БЕЛАЯ ЛЕСТНИЦА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ, ИЗГИБАЯСЬ, ИДЕТ ВНИЗ. Туннель узкий, вызывает клаустрофобию, но воздух почему-то не застойный. Оказаться не под пеплопадом и так достаточно непривычно, но Нэссун замечает, что тут и пыли-то немного. Правда, странно? Здесь все странно.

– Почему тут нет пыли? – спрашивает по дороге Нэссун. Поначалу она разговаривает шепотом, но постепенно немного отходит. Все же это руины мертвой цивилизации, а она наслушалась много лористских баек о том, насколько опасны могут быть такие места. – Почему свет еще работает? А дверь, через которую мы вошли, она почему все еще работает?

– Понятия не имею, малышка. – Теперь Шаффа идет первым – на случай опасности. Нэссун не может видеть его лица, и ей приходится угадывать его настроение по его широким плечам. (Ее раздражает, что она делает это – постоянно наблюдает за ним, отслеживая малейшие перемены настроения или напряжение. Этому она тоже научилась от Джиджи. Она вряд ли сможет поделиться этим с Шаффой или с кем-то еще.) Она видит, что он устал, но в остальном в порядке. Возможно, доволен, что они добрались сюда. Настороже – мало ли что они могут встретить, но они оба такие. – Когда имеешь дело с руинами, иногда ответ просто «потому».

– Ты… ты что-то помнишь, Шаффа?

Пожимает плечами, но не так беззаботно, как обычно.

– Обрывками. Больше почему, чем потому.

– Тогда почему? Почему Стражи приходят сюда Зимой? Почему просто не остаются на месте и не помогают общинам, к которым присоединяются, как ты в Джекити?

Ступеньки чуть широковаты для шага Нэссун, даже хотя она держится более узкой внутренней стороны. Периодически ей приходится останавливаться и ставить обе ноги на ступеньку, чтобы отдохнуть, а затем рысцой догонять Шаффу. Он идет размеренно сам по себе, но внезапно, как раз когда она задает вопрос, они достигают лестничной площадки. К великому облегчению Нэссун, Шаффа, наконец, останавливается и показывает, что они могут сесть и отдохнуть. Она все еще в поту после бешеного прорыва сквозь травяной лес, хотя сейчас, когда она идет медленнее, пот начинает высыхать. Первый глоток воды из ее фляги сладок, пол под ногами приятно холодный, пусть и жесткий. Ее резко клонит в сон. Ну да, снаружи ночь, там, наверху, где сейчас резвятся кузнечики или цикады.

Шаффа роется в рюкзаке и протягивает ей кусок вяленого мяса. Она вздыхает и принимается за трудоемкий процесс его пережевывания. Он улыбается ее угрюмости и, наверное, чтобы утешить ее, в конце концов отвечает на ее вопрос.

– Мы уходим во время Зимы, поскольку нам нечего предложить общинам, малышка. Я не могу иметь детей, во-первых, что делает меня неидеальным для приема в общину. Сколько бы я ни помогал выживанию общины, это кратковременная польза. – Он пожимает плечами. – А без орогенов, о которых надо заботиться, с нами, Стражами, через некоторое время становится… трудно сосуществовать.

Потому что эта штука у них в голове заставляет их постоянно хотеть магии, осознает она. Орогены производят достаточно серебра, чтобы делиться, но глухачи-то – нет. Что случается, когда Страж берет серебро у глухача? Может, потому Стражи и уходят – чтобы никто и не узнал.

– Откуда ты знаешь, что у тебя не может быть детей? – пристает она. Может, это слишком личный вопрос, но он никогда не был против, чтобы она такие задавала. – Ты пробовал?

Он пьет из своей фляги. Когда он опускает ее, у него ошеломленный вид.

– Было бы точнее сказать – мне не следует их иметь, – говорит он. – Стражи имеют черты орогении.

– О. – Мать или отец Шаффы обязаны были быть орогенами! Или, может, бабка и дед? Как бы то ни было, орогения в нем проявляется не так, как в Нэссун. Его матери – она решает наобум, что это была его мать, – не нужно было натаскивать его, или учить его лгать, или ломать ему руку.

– Везунчик, – бормочет она.

Он подносит флягу к губам, когда вдруг снова застывает. Что-то скользит по его лицу. Она научилась особенно хорошо понимать это выражение его лица, несмотря на то, что оно такое редкое. Иногда он забывает вещи, которые хотел бы помнить, но прямо сейчас он вспоминает то, что хотел бы забыть.

– Не особо. – Он касается затылка. Эта яркая, въевшаяся в нервы сеть жгучего света в нем все еще активна – делает ему больно, тянет его, пытается сломать. В центре этой паутины сердечник, который кто-то вставил в него. Впервые Нэссун думает о том, как это было сделано. Она думает о длинном уродливом шраме на его затылке, из-за чего он и отращивает волосы, как думает она. Она чуть вздрагивает, думая о смысле этого шрама.

– Я не… – Нэссун пытается отвлечься от образа кричащего от боли Шаффы, которого кто-то режет. – Я не понимаю Стражей. В смысле, других. Я не… Они чудовищны.

Она даже представить себе не может, чтобы Шаффа был как они. Он некоторое время не отвечает, пока они пережевывают свою пищу. Затем тихо говорит:

– Я не помню подробностей, имен и большинства лиц. Но чувство осталось, Нэссун. Я помню, что любил тех орогенов, которым я был Стражем, – или хотя бы верил, что люблю их. Я хотел, чтобы они были в безопасности, даже если это означало поступать с ними немного жестоко, чтобы предотвратить большую жестокость. Все лучше, чем геноцид.

Нэссун хмурится.

– Что такое геноцид?

Он снова улыбается, но с грустью.

