Меня зовут Фарпетрон, по крайней мере под таким именем меня знали на Посейдоне. Но даже я, последний и самый способный ученик мудрого Авикта, не имею представления, кем стану до наступления завтрашнего дня. И поэтому я торопливо пишу этот рассказ при свете тусклых серебряных ламп в мраморном дворце моего учителя, что стоит у шумного моря, нанося письмена магическими чернилами на бесценной древней коже дракона. Закончив, я вложу листки в цилиндр из желтой меди, запечатаю его и выкину из высокого окна в море, если только тот, в кого я превращусь, случайно не уничтожит рукопись. Может быть, моряки из Лефары, идя в Умб и Пнеор на высоких триремах, найдут сосуд, а может, его выловят рыбаки своими сетями. Тогда, прочитав мой рассказ, люди узнают правду и примут меры предосторожности, чтобы ни один человек не ступил на порог дома Авикта, ставшего пристанищем демонов.

В течение шести лет я жил вместе с престарелым учителем, забыв об удовольствиях молодости и полностью посвятив себя изучению магии. Проникнув намного глубже, чем кто-либо до нас, в запретные знания, мы вызывали обитателей страшных бездн космоса. Никто из людей не отваживался беспокоить нас среди пустынных, обдуваемых ветром скал, зато немало безымянных посетителей приходили к нам из отдаленных закоулков времени и пространства.

Мы жили в неприступном дворце, белом, словно мраморная гробница. Далеко внизу северное море то неутомимо ревело, пытаясь взобраться на голые черные скалы, то, отступая, шептало, будто армия поверженных демонов. Как пустая могила, дом всегда был полон печальными отзвуками несмолкаемого прибоя. Неутомимые ветра, носясь вокруг высоких башен, завывали в мрачном гневе, не в силах повергнуть каменных гигантов. Со стороны моря дворец словно вырастал из отвесной скалы, с других трех его окружали узкие уступы, поросшие искривленными карликовыми кедрами, гнущимися под порывами ветра. Огромные мраморные чудовища охраняли главный вход, и мраморные кариатиды, обратив лица к прибою, поддерживали портики. По всему дворцу, в покоях и коридорах стояли огромные статуи и мумии. Но, кроме них и призраков, призываемых нами из бездны, никого не было рядом с нами. Хотя ожившие мертвецы и привидения служили нам, выполняя все необходимое для наших повседневных нужд.

Не без страха (ведь человек смертен) я, новичок, впервые увидел ужасные лики тех, кто подчинялся Авикту. С содроганием я смотрел на уродливых черных неземных тварей, появившихся из клубов дыма от жаровен, не в силах сдержать вскрик ужаса при виде серых чудовищ, огромных, бесформенных, толпившихся в немой угрозе за семицветным кругом, в центре которого мы стояли. Не без отвращения я пил вино, которое мне наливали трупы, и ел хлеб, испеченный призраками. Но привычка притупила удивление перед чуждым и неведомым, уничтожила страх, и через некоторое время я вполне уверился, что Авикт, знаток всех магических формул и заклинаний, обладает непогрешимым могуществом и может прогнать любую из призываемых им тварей.

И для самого Авикта – и для меня – лучше было бы, если бы он ограничился магическим знанием, сохраненным чародеями Атлантиды, Тула или Му. Ведь руны в книгах Тула, написанные кровью дракона на страницах из слоновой кости, позволяли призывать демонов с пятой и седьмой планет, если произнести их вслух в час, когда те появлялись на небосклоне, а чародеи Му оставили запись о ритуале, позволявшем открыть двери далекого будущего. И наши предки, атланты, знали дорогу между атомами и путь к звездам. Но Авикт жаждал более темного знания, большей власти… И на третьем году моего ученичества в его руки попала блестящая, как зеркало, табличка, оставленная вымершим народом змеелюдей.

