Перри Мейсон раздраженно рассматривал картонную папку с надписью:

«Важная корреспонденция, оставшаяся без ответа».

Делла Стрит, одетая в белоснежную блузку, выглядела как деловитая медсестра, занятая на сложной хирургической операции. Озабоченным голосом она сказала:

— Я все тщательно просмотрела, шеф. Эти письма нужно читать немедленно и срочно на них ответить. Половину писем я отделила и убрала.

— Каким же образом ты определила ненужные? — поинтересовался Мейсон.

— Дело в том, шеф, что те письма мы получили очень давно, а ответ не дали.

Мейсон откинулся в своем вращающемся кресле, скрестил длинные ноги, на его лице появилось серьезное выражение, как будто он занимался перекрестным допросом свидетелей. Он спросил:

— Мисс Стрит, эти письма находились раньше в ящике с «Важными, неотвеченными»?

— Да.

— И ты внимательно их прочитываешь?

— Да.

— Откладываешь те, что не требуют моего личного вмешательства?

— Да.

— Ну а сегодня, двенадцатого сентября, ты отделила бо́льшую часть из поступившей корреспонденции и отложила ее?

— Правильно. — Глаза Деллы светились лукавством.

— Ты не скажешь, сколько там писем?

— Пятнадцать — двадцать.

— Ты сама на них написала ответ?

Она отрицательно покачала головой.

— Что же ты с ними сделала?

— Я переложила письма в другой ящик.

— В какой?

— С надписью  «Устаревшая корреспонденция».

Мейсон рассмеялся.

— Какая прекрасная мысль! Сначала поместить письма в ящик в «Важные, неотвеченные», и до тех пор, пока время не лишит их актуальности, лежат они там, а потом их спокойно переложить в «Устаревшие». Отпадает надобность вести переписку, можно не волноваться, не расходовать умственную энергию на сочинение ответов, на всю писанину, которую все так ненавидят. Вещи, в свое время казавшиеся необычайно важными, постепенно утрачивают свое значение. Они напоминают мне столбы, убегающие от пассажира, смотрящего на них из окна вагона скорого поезда. Постепенно превращаясь в едва различимую точку где-то на горизонте. Так же случается и с большинством вещей, которые сначала нам представляются значительными, а потом теряют свое значение.

Делла смотрела на него улыбаясь, тон ее оставался по-прежнему деловым.

— Действительно железнодорожные столбы уменьшаются в размере, шеф, или нам это только кажется?

— Разумеется, они не уменьшаются, просто мы от них удаляемся. На месте старых появляются новые, которые и заполняют передний план. Конечно, столбы одинаковые. Но по мере того, как ты от них отдаляешься, они… — Спохватившись, он спросил: — Минуточку. Не пытаешься ли ты указать на ошибочность моих рассуждений?

Увидев смеющиеся глаза Деллы, он раздосадованно поморщился:

— Мне давно пора бы понять, что бесполезно спорить с женщиной. Ладно. Премудрая Лисичка, бери-ка свой блокнот, мы с тобой за полчаса ответим на эти устаревшие письма!

Он развязал развязал тесемки на папке, распечатал самое верхнее письмо, полученное из известной адвокатской конторы, просмотрел его и распорядился:

— Ответь, что меня предлагаемое ими дело не интересует, даже если удвоят гонорар. Самое банальное убийство. Молодой женщине наскучил старый муж, она застрелила его, а теперь пытается убедить судью, будто он напился и хотел ее избить. Она прожила с ним шесть лет, то, что он пил, ни для кого не новость, а ее рассказ о том, что он грозил ее убить, не совпадает с показаниями соседей.

— Что из сказанного вами я должна написать? Нужно ли указать ваше мнение?

— Нет-нет. Только то, что я не заинтересован в их предложении. Боже мой! Вот еще: мошенник, продав группе глупых людей необеспеченные акции, жаждет, чтобы я доказал, будто он действовал в рамках закона. — Мейсон сердито отодвинул в сторону всю пачку писем.

— Знаешь, Делла, мне очень хочется, чтобы люди научились отличать честного адвоката, защищающего людей, ложно обвиненных в преступлениях, от адвокатишек, которые сплошь и рядом становятся соучастниками в дележе прибылей, полученных от преступления.