– Если все орогены выслежены и убиты, если каждому ребенку-орогену, рожденному после этого, ломают шею, и все вроде меня, несущие след орогении, стерилизованы, и даже мнение о том, что орогены тоже люди, отвергается… вот это и есть геноцид. Убивать людей, чтобы исчезла сама идея о том, что они люди.

– Ох. – Нэссун снова мутит, непонятно почему. – Но это же…

Шаффа наклоняет голову, соглашаясь с ее невысказанным Но так ведь и происходит.

– Это задача Стражей, малышка. Мы не даем орогении исчезнуть – поскольку люди этого мира без нее не выживут. Орогены необходимы. И поскольку вы необходимы, вам нельзя предоставлять выбор. Вы должны быть инструментами – а инструменты не могут быть людьми. Стражи хранят инструмент… и до возможной степени, сохраняя полезность инструмента, убивают личность.

Нэссун смотрит на него в упор, ощущая движение в себе как внезапное девятибалльное землетрясение. Таков путь мира – но нет. То, что происходит с орогенами, не просто происходит. Эти вещи были устроены так, чтобы они происходили, и это сделали Стражи после долгих лет своей работы. Может, они нашептывали эти мысли в уши всем военным предводителям или Лидерам еще до Санзе. Может, они даже были здесь во времена Раскола – внедрялись в обездоленные, перепуганные группы выживших, чтобы подсказать им, кого винить в своих несчастьях, как их найти и что сделать с этими преступниками.

Все считают орогенов ужасными и могущественными, и таковы они и есть. Нэссун уверена, что сможет смести Антарктику, если пожелает, хотя, вероятно, ей понадобится для этого сапфир, чтобы в результате не погибнуть.

Но, несмотря на все свое могущество, она лишь маленькая девочка. Ей надо есть и спать, как всем остальным маленьким девочкам, быть среди людей, если она надеется продолжать есть и спать. Людям для жизни нужны другие люди. А если ей придется бороться за жизнь против всех во всех общинах? Против всех песен и сказок, и истории, и Стражей, и ополчения, и Имперского закона и самого предания камня? Против отца, который не смог примирить понятия дочь и рогга? Против собственного отчаяния, когда она думает о неподъемной задаче просто попытаться быть счастливой?

Чем тут поможет орогения? Может, поможет продолжать дышать. Но дышать – не всегда означает жить, и, возможно… возможно, геноцид не всегда оставляет трупы.

И теперь она более чем когда-либо уверена, что Сталь был прав. Она поднимает взгляд на Шаффу.

– Пока мир не сгорит. – Он сказал ей это, когда она рассказала ему, что намерена сделать при помощи Врат Обелисков. Шаффа моргает, затем улыбается нежной, чудовищной улыбкой человека, который всегда знал, что любовь и жестокость – две стороны одной монеты. Он привлекает ее к себе и целует в лоб, и она крепко обнимает его, счастливая, что у нее есть хотя бы один родитель, который любит ее как полагается.

– Пока мир не сгорит, малышка, – шепчет он ей в волосы. – Конечно.

* * *

Утром они возобновляют спуск по винтовой лестнице. Первым знаком перемены становится появление других перил на той стороне лестничного проема. Они сделаны из странного материала, яркого блестящего металла, совсем не тронутого патиной или тусклостью. Теперь перила с двух сторон, и лестница расширяется, чтобы два человека могли пройти рядом. Затем винтовая лестница начинает разворачиваться – все еще спускаясь под тем же углом, но все менее и менее загибаясь, пока, наконец, не уходит прямиком во тьму. Примерно после часа ходьбы туннель внезапно открывается, стены и потолок исчезают. Теперь они спускаются по тропе освещенных, соединенных лестниц, без какой-то подпоры висящих в воздухе. Такие лестницы невозможны, их ничто не держит, кроме перил и, видимо, друг друга, но пока Нэссун и Шаффа идут вниз, нет никакой вибрации или скрипа. Из чего бы ни были сделаны ступени, этот материал куда крепче простого камня.

Теперь они спускаются в огромную пещеру. В темноте невозможно увидеть, насколько она велика, хотя на потолке пещеры через неравные интервалы расположены холодные белые светящиеся круги, из которых падают косые столбы света. Свет не выхватывает ничего. Дно пещеры – огромное пустое пространство, полное случайно расположенных груд песка. Но теперь, когда они очутились в том, что Нэссун считала пустой магматической камерой, она может сэссить более четко, и сразу же понимает, насколько ошибалась.

– Это не магматическая камера, – потрясенно говорит она Шаффе. – Она вообще не была пещерой, когда этот город был построен.

– Что?

Она качает головой.

– Она не была закрыта. Это должно быть… не знаю. То, что остается от вулкана, когда он извергается полностью.

– Кратер?

Она коротко кивает, в возбуждении от осознания.

– Тогда он был открыт. Люди построили город в кратере. Но потом было еще одно извержение, прямо в центре города. – Она показывает вперед, во тьму; лестница идет прямо к тому, что она сэссит как эпицентр этой древней катастрофы. Но так не может быть. Второе извержение, в зависимости от типа лавы, должно просто уничтожить город и заполнить старый кратер. Вместо этого каким-то образом вся лава поднялась вверх и над городом, раскинувшись как небо, и застыла, образовав пещеру. И город в кратере остался более-менее неповрежденным.

– Это невозможно, – хмурится Шаффа. – Даже самая вязкая лава так себя не ведет. Но… – Лицо его затуманивается. Он снова пытается рыться в изувеченной и урезанной памяти – или просто потускневшей с веками. Нэссун порывисто хватает его за руку, чтобы подбодрить его. Он бросает на нее взгляд, рассеянно улыбается и снова хмурится. – Но я думаю… ороген мог бы такое сделать. Но потребовался бы ороген редкой силы и, возможно, помощь обелиска. Десятиколечник. Как минимум.