В определенные часы, когда море уходило от крутых утесов, мы имели обыкновение, спустившись по потайным ступеням, бродить по полукруглой полосе берега за скалистым выступом, на вершине которого стоял дом Авикта. Там, на сером мокром песке, обнаженном отливом, море оставляло поднятые ураганами из его безмолвных глубин странные дары чужих берегов. Мы находили там пурпурные и кроваво-красные завитки огромных раковин, грубые обломки серой амбры и белые веточки вечно цветущих кораллов, а однажды даже натолкнулись на варварскую статую из позеленевшей меди, украшавшую некогда нос галеры с далеких северных островов…

Бушевавший накануне сильный шторм, всколыхнул, должно быть, море до самых глубин. Но к утру буря стихла, и в тот роковой для нас день безоблачное небо мирно голубело над нами и дьявольские ветра на время оставили в покое черные скалы и глубокие ущелья. Море тихо шелестело, словно шелковые платья бегущих по песку девушек. Когда волны отступили, мы заметили в клубке красно-коричневых водорослей ослепительно сверкающий предмет.

Подбежав, я вытащил его из водорослей и отнес Авикту.

Это была табличка из какого-то неизвестного нам металла, похожего на нержавеющее железо, но более тяжелого. Она имела форму треугольника, в основании размером чуть шире человеческого сердца. С одной стороны она была совершенно гладкая, как зеркало, с другой табличка была покрыта рядами непонятных знаков, глубоко выгравированных в металле, словно под действием едкой кислоты. И эти знаки не походили ни на иероглифы, ни на буквы какого-либо известного мне или учителю языка.

Мы не имели представления о происхождении и возрасте этой таблички. Наша эрудиция в этом случае потерпела поражение. В течение многих дней мы изучали знаки и не могли прийти к единому мнению об их значении. Ночь за ночью, в высоком покое, закрытом от неутомимых ветров, мы размышляли при свете серебряных светильников над ослепительно сверкавшим треугольником. Авикт предполагал, что в непонятных изогнутых знаках скрыто редкой ценности знание, какая-то тайна неземной или древней магии. И поскольку наши изыскания не увенчались успехом, он обратился к колдовству и некромантии. Но поначалу, из всех дьяволов и духов, которые отвечали на наши вопросы, ни один не смог поведать ничего, касающегося таблички. Любой другой отчаялся бы, но не Авикт… лучше бы он не упорствовал в расшифровке этой надписи.

Проходили месяцы и годы, море медленно грохотало у темных утесов, и ветра безудержно завывали среди белых башен. А мы все продолжали наши исследования и все дальше заходили в беспросветное царство космоса и духа, пытаясь раскрыть, возможно, самую глубокую из множества тайн вселенной. И Авикт продолжал размышлять о непонятном даре моря или спрашивал вызываемых духов о значении тайных надписей.

Наконец, использовав случайную формулу в очередном эксперименте, он вызвал смутный, едва различимый дух чародея из доисторических времен. И призрак свистящим шепотом странной, давно забытой речи поведал нам, что письмена на табличке принадлежат языку змеелюдей, чей первобытный континент погрузился в морскую пучину за много эпох до того, как Гипербо-рея поднялась из ее глубин. Но призрак ничего не смог рассказать нам о значении знаков, потому что даже в его время о змеелюдях повествовали лишь сомнительные легенды, а их глубокое знание и колдовство были навсегда утрачены.

И действительно, в книгах Авикта не оказалось ни одного заклинания, которым он мог бы вызвать забытых змеелюдей из их таинственной эпохи. Но он нашел одно древнее лемурийское заклятие, темное и неопределенное, с помощью которого тень мертвеца можно было бы послать в эпоху, предшествующую времени его жизни, а потом призвать обратно. Поскольку тень бестелесна, она не пострадает от перемещения во времени и запомнит все, что прикажет узнать пославший ее чародей.

Итак, снова призвав дух доисторического чародея, чье имя было Ибит, Авикт изготовил необычную смесь из нескольких древних смол и горючей ископаемой древесины. И мы, воскурив в жаровне эту смоляную смесь, произнесли поочередно слова заклинания и послали смутный призрак в далекую эпоху змеелюдей.

Когда прошло время, которое учитель счел достаточным, мы совершили необычный ритуал, произнеся магическую формулу, чтобы вернуть Ибита. Ритуал удался, и Ибит снова предстал перед нами, словно колеблющаяся, вот-вот готовая исчезнуть струйка пара. Тихо, словно последнее эхо канувших в вечность воспоминаний, призрак назвал нам ключ к разгадке таинственных знаков, который ему удалось узнать в далеком, предшествующем появлению человека прошлом. И после этого мы позволили Ибиту вернуться в сон и забвение.