Я никогда не возьмусь за дело, пока не получу внутренней уверенности в том, что мой клиент не мог совершить преступления, в котором обвиняется. Если я пришел к таким выводам, значит, есть несоответствие между самыми, казалось бы, несомненными уликами и выводами, которые на их основании сделала полиция. И я нахожу это несоответствие.

Делла рассмеялась.

— В такой интерпретации ваши обязанности скорее подходят больше для детектива, чем адвоката.

— Нет, это совсем разные профессии. Детектив собирает вещественные доказательства. С годами он приобретает опыт и знает, где искать, к кому и за чем обращаться и как действовать в той или иной ситуации. Адвокат объясняет эти вещественные доказательства, связывает их в одно с другими…

Его прервал звонок телефона. Делла сняла трубку, послушала, попросила «минуточку подождать» и затем, прикрыв рукой трубку, спросила:

— Шеф, вы хотите видеть некоего мистера Чарльза Сейвина по вопросу величайшей важности? Мистер Сейвин готов уплатить любую сумму за консультацию.

— Все зависит от того, какая консультация требуется. Если это дело об убийстве, я его приму. Но если он просит срочную консультацию по какому-нибудь нудному делу о спорном наследстве или какой-нибудь земельной тяжбе, тогда нет, Боже упаси… Обожди-ка минуту, Делла. Повтори, как его имя?

— Сейвин. Чарльз Сейвин.

— Где он сейчас?

— Дожидается в приемной.

— Спроси, не родственник ли он Фремонта Сейвина.

Делла задала вопрос по телефону, и дежурная в приемной справилась у посетителя. Посетитель оказался родным сыном мистера Фремонта Сейвина.

— Я его приму, только пусть обождет минут десять, — распорядился Мейсон. — Иди посмотри на него, Делла, и отведи в юридическую библиотеку, пусть он меня подождет. И принеси мне утренние газеты. К твоему сведению, Делла, речь идет об убийстве. У меня есть тут всего одна газета.

Потянувшись за газетой, Мейсон нечаянно сбросил со стола пачку «Важной, неотвеченной» корреспонденции, но не обратил на это никакого внимания.

Сообщение об убийстве Фремонта Сейвина заняло почти целиком первую страницу, на второй и третьей были помещены фотографии с места происшествия. По снимкам было видно, что убитый человек незаурядный и волевой. Все факты в газете были изложены так, что невольно будоражили воображение:

Фремонт Сейвин, эксцентричный мультимиллионер, в последнее время отошел от многих дел. Они перешли в ведение его сына, Чарльза Сейвина, а сам богач вел тихую, затворническую жизнь.

Иногда он путешествовал в машине военного образца, не слишком комфортабельной, но маневренной, останавливался в кемпингах, знакомился с туристами, рассуждал о политике. Никто из его новых знакомых не догадывался, что этот человек в простом дорожном костюме — вежливый, спокойный — миллионер.

Иногда он неделями бродил по книжным магазинам, заходил в библиотеки, обитая в том нереальном мире, в том мире, который воссоздавали книги и воображение. Библиотекари принимали его за отставного клерка.

Последнее время он проводил в своем домике, стоящем на поросшем корабельными соснами склоне горной цепи, неподалеку от бурной речки. Он мог сидеть часами на пороге, наблюдая в морской бинокль за жизнью птиц, приручая белок и бурундуков и читая книги. Он наслаждался абсолютной тишиной.

В шестьдесят лет он способен был отказаться от всего того, что дают деньги, и отойти от дел.

У него были почти неограниченные материальные возможности, но он не был филантропом, считая, что милостыня развращает человека. Каждый может достичь успеха, были бы у него на то желание и настойчивость. А тот, кто уповает на внешнюю помощь, у того постепенно ослабевает сила воли.

Газета опубликовала интервью с Чарльзом Сейвином, сыном убитого, в котором тот пытался объяснить отцовский характер.

Мейсон прочитал его с большим вниманием.

Сейвин считал, что жизнь — это постоянная борьба. По его мнению, конкуренция вырабатывает характер. Победа в этой борьбе имеет значение в том смысле, что она фиксирует достижение намеченной цели. Победа, достигнутая с помощью других людей, утрачивает ценность и перестает быть очередной вехой на пути прогресса человека.

Старший Сейвин ассигновал колоссальные средства на благотворительность, но при этом специально оговорил, что они предназначены только для людей, неспособных участвовать в жизненных сражениях: для инвалидов, престарелых и больных. Тем, кто может продолжать борьбу за существование, Сейвин ничего не предлагал. Ведь в этой борьбе заключается весь смысл жизни человека, а подачки, по сути, лишают его жизнь смысла, то есть делают ему плохую услугу.   