Нэссун растерянно хмурится. Смысл сказанного, однако, подходит: кто-то это сделал. Нэссун поднимает взгляд к потолку пещеры и запоздало понимает, что то, что она считала странными сталактитами, – она ахает – на самом деле отпечатки зданий, которых больше нет! Да, вон сужающееся место, которое должно было быть шпилем; там изогнутая арка; здесь геометрическая странность из спиц и изгибов, кажущаяся странно живой, как пластинки на шляпке гриба. Но хотя эти ископаемые отпечатки покрывают весь потолок пещеры, застывшая лава останавливается в нескольких сотнях футов над землей. Нэссун осознает, что «туннель», которым они шли, – также остатки здания. Оглядываясь, она видит, что внешняя часть туннеля выглядит как раковина, вроде тех, которые ее отец порой использовал для тонких работ, – более твердая и сделанная из того же странного белого материала, что и плита на поверхности. Это должно было быть верхушкой здания. Но в нескольких футах ниже, где кончается свод, кончается и здание, и его сменяет эта странная белая лестница. Это наверняка сделали через некоторое время после катастрофы, но как? И кто? И зачем?

Пытаясь понять, что она видит, Нэссун все более пристально рассматривает пол пещеры. Песок по большей части бледный, хотя есть отдельные участки более темного серого и коричневого. В нескольких местах из песка, как кости из полузарытой могилы, торчат скрученные полосы металла или огромных сломанных фрагментов чего-то большего – может, других зданий.

Но это неправильно, понимает Нэссун. Здесь недостаточно материала, чтобы это было остатками города. Она видела немного руин или городов, раз уж на то пошло, но она читала о них и слышала рассказы. Она полностью уверена, что в городах должно быть полно каменных зданий и деревянных хранилищ и, может быть, даже металлические ворота и мощеные улицы. Этот город, собственно говоря, ничто. Просто металл и песок.

Нэссун опускает руки, которые неосознанно подняла, пока ее бестелесные ощущения вспыхивали и обшаривали окружающее. Она, конечно же, смотрит вниз, оценивая расстояние между лестницей, на которой она стоит, и песчаным полом пещеры, которая словно распахивает пасть и растягивается еще сильнее. Это заставляет ее шагнуть назад, поближе к Шаффе, который кладет ей руку на плечо.

– Этот город, – говорит Шаффа. Она удивленно смотрит на него. Он выглядит задумчивым. – У меня в голове крутится какое-то слово, но я не знаю, что оно означает. Название? Что-то, имеющее смысл на ином языке? – Он мотает головой. – Но если это тот город, о котором я думаю, то я слышал рассказы о его великолепии. Некогда, говорят, в нем жили миллиарды людей.

Это кажется невозможным.

– В одном городе? А насколько большим был Юменес?

– Несколько миллионов. – Он улыбается, когда у нее раскрывается рот, затем несколько серьезнеет. – Сейчас во всем Спокойствии не может быть столько. Когда мы утратили Экваториали, мы потеряли большую часть человечества. И все же мир некогда был еще больше.

Этого не может быть. Кратер вулкана не настолько велик. И все же… Нэссун начинает тихонько сэссить под песком и мусором, ища доказательства невозможного. Песок куда глубже, чем она думала. Однако глубоко под его поверхностью она находит спрессованные длинные прямые линии. Дороги? Еще фундаменты, хотя они продолговатые, округлые и других странных форм: в виде песочных часов, толстых S-образных кривых и чашеобразных углублений. Ни единого угла. Она задумывается о загадочном составе этих фундаментов, а затем внезапно осознает, что у всего этого есть оттенок чего-то минерализованного, щелочного. О, это окаменелости! Значит, изначально они были… Нэссун ахает.

– Это дерево, – выпаливает она. Деревянные фундаменты зданий? Нет, это что-то вроде дерева, но еще немного похоже на полимер, который ее отец обычно делал, и еще немного на этот странный не-камень лестницы, на которой они стоят. Все дороги, которые она может сэссить, в чем-то сходны. – Прах. Все там внизу, Шаффа. Это не песок, это прах! Это растения, много-много, мертвые так давно, что они высохли и искрошились. И… – Ее взгляд тянет снова вверх, к лавовому своду. Как все это должно было выглядеть? Вся пещера подсвечена красным. Слишком горячий для дыхания воздух. Здания продержались дольше, достаточно долго, чтобы лава вокруг них начала застывать. Но все люди в городе зажарились в первые часы после того, как город был погребен в пузыре огня. Вот что еще в песке: бесчисленное множество людей, сгоревших дотла и выкрошившихся.

– Интригующе, – говорит Шаффа. Он опирается на перила, не обращая внимания на расстояние до земли, и смотрит на пещеру. У Нэссун желудок подводит от страха за него. – Город, построенный на растениях. – Затем его взгляд становится жестким. – Но больше здесь ничего не растет.

Да. Нэссун тоже это заметила. Сейчас она уже достаточно попутешествовала и повидала много других пещер, чтобы понять, что это место должно было бы кишеть жизнью, вроде лишайников, летучих мышей и белых слепых насекомых. Она переключает сознание на мир серебра, ища тонкие линии, которые должны быть везде среди такого количества живого осадка. Она находит их, и много, но… Что-то странное. Эти линии сливаются и фокусируются, тонкие нити становятся более широкими каналами – прямо как магия течет в орогене. Она никогда не видела такого в растениях, или животных, или плодородной почве прежде. Эти более концентрированные потоки сливаются и продолжают течь вперед – в том направлении, куда ведет лестница. Она следует за ними насколько может, они становятся толще, ярче… и где-то впереди резко останавливаются.

– Там что-то плохое, – говорит Нэссун, и волоски на ее теле становятся дыбом. Она резко прекращает сэссить. Почему-то ей не хочется сэссить то, что там впереди.