Затем, зная смысл знаков, мы прочитали надписи на табличке и записали их буквами нашего алфавита, хотя и не без труда, так как звучание змеиной речи, значения слов и построение предложений отличались от любого человеческого языка. Полностью расшифровав надпись, мы поняли, что она содержала заклинание, которым, без сомнения, пользовались чародеи змеелюдей для воскрешения какого-то древнего духа. Но объект заклинания не назывался, и не было никакого указания на природу или сущность того, кто должен был явиться на зов заклятия. И, более того, там не было соответствующего ритуала или формулы для его изгнания.

Велико же было ликование Авикта, считавшего, что мы овладели знанием, находившимся вне пределов человеческой памяти. И несмотря на мои уговоры, учитель решил использовать заклинание змеелюдей. Он доказывал, что наше открытие не случайно, что оно пророчески предопределено с самого начала. Казалось, его ничуть не тревожила угроза, которую может принести нам это колдовство, происхождение и свойства которого были совсем непонятны.

– За все время, что я занимаюсь магией, не было ни одного призрака, духа, демона или мертвеца, которые не подчинились бы моей воле и не исчезли по моему желанию, – хвастливо объявил мне Авикт. – Поэтому я уверен, что и дух или сила, вызываемые этим заклинанием, подчинятся мне так же, как и все прочие.

Итак, видя его упорство и зная его могущество, я согласился помогать Авикту в этом эксперименте, хотя и не без опаски. И вот в особый час и при особом расположении звезд, мы собрали в комнате для заклинаний эквиваленты различных редких материалов, которые, как было указано в табличке, требовались для ритуала.

О многом, что мы делали, лучше умолчать; не стоит здесь упоминать и те вещества, которые мы использовали. Я не буду воспроизводить здесь пронзительно выкрикиваемые или произносимые свистящим шепотом слова языка змеелюдей, что составляло основную часть церемонии. Под конец мы положили треугольник на мраморный пол в лужу свежей птичьей крови. Авикт встал у одного угла, а я у другого; у третьего мы поместили высокую темно-коричневую мумию воина-атланта по имени Огос. Встав так, мы с Авиктом держали в ладонях, как в плошках, горящие свечи из жира-мертвецов. В вытянутых руках, в сложенных ладонях мумии Огоса, как в мелком кадиле, горели тальк и асбест, пылая удивительным огнем, коего мы одни знали секрет. Посредине комнаты мы начертили на полу эллипс и воспроизвели вокруг него непрерывной линией двенадцать непроизносимых знаков Умара, за которые могли бы отступить, если посетитель окажется враждебным или возмущенным. Мы ждали, когда звезды займут положение, предписанное в табличке. Затем, когда свечи протекли у нас между опаленных пальцев, а смесь из талька и асбеста полностью прогорела в ладонях мумии, Авикт произнес единственное слово, значение которого нам было неизвестно. И Огос, оживленный при помощи колдовства и подчинявшийся нашей воле, повторил его голосом, прогремевшим, как замогильное эхо, а затем и я, в свою очередь, также его повторил таинственное звукосочетание.

Прежде чем начать ритуал, мы растворили маленькое окно в комнате для заклинаний, выходящее на море, и оставили открытой высокую дверь в коридор, ведущий к берегу, чтобы тому, кто придет к нам, не пришлось требовать пространства для входа. Пока шел ритуал, море оставалось тихим и безветренным. Казалось, все замерло в ожидании безымянного посетителя. Однако, после того как Огос, а затем и я, повторили последнее слово, мы напрасно ждали какого-нибудь видимого сигнала или знака. В комнате, где слабо горели лампы, не появилось никакой другой тени, кроме наших с Авиктом, Огоса и длинных теней от больших мраморных статуй, стоящих вдоль стен. И в магическом зеркале, хитроумно расположенном так, чтобы отражать невидимое для нас, мы не заметили и следа какого-нибудь силуэта.

И вот, по истечении определенного времени, Авикт с явным разочарованием признал, что заклинание не сработало. Мы спросили Огоса, не ощущает ли он присутствия в комнате какого-нибудь духа или призрака, ведь мертвецам присуще то, что недоступно живым. Но мумия ответила, что в комнате никого нет.

