"Это потому, что то, что ты делаешь, того стоит," - сказала она ему. "И раз уж мы пинаем себя, мне, наверное, самой следовало быть немного осторожнее."

"Что ж," - сказал он мрачно, "я думаю, что могу заверить тебя, что Рабсила никогда больше не приблизится к тебе, Алли."

В его глазах было что-то твердое, пугающее, и Аллисон почувствовала, как ее брови вопросительно поднялись. Он увидел это и хрипло засмеялся.

"Мы получили одного из них живым - нашли его связанным в хозяйственном сарае - и мы... говорили с ним довольно долго. И из того, что у нас есть, мы знаем, кто планировал и санкционировал всю операцию. Человек, который это спланировал, уже мертв; в течение следующих нескольких T-месяцев люди - несколько человек - которые санкционировали это, также умрут. По крайней мере в двух случаях потребуется операция на самой Мезе, поэтому мы, вероятно, начнем с нее - сначала уберем самые сложные цели, а остальные доберем позже. Но поверь мне, Алли. Рабсила получит наше громкое и ясное послание."

"Я не хочу, чтобы кто-то рисковал," - начала она, думая об огромных опасностях проведения любой операции на Мезе, чьи службы безопасности были одними из самых эффективных - и жестоких - в исследованной галактике. То, что с ней случилось, уже было достаточно плохо; если бы мужчины и женщины из КБР, "мстящие за нее", были убиты, было бы еще хуже.

"Неважно, чего ты хочешь, Алли." Аллисон посмотрела в глаза Жаку и поняла, что этот спокойный твердый голос принадлежал не ее брату, а капитану Бентон-Рамиресу-и-Чоу из Корпуса Биологической Разведки. "Дело не в том, чтобы расплатиться за то, что они с тобой сделали. О, частично это так, не думай ни минуты, что это не так! Но все это началось, когда они попытались убить Орель Фэйрмон-Сольбаккен на Старой Земле. Наша реакция была чисто оборонительной, но они пошли дальше, преследуя Корпус прямо здесь, на Беовульфе, и сделали это таким образом, чтобы гарантированно подчеркнуть тот факт, что они пошли дальше. Нам это не нравится, и мы дадим им понять, что это была действительно очень плохая идея. Идея, которая убивает тех, кто ее одобряет, независимо от того, сколько времени на это потребуется или насколько сложно это реализовать."

"Ты действительно ожидаешь, что это их остановит?" Это звучало скептически, и она знала это, но он только показал зубы в тонкой, холодной улыбке.

"Рабсила не Баллрум, Элли. Они не мотивированы системой убеждений или необходимостью освободить жертв генетического рабства. Они не думают таким образом, потому что делают это только ради денег. Им явно наплевать, сколько людей они убивают, калечат или пытают - так, как тебя - в процессе, потому что люди для них не люди; это всего лишь то, что нужно использовать. Только одноразовые, заменяемые, неважные предметы где-нибудь в электронной таблице. Но они думают о том, что делать другим людям. Они думают, что их богатство, власть и системы безопасности Мезы защитят их от людей, которые могут подумать о том, чтобы сделать с ними то же самое. Конечно, нам придется держать все в тайне - если остальная часть Беовульфа узнает об этом, они, вероятно, потребуют тотального военного удара по Мезе, и ты можешь представить, как остальная Лига к этому отнесется! Но Рабсила знает об этом, и они прекрасно поймут наш ответ. Они считают себя "бизнесменами", Алли, и когда они узнают стоимость "ведения бизнеса" здесь, на Беовульфе, или против таких людей, как Фэйрмон-Сольбаккен, или, да, таких, как ты, они решат, что это слишком дорого."

Аллисон посмотрела на него, почувствовала жесткое железо в его голосе и увидела кремень в его глазах. Возможно, он был прав. Во всяком случае она надеялась на это, и почувствовала отражение того же кремня, того же железа глубоко в своей душе. Она всегда ненавидела и презирала генетическое рабство. Теперь это было личное. Теперь она, по крайней мере, ощутила на себе вкус того, что миллионы и миллионы генетических рабов пережили на протяжении веков, и она поняла правду об их существовании так, как никакой бескровный интеллектуальный анализ никогда не смог бы показать ей.

Жак долго, неподвижно смотрел на нее. Затем он встряхнулся и улыбнулся.

"Ну, хватит мрака и уныния, Алли! Жди здесь. Я вернусь через секунду."