– Нэссун?

– Что-то поедает это место, – выдавливает она, затем удивляется, почему она так сказала. Но теперь, когда слова сказаны, они кажутся ей правильными. – Потому тут ничего не растет. Что-то забирает всю магию. Без нее все мертво.

Шаффа долго смотрит на нее. Нэссун видит, что одна его рука ложится на рукоять стеклянного клинка у бедра. Ей хочется рассмеяться. Того, что впереди, не заколешь. Но она не смеется, потому что это жестоко и потому, что она настолько испугана, что если начнет смеяться, то уже не остановится.

– Мы не обязаны идти вперед, – предлагает Шаффа. Это деликатное и отчаянно необходимое заверение того, что он не перестанет ее уважать, если она от страха откажется от своей миссии. Однако это раздражает Нэссун. У нее есть гордость.

– Н-нет. Идем. – Она громко сглатывает. – Пожалуйста.

– Хорошо.

И они продолжают идти. Кто-то или что-то прорыло туннель в пыли, под и вокруг нее невозможной лестницей. Продолжая спускаться, они проходят мимо гор этого материала. Но сейчас Нэссун, однако, видит другой туннель впереди. Этот проложен в полу пещеры – наконец-то, – и вход в него чудовищно огромен. Концентрические арки, вырезанные из мрамора разных оттенков, теряются высоко вверху, когда лестница наконец достигает плоского каменного пола и переходит в него. Дальше туннель сужается; за ним лишь тьма. Пол на входе кажется полированным, выложенным плиткой, переходящих друг в друга синего, черного и темно-красного цветов. Это яркий и приятный цвет, отдых для глаз, насмотревшихся на белый и серый, и все же невероятно странный.

Каким-то образом пыли не натянуло в этот вход. Сквозь эту арку могли проходить десятки, сотни людей в минуту. Однако сейчас там стоит лишь один, глядя на них из-под полосы розового мрамора, так контрастирующего с его бледными, бесцветными чертами. Сталь.

Он не двигается, когда Нэссун подходит к нему. (Шаффа тоже. Но медленнее и настороженнее.) Серый взгляд Стали прикован к предмету рядом с ним, который незнаком Нэссун, но ее мать его узнала бы – это шестигранное возвышение, поднимающееся из пола, как кристалл дымчатого кварца со срезанной верхушкой. Его поверхность чуть наклонна. Рука Стали протянута словно в жесте представления. Для тебя. Нэссун смотрит на срез. Тянется к нему и отдергивает руку, как только по его краю вспыхивает свет, прежде чем ее пальцы успевают коснуться наклонной поверхности. Яркие красные значки висят в воздухе над кристаллом, рисуя символы в пустом пространстве. Она понятия не имеет, что это значит, но цвет ее нервирует. Она смотрит на Сталь, который не шевелится и выглядит так, будто он так и стоял с того момента, как это место было построено.

– Что они говорят?

– То, что транспортное средство, о котором я тебе говорил, в настоящий момент в нерабочем состоянии, – рокочет голос внутри Стали. – Тебе придется снабдить его энергией и перезагрузить прежде, чем мы сможем воспользоваться этой станцией.

– Пере… загрузить? – Она пытается понять, как погрузка чего-то связана с древними руинами, затем решает заняться той частью, которую поняла. – И как я дам энергию?

Внезапно Сталь меняет положение, повернувшись к арке, которая ведет дальше вглубь станции.

– Зайти внутрь и дать мощность у корня. Я останусь здесь и включу последовательность запуска, как только мощность будет достаточной.

– Что? Я не…

Его серые на сером глаза устремляются на нее.

– Поймешь, когда войдешь.

Нэссун прикусывает щеку изнутри, заглядывая в проход. Там действительно темно.

Рука Шаффы касается ее плеча.

– Я, конечно, пойду с тобой.

Конечно. Нэссун сглатывает и благодарно кивает. Затем они с Шаффой вступают во тьму. Но тьма держится недолго. Как это было на белой лестнице, маленькие панели света начинают загораться по стенам туннеля по мере их продвижения. Они тусклые и желтоватые, словно старые, изношенные или… усталые. Почему-то в голове у Нэссун всплывает это слово. Света достаточно, чтобы высвечивать края плитки у них под ногами. Вдоль стен туннеля тянутся двери и ниши, и в одном месте Нэссун видит странное сооружение, торчащее из стены на высоте десяти футов. Похоже на… тележную раму? Без колес или ярма, и впечатление такое, что телега сделана из того же ровного материала, что и лестница, и еще кажется, что она едет по каким-то колеям в стене. Она явно сделана для перевозки людей; может, так люди, которые не могли или не хотели ходить, передвигались? Сейчас она неподвижная и темная, навеки прикованная к стене там, где возница ее оставил.

Они замечают особенный голубоватый свет, подсвечивающий туннель впереди, но это недостаточное предупреждение о том, что дорога внезапно свернет налево и они окажутся в другой пещере. Она намного меньше и не забита прахом, или, по крайней мере, его немного. Но в ней огромная колонна твердого иссиня-черного вулканического стекла.

Она огромная, неровная и невозможная. Нэссун смотрит, разинув рот, на эту штуку, заполняющую почти всю пещеру от пола до потолка и уходящую дальше. Сразу же становится понятно, что это затвердевший, быстро застывший продукт чудовищного извержения. Так же несомненно, что это каким-то образом натекший в соседнюю пещеру материал лавового свода.