– Дальнейшее ожидание бесполезно, – произнес Авикт. – Несомненно, мы или неправильно поняли смысл написанного, или плохо подобрали материалы для заклинания, или ошиблись в толковании слов. А может быть, прошло так много эпох, что тварь, которая должна была ответить, перестала существовать или изменила свои свойства, так что заклинание перестало действовать.

Я с готовностью согласился, надеясь, что на том дело и кончится. И впоследствии мы возобновили наши обычные занятия, стараясь не напоминать друг другу ни о странной табличке, ни о бесполезной формуле.

Наши дни потекли, как прежде. И море попрежнему плескалось и катило свои пенные волны на берег, и ветер яростно завывал и бросался на темные кедры, которые гнулись под его порывами, будто ведьмы от дыхания дьявола Таруна. И я почти забыл в чудесах новых исследований и колдовства о нашем не сработавшем заклинании и считал, что Авикт забыл о нем тоже.

Мы не ощущали никаких изменений, и ничто не беспокоило нас, по-прежнему уверенных в нашей мудрости, силе и спокойствии, превосходящих, как мы полагали, верховную власть королей. Читая на небе звезды и составляя гороскопы, мы не находили в расположении звезд предвестия чего-то дурного. И никакой тени бедствия не предсказала нам ни геомантия, ни другие способы гадания, к которым мы прибегали. И все духи, которых мы вызывали, включая самых ужасных и отвратительных, полностью нам подчинялись.

Однажды ясным летним днем мы с учителем в лазурно-пурпурных одеждах прогуливались, по нашему обыкновению, вдоль мраморной террасы за домом. Когда мы остановились в пересечении теней от качавшихся деревьев, я увидел на мраморе между голубыми тенями Авикта и своей собственной какой-то контур, который не мог отбрасывать ни один из кедров. Я очень удивился, но ничего не сказал Авикту, продолжая тайком рассматривать непонятную тень.

Я видел, что она следует почти вплотную к тени учителя, держась все же на определенном расстоянии. И колебалась она не от ветра, а двигалась непрерывным потоком, словно какая-то тяжелая, вязкая, гнойная жидкость. И цвет ее был не синий, не пурпурный и не черный, а какого-то другого, непривычного для глаза человека оттенка, более темного, чем гниющая плоть. И форма ее была уродливой. Казалось, что тот, кто ее отбрасывал, имеет длинное волнообразное тело и ползет, низко пригнув голову.

Авикт не замечал тени, а я все еще боялся сказать ему о ней, считая, что учителю будет неприятно узнать, что нас сопровождают. И я подошел ближе к нему, чтобы определить прикосновением или другим восприятием невидимое существо, которое отбрасывало эту тень. Но ни со стороны солнца, ни против солнца я ничего не обнаружил, и ни под каким другим углом ничего не ощутил, хотя приближался вплотную, зная, что некоторые создания могут отбрасывать тень в любом направлении.

После прогулки в обычный час мы вернулись в дом. Когда мы поднимались по изогнутой лестнице и проходили через главный вход, охраняемый мраморными чудовищами, я заметил, что странная тень по-прежнему ползет за тенью Авикта, падая на ступени и двигаясь явно отдельно и на определенном расстоянии от длинных теней, отбрасываемых чудовищами. И в темных коридорах, где тени никогда не бывало, я со страхом и отвращением обнаружил искривленное пятно ядовитого оттенка, которое следовало за Авиктом, как будто вместо его собственной тени. Весь день, куда бы мы ни шли, тварь преследовала моего учителя. Она была возле него неотступно и в столовой, где нас обслуживали призраки, и в библиотеке, где мумии стояли вдоль стен, как стражи; она следовала за ним всюду, как проказа за прокаженным. А учитель все еще ничего не замечал, и я все еще боялся сказать ему, надеясь, что пришелец исчезнет в свое время, как будто его и вовсе не было.

Но в полночь, когда мы сидели вместе под светом серебряных ламп, разбирая написанные кровью дракона руны Гипербореи, я увидел, что тень подкралась совсем близко к тени Авикта, вытянувшись на стене позади его стула. Тварь походила на разлившуюся могильную слизь, отвратительную мерзость из черного лепрозория ада. Я не мог этого больше вынести и, вскрикнув от ужаса, сообщил учителю о ее присутствии.