Ждать здесь? - подумала она, когда он встал со стула и исчез, закрыв за собой дверь больничной палаты. Она посмотрела на тонкую больничную рубашку - казалось, некоторые вещи никогда не меняются - и покачала головой. Что он думает, куда я пойду? По крайней мере, пока они не принесут мне одежду! Кроме того, мы с ним слишком хорошо знаем врачей, чтобы думать, что меня отпустят только потому, что я чувствую себя хорошо. Они собираются проводить неврологические тесты и психологические обследования в течение нескольких дней, прежде чем кто-то захочет подписать...

Дверь снова открылась, и ее мысли прервались, когда очень высокий мужчина последовал за Жаком в комнату. Ее глаза расширились, и она поняла, что он все время находился по ту сторону двери. Что она знала, что он был там, даже когда говорила со своим братом, и что она не осознавала, что знала это только потому, что это было так естественно, так неизбежно, что он должен был быть рядом. Она бы сразу узнала его отсутствие; его присутствие было похоже на биение ее собственного сердца, настолько важное, настолько необходимое для ее собственной цельности, что привлекало ее внимание только тогда, когда его не было.

Она поняла, что все это было именно так. Эта... незавершенность. Ощущение, что все как-то не в равновесии. Потому что он был слишком далеко. Или, может быть, потому, что никто из нас не знал, что будет, что происходит.

Отдаленная часть ее мозга говорила ей, что она все еще не понимает, что происходит и почему, но это не имело значения. Это не было чем-то, что нужно было понимать; это было просто то, что было, и она почувствовала, как ее лицо расцветает в широкой улыбке, когда это осознание пронеслось через них обоих.

"Я полагаю, что вы двое не были официально представлены," - сказал Жак. "Алли, позволь тебе представить лейтенанта Карла Альфреда Харрингтона, Королевский флот Мантикоры. Лейтенант Харрингтон, позвольте представить мою сестру, Аллисон Кармену Елену Инес Регину Бентон-Рамирес-и-Чоу."

Он дьявольски улыбнулся, когда Аллисон бросила смертоносный взгляд в его сторону, но улыбка быстро смягчилась, и он протянул руку, чтобы положить ее на плечо высокого сфинксианина.

"Я не притворяюсь, что понимаю все, что мне сказал Альфред, Алли. Мне и не нужно. Я знаю, что он сделал. Для меня этого более чем достаточно, и я знаю, что никогда не смогу отплатить ему за сделанное."

Он на мгновение посмотрел ей в глаза, а затем вышел из комнаты, закрыв за собой дверь еще раз.

"Доброе утро, лейтенант Харрингтон," - сказала она тихо, протягивая ему руку - и сердце. "Спасибо вам за мою жизнь."

Он взял ее руку в свою, как будто это была самая драгоценная вещь во всей вселенной, и сел в кресло рядом с кроватью. Его глаза были темными, изучая ее лицо с почти пугающей интенсивностью, как будто он должен был подтвердить, что она действительно была там. Что она действительно выжила. Она вздрогнула, когда почувствовала обжигающую силу и потребность, стоящую за этим вниманием. Это была самая сильная эмоция, которую она когда-либо испытывала... и было что-то еще. При других обстоятельствах, в другое время или в другом месте, или от другого человека, этот... голод по ней напугал бы ее железным привкусом его настойчивости. Его навязчивости.

Но это было не другое время и не другое место, и определенно не был другой человек, и то, что напугало бы ее в других обстоятельствах, не могло напугать в этих, потому что она чувствовала ту же потребность внутри себя. Она вздрогнула не потому, что это напугало ее, а потому, что это стало настолько важным для того, кем и чем она была, и это оставляло ее в растерянности. Это было таким теплым, таким заботливым, таким нежным и в то же время так свирепо сильным. От этого ей хотелось смеяться, плакать, обнимать его и целовать его лицо. Он пел в ней, как звук огромного кристаллинового колокола, способный заставить вселенную петь, и одновременно это было самым утешительным и самым эротичным, что она когда-либо испытывала в своей жизни.

Она не знала, как долго они вдвоем просто смотрели друг на друга. Казалось, это длилось вечно, но все закончилось слишком рано, когда он глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула, все еще держа ее за руку.

"Аллисон Кармена Елена Инес Регина Бентон-Рамирес-и-Чоу," - сказал он тем глубоким голосом, который посылал легкую дрожь удовольствия в ее костях. "Простите, но мне показалось, что вас зовут Аллисон Чоу. Было бы намного проще, если бы я знал, что вы Бентон-Рамирес-и-Чоу, когда все это началось. Я мог бы вызвать весь мир, чтобы вытащить кого-нибудь из вашей семьи из беды! По крайней мере, я знал, как позвонить вашему брату."

"Да, это мое полное имя, Карл," - сказала она немного угрожающим тоном. "Это также то, убегая от чего я провела большую часть своей жизни," - добавила она более мягким голосом, признавая то, в чем она призналась бы очень немногим.