– Вижу, – говорит Шаффа. Хотя он и потрясен, его голос несколько смягчен восхищением. – Смотри. – Он показывает вниз. Это наконец помогает Нэссун найти фокусную точку, чтобы оценить перспективу, размер и расстояние. Эта штука огромна, поскольку теперь может видеть спускающиеся ярусы у ее основания, охватывающие ее восьмиугольниками. Их три. На самом внешнем стоят здания, думает она. Они сильно повреждены, наполовину обрушились внутрь, просто оболочки, но она сэссит сразу же, почему они все еще существуют, когда те, что в соседней пещере, рухнули. Жар, заполнивший эту пещеру, изменил что-то в конструкции этих зданий, и они стали жестче и сохранились. Тут еще был и какой-то толчок, тоже причинивший повреждения: все здания разорваны с одной и той же стороны, повернутой к гигантской стеклянной колонне. Судя по тому, что ей кажется трехэтажным зданием, она прикидывает, что колонна не так далеко от них, как кажется; просто гораздо больше, чем она сначала оценивала. Величиной с… ох.

– Обелиск, – шепчет она. Затем она сэссит и понимает, что произошло, так же четко, как если бы сама была здесь.

Давным-давно из дна этой пещеры как диковинное растение торчал обелиск, одной вершиной в землю. В какой-то момент обелиск вырвался из ямы, поплыл, мерцая, как его собратья, над странной громадностью города – и тут что-то пошло очень, очень не так. Обелиск… упал. Там, где он ударился о землю, Нэссун почти слышит эхо сотрясения; он не просто упал, он вошел внутрь, пробивая и прожигая себе путь, со всей мощью концентрированного серебра в его сердечнике. Нэссун не может отследить его путь более чем на милю вниз, но нет причины думать, что он просто не продолжал идти вниз. Куда, она не может догадаться. И следом за ним, прямо наверх из расплавленного тела земли буквально забил огненный фонтан, накрыв город.

Вокруг нет ничего, что было бы похоже на способ подать мощность на станцию. Однако Нэссун замечает, что освещение пещеры исходит из огромных пилонов голубого света у основания стеклянной колонны. Они составляют самый нижний и ближний к колонне ярус. Что-то создает этот свет.

Шаффа тоже пришел к тому же выводу.

– Туннель кончается здесь, – говорит он, показывая на эти голубые пилоны у основания колонны. – Идти больше некуда кроме как к основанию этой громадины. Но ты уверена, что хочешь идти по следу того, кто это сделал?

Нэссун прикусывает нижнюю губу. Она не уверена. Здесь есть какая-то неправильность, которую она сэссит с лестницы, хотя и не может сказать, откуда она исходит. И все же…

– Сталь хочет, чтобы я увидела то, что находится внизу.

– А ты уверена, что хочешь делать то, чего желает он, Нэссун?

Не уверена. Стали нельзя доверять. Но она уже вступила на путь разрушения мира; чего бы там ни хотел Сталь, хуже не будет. Потому, когда Нэссун кивает, Шаффа просто покорно склоняет голову и протягивает ей руку, чтобы они могли вместе спуститься по дороге к пилонам.

Идти сквозь три яруса по ощущениям все равно что через кладбище, и потому Нэссун чувствует, что надо хранить почтительное молчание. Между зданиями она видит обугленные мостики, оплавленные стеклянные желоба, в которых некогда росли растения, странные тумбы и структуры, о назначении которых она не догадалась бы, даже не будь они наполовину оплавлены. Она решает, что эта тумба – для привязи лошадей, а эта рама находится там, где дубильщики растягивали на просушку кожи. Подставлять знакомое на место незнакомого не очень получается, конечно же, поскольку в этом городе все ненормальное. Если жившие в нем люди ездили верхом, то уж не на лошадях. Если они делали посуду или инструменты, то уж не из глины и обсидиана, и мастера, делавшие такие вещи, явно не были простыми резчиками. Эти люди построили, а затем потеряли контроль над обелиском. Кто знает, какими чудесами и ужасами были полны их улицы.

В тревоге Нэссун тянется вверх, чтобы коснуться сапфира, просто чтобы убедиться, что она может сделать это сквозь тонны остывшей лавы и окаменевшего разрушающегося города. До него просто дотянуться, словно он здесь, и это приносит облегчение. Он легонько тянет ее – насколько нежно это может сделать обелиск, – и на миг она позволяет себе быть затянутой в его текучий водянистый свет. Это ее не пугает; Нэссун доверяет обелиску настолько, насколько можно доверять неодушевленному предмету. Именно эта штука рассказала ей о Сердечнике, в конце концов, и теперь она ощущает еще одно послание в мерцающих промежутках его плотно сплетенных линий…

– Наверх, – выдает она, испугавшись сама себя.

Шаффа останавливается и смотрит на нее.

– Что?

Нэссун приходится помотать головой, чтобы привести мысли в порядок и вынырнуть из синевы.

– Ме… место, чтобы дать энергию. Оно наверху, как и сказал Сталь. За треком.

– Треком? – Шаффа оборачивается, глядя вниз на наклонный мостик. Впереди наверху второй уровень – гладкая однообразная равнина из этого белого не-камня. Люди, строившие обелиски, похоже, использовали этот материал во всех своих самых древних и самых прочных руинах.

– Сапфир… знает это место, – пытается объяснить она. Это корявое объяснение, все равно что пытаться объяснить глухачу, что такое орогения. – Не само это место, но что-то вроде него… – Она снова тянется к нему, без слов прося большего, и ее чуть не сбивает с ног синее мерцание образов, чувств, воззрений. Ее перспектива меняется. Она стоит в центре трех ярусов, уже не в пещере, а лицом к голубому горизонту, по которому, клубясь, несутся чудесные облачка, исчезают и вновь возрождаются. Ярусы вокруг нее кипят деятельностью – хотя все это сливается, и то, что ей удается поймать несколько мгновений покоя, не имеет смысла.