Как раз в тот момент, когда Мейсон закончил читать интервью, в кабинет возвратилась Делла.

— Что? — спросил у нее адвокат.

— Интересный человек этот Чарльз Сейвин. Конечно, он ужасно переживает из-за смерти отца, я бы сказала, своего рода шоковое состояние, но отнюдь не истерика и не эффектное горе. Он спокоен, собран и решителен.

— Сколько ему лет?

— Года тридцать два — тридцать три. Основное впечатление, которое он производит, — это необычное спокойствие. Голос тихий, необычно приятный и четкий, глаза холодные, голубые, спокойные и проницательные.

— Кажется, я представляю, что ты имеешь в виду, тридцать раз повторив слово «необычно». Ну, а внешне? Представительный?

— Да. Широкоплечий, скуластый, с твердым ртом. Он много думает. Во всяком случае, производит такое впечатление.

— Ладно. Давай-ка еще раз уточним кое-какие подробности об убийстве. — Он снова стал перечитывать газету, но скоро недовольно поморщился: — Черт знает, сколько всякой ерунды примешивают к важным вещам. Не отличишь, где ложь, а где фантазия репортеров. Наверное, нужно просто прочитать заголовки. Тем более что время не ждет.

Судя по газетной информации, дело было так. Рыболовный сезон на Гровали-Крин открылся во вторник, шестого сентября. Вплоть до этого дня было запрещено ловить рыбу местным отделением общества «Охраны живой природы». Фремонт Сейвин уехал в свой охотничий домик, собираясь использовать самый первый день. Полиция предполагает, что рано лег спать, поставив будильник на шесть тридцать утра. Поднявшись по звонку, приготовил завтрак, собрал удочки. Возвратился он около полудня с уловом. Убили же его после этого. Но полиция затруднялась сказать, когда именно. Очевидно, убийство не было совершено с целью грабежа, поскольку в кармане убитого был обнаружен туго набитый бумажник, на пальце бриллиантовый перстень, а в ящике стола — дорогая булавка для галстука с очень крупным изумрудом.

Сейвина застрелили с близкого расстояния из небольшого мелкокалиберного пистолета неизвестного образца. Пуля угодила в сердце.

В домике находился любимый попугай Сейвина, которого он всюду возил с собой.

Убийца исчез, не оставив никаких следов.

Охотничий домик находится примерно в сотне ярдов от проезжей дороги, идущей извилистой лентой мимо хижины. По ней проезжало сравнительно мало машин, а соседи Сейвина к нему редко заглядывали, зная, что он больше всего ценит свой покой.

День за днем машины проезжали мимо, а в домике, скрытом за высоким забором, неистово кричал попугай над безжизненным телом хозяина.

Лишь в воскресенье, одиннадцатого сентября, когда на рыбалку приехали люди из города, собралось множество рыболовов, а мистера Сейвина среди них не оказалось, кто-то заподозрил неладное. Да и вопли попугая доносились до ручья.

В домик отправился ближайший сосед Сейвина. Заглянув в окно, он увидел попугая, кричащего над трупом своего хозяина.

Как ни странно, дверца клетки попугая была оставлена открытой, на полу стояла кастрюля с водой, а возле клетки лежала горка зерна. Зерно еще осталось, вода же полностью высохла.

Подняв голову от газеты, Мейсон сказал:

— Ладно, Делла. Пригласи Чарльза Сейвина.

Чарльз Сейвин вошел, поздоровался с Мейсоном за руку, затем посмотрел на газету, лежащую на столе.

— Я вижу, вы ознакомились с обстоятельствами смерти моего отца?

Мейсон утвердительно кивнул и, дождавшись, когда клиент устроится в кресле, спросил:

— Чем могу быть полезен?

— Я прошу вашего посредничества, чтобы вдова моего отца, миссис Элен Воткинс-Сейвин, не погубила наше дело. Мне известно, что по завещанию большая часть собственности отца переходит ко мне. Я назначаюсь его душеприказчиком. Но завещание пропало. Боюсь, оно похищено Элен. Она из тех женщин, которые способны уничтожить его, потому что заинтересованы. Я не хочу, чтобы она стала его наследницей.

— Вы ее ненавидите?

