уютнее, чем зимой. Маленький, хорошо ухоженный сад с массой цветов, небольшой рабочий домик, построенный в саду, где подолгу разговаривал с своими гостями и работал Чехов, разговор о том деревенском хозяйстве, которым заведовала в бесконечных хлопотах Мария Павловна, — все это за­ставляло гостя засиживаться лишний день в Мелихове и уезжать неохотно. Приятно было бродить в окрестностях усадьбы, разговаривая с хозяином, или сидеть на берегу маленького пруда, про который Чехов говорил, что у него там караси, но что он намерен дать им конституцию... Однажды, в августе или начале сентября, Чехов сказал мне, что я приехал как раз вовремя, чтобы присутствовать при освящении только что выстроенной школы, которой он был попечителем. Он познакомил меня с учительницей, моло­дой девушкой, если не ошибаюсь, кончившей курс в серпу­ховской гимназии, много шутил, называя меня чужим инспектором народных училищ и начальством, и был не­обыкновенно оживлен и весел ¹⁰. Тут же обратил он мое внимание на местного крестьянина, послужившего прото­типом для старосты в «Мужиках», и указывал на свое­образную колоритность его речи. После мы разговорились о тяжелом положении народных учителей и учительниц, и я увидел впоследствии некоторые черты этого положения в художественной правде небольшого рассказика «На под­воде»... Чехов вообще необыкновенно хорошо и мягко относился к окружавшим его людям, а крестьянам Мелихо­ва помогал чем мог и как мог.

Очень грустил Чехов, что приходится расставаться с Москвой и средней Россией, которую он так любил, и пе­ребираться, по обыкновению, на зиму в Крым. «Ничего не поделаешь, ничего не поделаешь», — грустно повторял он и звал меня навестить его этой зимой в Крыму. Мне, одна­ко, не удалось его видеть этой зимой, а весной, когда он приехал в Москву, он попал в больницу ¹¹ с обострившейся болезнью. Выписавшись оттуда, он известил меня в не­скольких строках, что здоровье его совсем плохо и что он продает свои сочинения Марксу за 75 тысяч ¹², что это дело решенное, и их уже окончательно устроил С[ергеенко]. Разумеется, эта продажа была не особенно выгодной для Чехова, но в ту пору, при необходимости устроить себе удобный приют в Крыму, может быть, неизбежной. Дача в Крыму, в Аутке, около Ялты, была действительно постро­ена превосходная. И сам Чехов и Мария Павловна заботли­во внесли в нее много изящества и уюта. По-прежнему там воцарилось радушие и ласка Чехова и его семейства. Толь­ко не было уже отца Антона Павловича: он скончался раньше и похоронен в Москве ¹³ Но сам Чехов не мог поми­риться с насильственной необходимостью жить вдали от России. Привожу выдержку из письма Чехова в то время, когда он устраивал свою дачу:

«Большое тебе спасибо, что вспомнил и прислал письмо... Я в Ялте, по-видимому, поселюсь здесь, и уже строю себе дачу для зимовок, и уже приглашаю к себе прия­телей и друзей, и даю при этом клятву, что в своей крым­ской даче я не буду заниматься виноделием и поить своих друзей красным мускатом... Зимою я буду жить в Ялте, летом же, начиная с апреля, в Серпуховском уезде, в Мели­хове. Итак, приезжай в Мелихово, там, обедая, я приглашу тебя в Крым. Караси мои здравствуют и уже настолько со­зрели, что хочу дать им конституцию. Здоровье мое доволь­но сносно, все еще не женат и все еще не богат, хотя Маркс и купил мои произведения за 75 тысяч. Возникает вопрос: где деньги? Их не шлют мне, и, по-видимому, мой пове­ренный С. пожертвовал их на какое-нибудь доброе дело или, по совету Л. Н. Толстого, бросил их в печь... Не забы­вай, пиши, пожалуйста, пиши, памятуя, что живу я в чу­жой стороне не по своей воле и сильно нуждаюсь в общении с людьми, хотя бы письменном».

В другом письме, присланном мне уже тогда, когда Чехов окончательно устроился в Ялте, звучит такая же грусть по России:

«Я все в той же Ялте. Приятели сюда не ездят, снегу нет, саней нет, нет и жизни. Cogito, ergo sum [33], и, кроме этого cogito, нет других признаков жизни... Вообще напиши подробнее, дабы я имел основание считать тебя добрым

человеком» ¹⁵.

А когда я навестил Чехова в Крыму, он говорил мне:

Тебе нравится моя дача и садик, ведь нравится? А между тем это моя тюрьма, самая обыкновенная тюрьма, вроде Петропавловской крепости. Разница только в том, что Петропавловская крепость сырая, а эта сухая.

Чехов долго не мог примириться с жизнью «не по своей воле» на юге, но в конце концов полюбил свою дачу, о кото­рой много заботился. Он ценил, очевидно, результаты своих трудов. И когда, незадолго перед его кончиной, Мария Павловна призналась ему, что и она долго не могла прими­риться с Ялтой и неизбежной потерей Мелихова, а теперь ей здесь все дорого, Чехов грустно заметил:

Вот так не любя замуж выходят. Сначала не нра­вится, а потом привыкают!

И несмотря на болезнь, которая то усиливалась, то улучшалась настолько, что усыпляла опасения окружав- ш и х , — Чехов работал, работал, работал... Поистине это был огромный художник, смысл существования которого состо­ял в творчестве... В последний раз мы виделись в Москве, куда он всегда стремился при первой возможности, и здо­ровье его еще не говорило о такой близкой опасности...

Осенью прошлого, 1904 года я посетил Новодевичье кладбище. Был тихий и теплый солнечный день. У неболь­шого могильного холмика, под которым покоится прах Чехова, стояла толпа молодежи: студенты, курсистки. На холмике лежали увядшие цветы и венки из живых, тоже увядших цветов. Тут же лежал и совсем свежий, только что кем-то положенный букетик. Я знал, что не только этот могильный холмик, отныне дорогой для всей России, остал­ся от Чехова.

Остались сочинения, которые бесконечно долго будут давать наслаждение людям; по этим сочинениям будут изучать современную Чехову жизнь. Осталась и та слава, которая по смерти писателя делается славой его родной страны.