Странные транспортные средства вроде машины, которую она видела в туннеле, бегают по стенам зданий, следуя по трекам разноцветного света. Здания покрыты зеленью, лозами, у них травянистые крыши, и цветы обвивают косяки и стены. Люди – сотни людей – входят и выходят из домов, ходят взад и вперед по дорожкам в непрерывном мазке движения. Она не может видеть их лиц, но ловит всплеск черных волос, как у Шаффы, серьги с искусными узорами из завитков лоз, платье, обмотавшееся вокруг лодыжек, пальцы, сверкающие цветным лаком. И везде, повсюду серебро под движением и теплом, материал обелиска. Оно вьет паутину и течет, сливаясь не в ручейки, а в реки, и когда она смотрит вниз, она сэссит, что стоит в озере жидкого серебра, входящего в нее через стопы, – Нэссун чуть пошатывается, приходя в себя на сей раз, и Шаффа крепко берет ее за плечи, чтобы она не упала.

– Нэссун.

– Все в порядке, – говорит она. Она не уверена, но все равно так говорит, поскольку не хочет его беспокоить. И поскольку это легче сказать, чем Я думаю, что на минуту попала в обелиск.

Шаффа обходит ее и садится перед ней на корточки, беря ее за плечи. Тревога на его лице почти – почти – стирает усталые складки, намек на помрачение и прочие признаки той борьбы, что нарастает в нем. Здесь, под землей, его боль усиливается. Он этого не говорит, но Нэссун не знает, почему она усиливается, однако видит это. Но.

– Не верь обелискам, малышка, – говорит он. То, что он это говорит, вовсе не кажется таким странным или неправильным, как должно бы. Нэссун порывисто обнимает Шаффу; он крепко прижимает ее к себе, ласково гладя по спине. – Мы немногим позволяли прогрессировать, – шепчет он ей на ухо. Нэссун моргает, вспоминая несчастную, безумную, смертоносную Ниду, которая однажды сказала то же самое. – Там, в Эпицентре. Мне позволили вспомнить, поскольку это важно. Те немногие, которые достигали статуса девяти– или десятиколечника… они всегда могли чувствовать обелиски, и обелиски тоже чувствовали их. Их тянуло к ним так или иначе. Им чего-то недоставало, они ощущали себя неполными, и, чтобы получить это, им были нужны орогены. Но обелиски убивали их, моя Нэссун. – Он прижимается лицом к ее волосам. Она грязна, толком не мылась после Джекити, но его слова сметают такие мирские мысли. – Обелиски… я помню. Они изменят, переделают тебя, если смогут. Именно этого хотят эти ржавые камнееды.

На миг его руки твердеют, напоминая о былой силе, и это самое прекрасное чувство в мире. Она знает, что в такой момент он не дрогнет, всегда будет рядом, когда он ей нужен, никогда не превратится в просто сомневающееся живое существо. И она любит его больше жизни за эту силу.

– Да, Шаффа, – обещает она. – Я буду осторожна. Я не дам им победить.

Ему, думает она и понимает, что он тоже так думает. Она не даст Стали победить. Как минимум, сначала она получит то, что хочет.

Итак, они решились. Когда Нэссун выпрямляется, Шаффа кивает, прежде чем встать. Они снова идут вперед.

Самый внутренний ярус находится в синей, мрачной тени стеклянной колонны. Эти пилоны больше, чем казались издали, – раза в два выше Шаффы, в три-четыре раза шире, и теперь, когда Нэссун и Шаффа подошли поближе, слышно, что они тихонько гудят. Они стоят кругом вокруг того места, где прежде покоился обелиск, словно буфер, защищающий два внешних яруса. Как частокол, отгораживающий кипящую жизнь города от… этого.

Это: сначала Нэссун кажется, что это самый густой в мире терновник. Эти колючие лозы вьются и переплетаются на земле и поднимаются по внутренней поверхности пилонов, заполняя все доступное пространство между ними и стеклянной колонной. Затем она видит, что это не терновые лозы – листьев нет. И шипов. Просто витые, скрученные, подобные веревкам лианы чего-то, что выглядит древесным, но пахнет как плесень.

– Как странно, – говорит Шаффа. – Что-то живое в конце концов?

– М… может, они не живые? – Они действительно кажутся мертвыми, хотя выделяются тем, что в них до сих пор можно узнать растения, а не прах на земле. Нэссун тут не нравится – среди этих уродливых лоз и в тени стеклянной колонны. Может, пилоны как раз и нужны для того, чтобы город не видел этих гротескных лоз? – И, может, они выросли тут после… всего.

Затем она моргает, замечая что-то новое в ближайшей лозе. Она отличается от остальных вокруг нее. Они-то явно мертвые, сморщенные и почерневшие, сломанные в некоторых местах. А эта выглядит так, словно может быть живой. Она жилистая и местами узловатая, с древесной с виду поверхностью, которая выглядит старой и грубой, но целой. Под ней пол устилает мусор – сероватые комки, пыль, обрывки сухой истлевшей ткани и даже истлевший кусок истрепанной веревки.

Вот с чем Нэссун боролась все время с тех пор, как вошла в пещеру стеклянной колонны; кое о чем она даже не хочет знать. Однако сейчас она закрывает глаза и тянется в лозу своим серебряным ощущением.

Поначалу это трудно. Клетки этой штуки – поскольку она жива – скорее клетки грибка, чем лозы, но есть и нечто искусственное и механическое в том, как она функционирует, – они спрессованы настолько плотно, что она даже не ожидает увидеть среди них серебро. Плотнее материи человеческого тела. Структура этого вещества на самом деле почти кристаллическая, клетки выстроены маленькими аккуратными матрицами, которых она прежде никогда не видела в живом.