Обнаружив тень, Авикт начал пристально ее рассматривать. И на его изборожденном морщинами лице не было ни тени страха, ни трепета, ни отвращения. Наконец он сказал мне:

– Эта тварь является тайной, неподвластной моему знанию. Никогда за все время, что я занимаюсь моим искусством, ни одна тень не приближалась ко мне незваной. И поскольку все остальные наши заклинания нашли ответ, я прихожу к выводу, что эта тень – истинная реальность, или тень, или знак реальности – явилась в ответ на формулу змеелюдей, которую мы посчитали недейственной и бесполезной. Я думаю, нам нужно сейчас же отправиться в комнату заклинаний и опросить тень всеми доступными нам средствами.

Так мы и сделали. Когда, приготовив все для ритуала, мы уже намеревались задать вопрос, неизвестная тень подобралась еще ближе к тени Авикта, так что расстояние между ними стало не больше толщины жезла некроманта.

Тогда всеми возможными способами мы стали спрашивать тень, произнося вопрос сами и через оживленных нами мумий и статуй. Но ответа не последовало. И призвав кое-кого из дьяволов и фантомов, наших приспешников, мы задали вопрос через них, но безрезультатно. Пока мы совершали ритуал, наши зеркала не обнаружили никого, кто мог бы отбрасывать тень. И никто, к кому мы обратились, не смог определить присутствие в комнате духа или призрака. Авикт забеспокоился. Начертав на полу кровью и пеплом эллипс Умара, в который ни один демон, ни один дух не могли вторгнуться, он встал в его центр. Но чужая тень последовала за его тенью даже внутрь эллипса, словно текучее пятно жидкой разложившейся массы, и расстояние между ними стало не шире толщины пера чародея.

Ужас проложил на лице Авикта новые морщины, на лбу у него выступили бусины смертельного пота, ибо он знал – и даже мне это стало понятно, – что преследующая его тварь находится вне законов известной магии. И предчувствуя страшное бедствие, учитель вскричал дрогнувшим голосом:

– Я ничего не знаю ни об этой твари, ни о ее намерениях по отношению ко мне. Я не обладаю силой, способной ее остановить или изгнать. Оставь меня сейчас же, ибо я не хочу, чтобы кто-то стал свидетелем моего поражения и несчастья, которое может произойти из-за моего бессилия. Уходи, чтобы также не стать добычей тени…

Хотя ужас потряс меня до глубины души, я не желал покидать Авикта. Но у меня давно вошло в привычку всегда и во всем подчиняться его воле. Кроме того, я знал, что тем более окажусь бессилен против этой твари, раз уж сам Авикт не в состоянии ничего сделать.

Итак, попрощавшись с ним, я вышел на подгибающихся от страха ногах из комнаты. Оглянувшись через плечо, я увидел, как чужая тень растеклась по полу, будто скверное пятно, и коснулась тени Авикта. В этот момент учитель громко вскрикнул, как в кошмаре. Его лицо исказилось и конвульсивно задергалось, как у сумасшедшего, который безуспешно борется с невидимым инку-бом. Я отвернулся и бросился бежать вдоль темного коридора, ведущего к выходу на террасу.

Красная зловещая луна нависла над скалами, и тени кедров удлинились в ее свете, колеблясь, как раздуваемый ветром плащ чародея. Наклонясь навстречу ветру, я бежал по террасе к лестнице, ведущей к отвесному спуску в скалы за дворцом Авикта. Подгоняемый страхом, я несся во весь дух и почти добежал до конца террасы, но не смог поставить ногу на верхнюю ступеньку лестницы – с каждым шагом мрамор растекался подо мной, исчезая, словно бледный горизонт перед охотником. И хотя я бежал без остановки, мне никак не удавалось достичь конца террасы.