— Да.

— Ваш отец был вдовцом?

— Да.

— Когда он женился на Элен?

— Примерно два года назад.

— От этого брака у нее есть дети?

— Нет. У нее есть сын от первого брака.

— Брак был удачен? Ваш отец был счастлив?

— Нет. Слишком поздно он понял это, но, боясь публичного скандала, не решался затеять бракоразводный процесс.

— Объясните мне более подробно, чего вы ждете от меня?

— Моими юридическими делами занимаются «Каттер, Грейсон и Гринт». Я прошу вас связаться с ними.

— В отношении перспектив вашего наследства?

Сейвин покачал головой:

— Отца убили. Я хочу, чтобы вы помогли полиции в розыске и нашли убийцу. Это первое. Второе… Нотариальной конторе «Каттер, Грейсон и Гринт» не справиться с требованиями вдовы миллионера. Они не смогут ни в чем ей отказать. Я прошу, чтобы ею занялись вы. Я поражен происшедшим и сегодня совершенно вышел из строя…

Мейсон взглянул на утомленное лицо молодого человека и сказал:

— Верю.

— Естественно, вы хотите задать мне вопросы. Прошу вас, я заинтересован в том, чтобы наша беседа была максимально короткой.

— Прежде всего, я должен получить подтверждение своих полномочий.

Чарльз Сейвин достал из кармана бумажник.

— Мистер Мейсон, вот чек — предварительный гонорар, вместе с письмом, удостоверяющим, что вы действуете в качестве моего адвоката и как таковой имеете доступ ко всем документам моего отца.

— Вижу, что вы человек предусмотрительный. — Мейсон взял конверт.

— Проверьте чек, считаете ли вы данную сумму достаточной?

— Более чем достаточной.

Сейвин почтительно склонил голову:

— Я всегда с интересом следил за вашей деятельностью, мистер Мейсон. Мне кажется, вы обладаете исключительными юридическими способностями и потрясающей дедукцией. К сожалению, у меня нет ни того, ни другого.

— Благодарю, мистер Сейвин. Прошу учесть только одно: если вы хотите, чтобы я оказался для вас полезным, вы должны предоставить мне полную свободу действий.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу иметь право поступать так, как сочту нужным при любых обстоятельствах. Если полиция предъявит кому-то обвинение в убийстве, а я с ее выводами не соглашусь, я хочу оговорить право защищать подозреваемое лицо. Одним словом, я хочу расследовать дело по-своему.

— Почему вы ставите такие условия? Разве я плачу вам недостаточно?

— Дело вовсе не в гонораре. Если вы действительно следили за моими процессами, то должны были заметить, что, как правило, развязка наступает уже в зале суда. Я знаю истинного виновного, но доказать вину преступника мне удается лишь в ходе перекрестного допроса.

— Мне ваши доводы кажутся достаточно убедительными.

— Мне хотелось бы от вас услышать все то, что, по вашему мнению, может помочь при расследовании.

Сейвин уселся поудобнее в кресло и заговорил ровным, почти бесстрастным голосом:

— Расскажу немного о жизни отца. Его брак с моей матерью был очень счастливым. Мама была удивительной женщиной. Она бесконечно доверяла отцу и всегда оставалась уравновешенной. Он ни разу не услышал от нее недоброго слова, она не давала чувствам заглушить рассудок. Общеизвестно, что несдержанность портит жизнь тем людям, которых любишь…

Поэтому отец судил обо всех женщинах по моей матери. После ее смерти он почувствовал себя страшно одиноким. Элен Воткинс работала у нас экономкой. Это особа расторопная, предприимчивая, она все заранее рассчитала, все предусмотрела и довольно легко втерлась к отцу в доверие. Понимаете, у него не было опыта с женщинами. Начать с того, что по своему темпераменту он не годился ей в партнеры. Даже в ее характере он не разобрался. Как бы то ни было, она женила его на себе. Разумеется, вскоре он понял, какую ошибку он совершил.

— Где в настоящее время миссис Сейвин? В газетах пишут, что она путешествует.

— Да, два с половиной месяца назад она отправилась в кругосветное путешествие. Телеграмма ее нашла вчера на пароходе в районе Панамского канала. Наняли самолет, так что завтра утром она прилетит.

— И она попытается захватить власть?

— Целиком, — ответил Сейвин таким тоном, который отметал все сомнения, могущие возникнуть на этот счет. 