И теперь, когда Нэссун заглянула в промежутки вещества лозы, она видит, что там нет серебра вообще. Вместо этого… Она не знает, как это описать. Отрицательное пространство? То, где должно быть серебро, но его нет. Пространство, которое может быть заполнено серебром. И пока она осторожно его исследует, загипнотизированная, она начинает замечать, что оно притягивает ее сознание, все сильнее и сильнее, пока – Нэссун ахает и вырывается.

Ты поймешь, что делать, сказал Сталь. Это должно быть очевидно.

Шаффа, который присел, чтобы рассмотреть обрывок веревки, замирает и настороженно смотрит на нее.

– Что это было?

Она смотрит на него, но у нее нет слов, чтобы объяснить, что надо сделать. Таких слов не существует. Однако она знает, что нужно сделать ей. Нэссун делает шаг к живой лозе.

– Нэссун, – говорит Шаффа натянутым и полным внезапной тревоги голосом.

– Я должна, Шаффа, – говорит она. Она уже поднимает руки. Сюда уходит все серебро внешней пещеры, понимает теперь она; эти лозы ели ее. Почему? В самой древней и самой глубокой бездне структуры ее плоти есть понимание, почему. – Я должна, м-м-м, запитать систему.

И прежде, чем Шаффа успевает ее остановить, Нэссун обнимает обеими руками лозу.

Это не больно. В этом и есть западня. Ощущение, распространяющееся по ее телу, на самом деле приятное. Расслабляющее. Если бы она не могла чувствовать серебра или того, как лоза внезапно начинает вытягивать все серебро из пространства между ее клетками, она подумала бы, что лоза делает для нее нечто хорошее. На самом деле это убьет ее в мгновение ока. Однако у нее есть доступ к большему количеству серебра, чем ее собственное. Лениво, сквозь слабость, Нэссун тянется к сапфиру – и сапфир отвечает сразу же, легко.

Усилители, называл их Алебастр задолго до того, как родилась Нэссун. Ты назвала бы их батареями, как ты некогда объясняла Юкке.

Нэссун понимает лишь, что обелиски просто двигатели. Она видела, как работают двигатели – простые помпово-турбинные устройства, которые регулировали гео– и гидродвигатели в Тиримо, и порой более сложные, как зерновые элеваторы. Ее знаниями о двигателях сейчас и наперсток не наполнишь, но даже десятилетке понятно: чтобы работать, двигателю нужно топливо.

И она течет с синевой, и сила сапфира течет в ней. Лоза в ее руках словно ахает от внезапного прилива, хотя это всего лишь ее воображение, она в этом уверена. Затем лоза гудит в ее руках, и она видит, как пустые, зияющие провалы ее матрицы заполняются и текут мерцающим серебряным светом, и что-то немедленно направляет этот свет куда-то еще…

Громкий треск раскатывается по пещере. За ним следуют другие, более слабые звуки, с ускоряющимся ритмом, поднимающиеся до низкого гула. В пещере внезапно светлеет, когда синие пилоны становятся белыми и загораются ярче, как и усталые желтые огни, по которым они шли по мозаичному туннелю. Нэссун вздрагивает даже в глубине сапфира, и в мгновение ока Шаффа отрывает ее от лозы. У него трясутся руки, которыми он прижимает ее к себе, он не говорит ничего, его облегчение просто ощутимо, когда он позволяет Нэссун отбиваться от него. Она внезапно так опустошена, что лишь его объятия ее поддерживают. И в это время что-то приближается по треку. Это что-то призрачное, радужно-зеленое, как жук, изящное, гладкое и почти молчаливое. Оно появляется откуда-то из-за стеклянной колонны. Для Нэссун все это не имеет смысла. Тело этой штуки вроде как каплеобразное, хотя ее более узкий, острый конец асимметричен, кончик загибается высоко над землей, словно вороний клюв.

Она огромна, величиной с дом, и все же она парит в нескольких дюймах над дорожкой без всякой поддержки. Материал невозможно определить, хотя у него вроде бы есть… кожа? Да, вблизи Нэссун видит, что поверхность у этой штуки имеет морщинистую текстуру толстой, хорошо выделанной кожи. Тут и там она видит на ней странные, различной величины бугорки, каждый где-то размером с кулак, и очевидного предназначения у них нет. Эта штука размывается и мерцает. От плотности к прозрачности и обратно, прямо как обелиск.

– Очень хорошо, – говорит Сталь, внезапно возникающий перед ними с одной стороны этой штуки.

Нэссун слишком выжата, чтобы вздрогнуть, хотя и приходит в себя. Руки Шаффы инстинктивно твердеют на ее плечах, затем расслабляются. Сталь игнорирует их обоих. Одна рука камнееда поднимается в сторону этой странной парящей штуки, как если бы горделивый художник показывал на свое последнее творение. Он говорит:

– Ты дала системе даже больше энергии, чем необходимо. Этот избыток, как ты видишь, ушел в освещение и прочие системы, вроде системы контроля окружающей среды. Бесполезное дело, но, думаю, беды не будет. Через несколько месяцев они ее выберут, поскольку источника дополнительной энергии нет.

Голос Шаффы очень тих и холоден.

– Это могло бы убить ее.

Сталь по-прежнему улыбается. Нэссун, в конце концов, начинает подозревать, что это попытка Стали пародировать улыбку Стражей.

– Да, не используй она обелиск. – В его тоне нет ни нотки сожаления. – Когда кто-то пытается зарядить систему, дело обычно кончается смертью. Орогены, способные проводить магию, могут, однако, это пережить – как и Стражи, которые, как правило, могут черпать из внешнего ресурса.

Магию? – в мимолетном смятении думает Нэссун.