"Почему?" - просто спросил он.

"Прежде всего потому, что они навешали на меня все эти имена. Потому что я хочу быть собой, а не просто еще одной Бентон-Рамирес-и-Чоу, похороненной под тоннами семейной истории и традиций. Никто на Беовульфе не заставит меня делать то, чего я не хочу... хотя попытки ни на мгновение не останавливаются. Я не хочу, чтобы меня программировали заранее. Я хочу знать - знать, Альфред, - что решения, которые я принимаю, - это мои решения. И я не хочу быть кем-то вроде... члена медицинской королевской семьи. Я хочу быть просто Аллисон."

"Я не такая, как Жак. Ему никогда не приходило в голову оправдывать ожидания людей от нашей семьи. Поверьте мне, есть множество людей, которые разочаровались в нем, которые свысока смотрели на него, когда он отказался идти в медицину и согласился быть малоизвестным, довольно молодым военным офицером - и те, кто, кажется, не принимает его обязанности всерьез, если на то пошло. Но это потому, что они на самом деле его не знают. Они не знают, что он на самом деле сделал со своей жизнью, что он еще планирует с ней делать, и то, что так много людей недооценивают его и относятся к нему легкомысленно, является частью того, что позволяет ему так хорошо это делать. Но я этого не хочу. Я хочу то, чего, я уверена, хотел первый Бентон, и первый Рамирес, и первый Чоу, которые занялись медициной. Я просто хочу быть врачом, Альфред. Это все. Просто быть врачом, который делает то, что должен делать врач, по одному пациенту за раз, потому что это наполняет его радостью, и он знает, что это то, что он выбрал, а не то, что все от него ожидали."

Она остановилась, внезапно и остро осознавая, что никогда еще никому не говорила об этом так ясно.

В том числе и себе, с удивлением подумала она. Я никогда раньше не находила для этого слов. Может быть, потому, что я никогда не смотрела на это так ясно, пока мне не пришлось объяснять это ему. И я действительно должна объяснить это ему, даже если мне больше никогда не придется объяснять это другому человеку. Я должна была сказать ему.

"Я могу понять это," - сказал он ей, и она поняла, что он действительно мог. Он понимал с ясностью, с которой никто не мог сравниться. Он смотрел на нее еще несколько мгновений, а затем его глаза потемнели, и он отвернулся, как если бы не мог больше встречаться с ней взглядом.

"Я могу понять это," - повторил он тихим голосом, переполненным эмоциями, которые она не могла разобрать, "потому что я тоже убегаю."

Она пристально посмотрела на него и внезапно поняла, что это была за эмоция. Это был стыд. Хуже того, это было смешано с ужасом. Это была та тьма внутри него, и она пугала его так же сильно, как нейрохлыст пугал ее, но...

"Вы не правы," - мягко сказала она ему. Он замер, а она сжала его руку. "Я знаю, чего вы боитесь, и вы не правы."

Неподвижность висела между ними несколько долгих, тихих секунд. Затем, наконец, он снова посмотрел на нее, и она почувствовала бушующую силу его эмоций.

В этот момент она поняла, что ни один из них никогда не сможет лгать другому. Что бы ни случилось с ними, в этом не могло быть никаких увиливаний, никакого обмана. Но то, что они не могли лгать, не обязательно означал, что то, во что они верили, было правдой, и она чувствовала силу его отказа. Чувствовала, что ему нужно задушить монстра, прежде чем монстр уничтожит его или, что еще хуже, людей, о которых он заботился.

"Я знаю, чего ты боишься," - повторила она и еще сильнее сжала его руку, встряхивая ее для выразительности. "Я знаю. Не знаю как, и не знаю почему, но знаю, и ты не прав."

"Нет," - наполовину прошептал он. "Ты не права. Тебя там не было. Ты не видела."

"Мне не нужно было быть там," - мягко сказала она. "Я была здесь. Я видела человека, который пришел за мной, который спас меня, и я знаю этого человека лучше, чем когда-либо знала кого-либо за всю свою жизнь. Я знаю его лучше, чем себя, потому что я вижу и чувствую его целиком и полностью. Потому что... О, у меня нет слов, Альфред, как и у тебя, но ты понимаешь, о чем я!"

"Аллисон..."

Его рука сжалась на ее руке, и она впервые почувствовала ее истинную силу в этоих тисках. Было больно, но это была приятная боль, и она не мигая смотрела ему в глаза, зная, что он собирался сказать.

"Я убивал людей," - сказал он ей, его голос дрожал, его глаза были бездонными, как межзвездное пространство. "Так много людей. Я убил очень многих. Это было... это было... Боже, я не знаю, как сказать, на что это было похоже!"