Наконец я остановился. Мне стало ясно, что дом Авикта окружен неведомым колдовством, которое препятствует любому, кто в нем находиться, покинуть его пределы. Итак, убедившись, что все мои попытки добраться до лестницы бесполезны, я вернулся к дому. И поднимаясь по белым ступеням, освещенным лунным светом, вдруг увидел, что меня кто-то поджидает в дверях главного входа. Я узнал Авикта по его лазурно-пурпурной накидке. Но теперь в лице его мало что осталось человеческого. Оно стало отвратительной смесью человеческих черт и уродливого облика твари, подобно которой не знала земля. Преображение было ужаснее, чем смерть или гниение; лицо моего учителя уже приобрело оттенок разложившейся плоти, и очертания фигуры чем-то напоминали пригнувшийся контур тени. Руки, уродливые и вытянутые, не могли принадлежать ни одному земному существу и тело под накидкой удлинялось с тошнотворной волнообразной гибкостью. В лунном свете казалось, что его лицо и пальцы разлагаются. И неотступно следующая, как вязкое текучее пятно, тень вытравила и исказила настоящую тень Авикта, заняв ее место.

Крик застрял у меня в горле; ужас лишил меня дара речи. А тварь, ставшая Авиктом, молча манила меня. Но не слова не соскользнуло с ее гниющих губ. И глаза, превратившиеся в медленно текущую из глазниц мерзость, уставились прямо на меня. Бывший учитель крепко взял меня за плечо мягкими гниющими пальцами и повел по коридору в комнату для заклинаний, где находилась мумия Огоса. И я, чуть не падая в обморок от отвращения, подчинился.

В свете ламп, все еще горевших бледным светом, я увидел мумий, стоявших вдоль стен в своем безжизненном покое и отбрасывающих длинные тени, каждая на предназначенном ей месте. Но рядом с огромной длинной тенью Огоса на стене колебалась другая тень, схожая во всем с дьявольской тварью, которая следовала за учителем и сейчас вселилась в него. Я вспомнил, что Огос тоже совершил свою часть ритуала и повторил неизвестное слово вслед за Авиктом. Теперь эта ужасная тварь пришла за ним. И она сольется с мертвым так же, как с живым, ведь существо, которое мы так самонадеянно вызвали из небытия, могло явить свою сущность смертному только таким способом. Мы вызвали его из безмерной глубины времени и пространства, невежественно воспользовавшись страшной формулой, и тварь явилась в выбранный ею час, чтобы запечатлеться в самой отвратительной мерзости на том, кто ее призвал.

С тех пор прошла ночь, и близится к концу второй день. Они текли медленно, полные ужаса… Я видел слияние тени с телом и тенью Авикта… я видел также медленное вторжение другой тени, сливающейся с длинной тенью и сухим темно-коричневым телом Огоса, и превращение его в такую же тварь, в какую преобразился Авикт. И я слышал крик мумии, как будто живой человек вскрикнул от боли и страха, когда в муках второго разложения он превратился в бесцветную тень. После этого наступила тишина.

Казалось, под ее покровом ко мне приближается еще одна тварь. Я не знаю ни ее мыслей, ни ее намерений… Я и в самом деле не знаю, пришла ли эта тварь одна или их несколько, останется ли ее реальное воплощение с теми, кто вызывал ее первыми, или распространится на других…

Но все это и многое другое мне еще предстоит узнать. Сейчас за мной следует тень, подкрадываясь все ближе. Воздух застыл и оцепенел от страха неизвестности, и огромные мраморные статуи как будто трясутся от страха. Но ужасная тварь, вселившаяся в Авикта, и другая, слившаяся с Огосом, не трепещут. Они смотрят на меня из провалов гниющих глазниц, словно ожидая, когда я стану таким же, как они. И молчание их вселяет больший ужас, чем если бы они сдирали с меня кожу. Над морем в вое ветра слышатся чуждые голоса, какое-то непонятное злобное завывание, и стены дворца дрожат, как тонкая вуаль от смрадного дыхания далекой бездны.

Зная, что времени у меня мало, я бросился в библиотеку и записал все, что с нами произошло. Затем взял блестящую треугольную пластину, которую мы так и не сумели расшифровать, и швырнул ее из окна в море, в надежде, что никто больше ее не найдет. И сейчас я должен сделать последнее: запечатать эти записи в цилиндр из желтой меди и бросить его в морские волны. Ведь расстояние между моей тенью и тенью ужасной твари быстро уменьшается… сейчас оно не шире толщины пера.