Но Шаффа цепенеет. Нэссун поначалу смущена его яростью, а затем понимает: обычные Стражи, не оскверненные, тянут серебро из земли и передают в лозы. Стражи вроде Умбры и Ниды, возможно, тоже могут это делать, хотя лишь если служат интересам Отца-Земли. Но Шаффа, несмотря на сердечник в голове, не может полагаться на серебро Земли и больше не может его брать по желанию. Если лоза и угрожала Нэссун, то лишь из-за неадекватности Шаффы. Или это имеет в виду Сталь. Нэссун недоверчиво смотрит на него, затем снова поворачивается к Шаффе. Она уже отчасти восстановила силы.

– Я знала, что могу, – говорит она. Шаффа по-прежнему в гневе смотрит на Сталь. Нэссун зажимает в кулаках его рубашку и заставляет посмотреть на нее. Он моргает и удивленно повинуется. – Я знала! И я не позволила бы тебе накачать лозы, Шаффа. Это из-за меня…

Голос ее прерывается, горло перехватывают слезы. Отчасти это просто нервы и утомление. Но все же прежде всего это чувство вины, которое таилось в ней и росло долгие месяцы и лишь теперь выплеснулось наружу, поскольку она слишком устала сдерживать его. Это она виновата в том, что Шаффа потерял все: Найденную Луну, детей, которых опекал, компанию друзей-Стражей, надежную силу, которая должна была исходить из его сердечника, даже спокойный сон по ночам. Из-за нее он здесь, среди праха мертвого города, и вот почему они должны довериться машинерии даже более древней, чем Санзе и, наверное, все Спокойствие, и пойти в невозможное место, чтобы сделать невозможное дело.

Шаффа тут же все это понимает со своим долгим опытом охранителя детей. Он перестает хмуриться, качает головой и садится, чтобы быть лицом к лицу с ней.

– Нет, – говорит он. – Ты ни в чем не виновата, моя Нэссун. Чего бы это ни стоило мне и что бы ни пришлось заплатить в дальнейшем, всегда помни, что я… Что я…

Его лицо вздрагивает. На какое-то мгновение на нем возникает это размытое, ужасное смятение, угрожающее уничтожить даже тот момент, в который он хочет объявить ей о своей стойкости. Нэссун затаивает дыхание, сосредотачивается на нем в серебре и скалится, видя, что сердечник в нем снова ожил, злобно дергая его нервы и паучьими лапами щупая его мозг, даже сейчас пытаясь пришпорить его. Нет, с внезапной яростью думает она. Она хватает его за плечи и встряхивает. Ей приходится делать это всем телом, поскольку он такой большой, но это заставляет его моргнуть и сфокусировать взгляд.

– Ты Шаффа, – говорит она. – Ты есть! И ты… ты выбрал. – Потому, что это важно. Именно таких деяний от людей вроде них боится мир. – Ты больше не мой Страж, ты… – она наконец осмеливается сказать это вслух. – Ты мой новый отец. Хорошо? И з… значит, что мы семья, и… и мы должны действовать вместе. Ведь так поступает семья, верно? Позволь мне иногда защищать тебя.

Шаффа неотрывно смотрит на нее, затем вздыхает и наклоняется поцеловать ее в лоб. Он не отстраняется после поцелуя, прижавшись носом к ее волосам; Нэссун с огромным усилием удерживается от слез. Когда он наконец заговаривает, эта ужасная размытость блекнет, как и болезненные складки вокруг его глаз.

– Хорошо, Нэссун. Иногда ты можешь защищать меня.

Уладив дело, она шмыгает носом и вытирает его рукавом, затем поворачивается к Стали. Он не изменил положения, так что она подходит к нему и останавливается прямо перед ним. Его взгляд следует за ней, лениво-медленно.

– Не делай так больше. – Она почти ожидает, что он скажет, слишком заумным тоном – Не делать чего?

Вместо этого он говорит:

– Зря мы взяли его с собой.

Холод охватывает Нэссун, затем жар. Это угроза или предупреждение? В любом случае ей это не по нраву. Она так стискивает челюсти, что чуть не прикусывает язык, пытаясь заговорить.

– Мне плевать на твое мнение.

В ответ – молчание. Капитуляция? Согласие? Отказ спорить? Нэссун не знает. Ей хочется заорать на него: Скажи, что ты больше не причинишь боли Шаффе! Хотя кричать на взрослого неправильно. Но за последние полтора года ты узнала, что взрослые тоже люди, и иногда они ошибаются, и порой кому-то надо накричать на них. Но Нэссун устала, так что она возвращается к Шаффе, крепко берет его за руку и гневно смотрит на Сталь, ожидая, что он еще что-то скажет. Но он молчит. Хорошо.

Огромная зеленая штука вроде как идет волнами, и все они поворачиваются к ней. Что-то – Нэссун вздрагивает, одновременно от отвращения и восхищения. Что-то вырастает из странных модулей на поверхности этой штуки. Каждое длиной в несколько футов, узкое, похожее на перо, истончающееся к кончику. Вмиг их становится несколько десятков, они качаются и сгибаются на неощутимом ветру. Жгутики, внезапно думает Нэссун, вспоминая картинку в старинной биоместрической книжке в яслях. Конечно. Почему бы людям, которые делали дома из растений, не сделать и повозки, выглядящие как бактерии?

Некоторые из жгутиков дрожат быстрее остальных, собираясь вместе на миг в точке на боку штуковины. Затем перышки втягиваются, распластываются по перламутровой поверхности, открывая мягкий квадрат двери. За ней Нэссун видит мягкий свет и удивительно уютные кресла, стоящие рядами. Они с комфортом поедут на ту сторону света.

Нэссун поднимает взгляд на Шаффу. Он кивает в ответ, играя желваками. Она не смотрит на Сталь, который не двигается и не пытается присоединиться к ним.

Затем они забираются внутрь, и жгутики заплетают дверь у них за спиной. Когда они садятся, большая повозка издает низкий раскатистый гудок и начинает движение.

* * *

Богатство ничто, когда падает пепел.