— Но у вас имеются определенные права, как у единственного сына.

Сейвин устало пояснил:

— Одна из причин, побудивших меня приехать к вам, несмотря на траур, — это невозможность откладывать решительные действия, мистер Мейсон. Элен Воткинс женщина решительная, алчная, враг беспощадный и не слишком разборчивый в средствах.

— Понятно.

— У нее есть сын от первого брака, Стивен Воткинс, — продолжал Сейвин. — Постоянно улыбающийся, приветливый, услужливый. Он из тех, кого называют маменькиными сынками. Типичный хитрец, характер ужа и беспринципность уличной девки. Последнее время он жил на восточном побережье. Сейчас Стивен сел на самолет из Нью-Йорка и летит в Центральную Америку, где встретится с матерью и уже вместе с ней прилетит сюда завтра.

— Сколько ему лет?

— Двадцать шесть. Мамаша ухитрилась протащить его через колледж. Но он смотрит на образование как на волшебное слово, которое даст ему возможность прошагать по жизни, не работая. Ну, а когда его маменька вышла замуж за моего отца, он стал получать огромные суммы, считая это само собой разумеющимся. Он относится с презрением к тем, кто не может похвастаться большими доходами, называет их не иначе как «быдло».

— Скажите, лично вы подозреваете кого-нибудь?

— Нет. Если бы у меня и возникли подозрения, я бы постарался их сразу же проверить. Мне нужны очевидные доказательства, мистер Мейсон. Я хочу, чтобы все было по закону.

— Были ли у вашего отца враги?

— Нет, если не… Я вас расскажу кое-что, что, возможно, будет вам полезно, мистер Мейсон. Про один факт полиции известно, про второй нет.

— Что это за факты? — насторожился Мейсон.

— В газетах об этом не писали, но в домике обнаружили несколько предметов женского туалета весьма интимного свойства. Я думаю, что их там специально оставил убийца, чтобы скомпрометировать отца и настроить против него общественное мнение и, наоборот, вызвать симпатию к вдове.

— Что еще? — спросил Мейсон. — Вы упомянули, что второй факт полиции не известен?

— Возможно, это очень важный момент, мистер Мейсон. Полиция не обратила на это внимания, но в газетах сообщалось о том, что отец был нежно привязан к попугаю? — Казанову отцу подарил года три назад мой дядя, страстный любитель попугаев, и отец тоже вскоре души не чаял в птице. Он его всюду возил с собой… Но попугай, который был в домике, вовсе не Казанова, это другой попугай.

— Вы уверены? — спросил Мейсон.

— Абсолютно.

— Откуда вы знаете?

— Этот попугай неприхотлив в еде. А Казанова был гурманом, ел специальную пищу.

— Возможно, дело в, перемене обстановки. Ведь попугаи иногда…

— Простите, мистер Мейсон, я еще не все рассказал. У Казановы на правой лапе не хватало одного когтя. У этой птицы все лапы целые.

Мейсон понял, что Чарльз Сейвин говорит правду.

— Вы хотите сказать, что кто-то подменил попугая?

— Более того, я думаю, попугай играет гораздо большую роль, чем это кажется с первого взгляда. Не сомневаюсь, что в момент убийства в домике с отцом находился Казанова. Возможно, хоть это и покажется вам нелепым, он каким-то образом мог об этом если не рассказать, то как-то высказать свое отношение… вот его и заменили другой птицей.

— Убийце было бы гораздо проще убить попугая.

— Я это понимаю. И, возможно, не прав. Но никакого другого объяснения этому факту я не смог найти.

— Почему вы не сказали полиции про попугая?

Сейвин покачал головой. Он уже не пытался скрыть усталость.

— Я не особенно верю, что полиция найдет убийцу отца. Мне кажется, им просто не по зубам такое сложное преступление. Не сомневаюсь, вы обнаружите какие-нибудь новые факты, если внимательно ознакомитесь со всеми деталями убийства. Я рассказал полиции только то, что посчитал необходимым, не делясь своими соображениями и наблюдениями. Сообщая вам об этом, я надеюсь, вы не пойдете с ними в полицию. Пусть они работают самостоятельно. — Поднявшись и взяв шляпу, Сейвин дал понять, что разговор окончен. — Большое вам спасибо, мистер Мейсон. Теперь мне как-то свободнее дышится, зная, что вы выслушали меня и взялись за дело.