ЮККА ГОРАЗДО БОЛЕЕ СКЛОННА принять Матчиша и его людей, чем ты ожидала. Ее не радует, что у Матчиша развивается «пыльное легкое» – что подтверждает Лерна, после того как всех их обтерли губкой и он провел им первичный осмотр. Также ее не радует, что у четверых из его людей тоже серьезный диагноз, от свищей до полного отсутствия зубов, или то, что Лерна говорит, что их надо посадить на усиленный паек. Но, как говорит она на вашем импровизированном совещании, громко, чтобы все, кто слушает, услышали, она может потерпеть тех, у кого есть дополнительные припасы, знание местности и точность орогении, которая поможет уберечь их группу от нападений. И, добавляет она, Матчиш вечно жить не будет. Ее устроит, если он проживет достаточно, чтобы помочь общине.

Она не добавляет – в отличие от Алебастра, что милосердно – или хотя бы подозрительно не жестоко с ее стороны. Удивительно, что она уважает твое Горе, и, может быть, это признак того, что она готова простить тебя. Хорошо будет снова иметь друга. Друзей. Снова.

Этого, конечно же, недостаточно. Нэссун жива, и ты более-менее оправилась после своей посткастримской комы, так что это превращается в ежедневную борьбу – помнить, почему ты осталась в Кастриме. Порой помогает вот что – перебрать все резоны для того, чтобы остаться. Во-первых, ради будущего Нэссун, чтобы у тебя было место, чтобы укрыть ее, когда ты снова ее найдешь. Вторая причина – тебе не сделать этого в одиночку, и ты не можешь по праву разрешить Тонки следовать за тобой, как бы она ни хотела. Твоя орогения подорвана; долгая дорога назад на юг станет смертным приговором вам обеим. Хоа вряд ли будет способен помочь тебе одеться или приготовить еду, или сделать что еще, для чего нужны обе руки. И Причина Номер Три, самая важная: ты больше не знаешь, куда идти. Хоа подтвердил, что Нэссун в пути и уходит от местоположения сапфира после того, как ты открыла Врата Обелисков. Слишком поздно было ее искать даже еще до того, как ты очнулась.

Но есть надежда. В предрассветные часы, когда Хоа забирает каменную ношу твоей левой груди, он тихо говорит:

– Думаю, я знаю, куда она идет. Если я прав, она скоро остановится. – Он говорит неуверенно. Нет, не так. Он встревожен. Ты сидишь на камне неподалеку от лагеря, восстанавливаясь после… удаления. Это было не так неприятно, как ты думала. Ты сняла слои одежды, чтобы обнажить окаменевшую грудь. Он положил на нее ладонь, и она отошла от твоего тела чисто, войдя в его руку. Ты спросила, почему он не поступил так с твоей рукой, и он сказал:

– Я делаю как удобнее для тебя. – Затем он подносит твою грудь к губам, и ты решила отвлечься на плоский, чуть загрубелый каменный рубец на месте твоей груди. Он чуть болит, но ты не уверена, боль ли это от ампутации или что-то более существенное.

(Он съедает грудь, которую больше всего любила Нэссун, в три глотка. Ты извращенно горда тем, что тебе довелось еще кого-то вскормить ею.)

Когда ты неловко возвращаешь на место сорочки и рубашки одной рукой – набивая чашку лифчика самой тонкой сорочкой, чтобы он не съехал, – ты пытаешься прояснить намек на ту тревогу, который услышала раньше в голосе Хоа.

– Ты что-то знаешь.

Поначалу Хоа не отвечает. Ты думаешь, что надо напомнить ему, что вы партнеры, что ты стремишься поймать Луну и покончить с этим нескончаемым Пятым временем года, что он тебе небезразличен, что он не может скрывать от тебя таких вещей, но тут он, наконец, говорит:

– Я уверен, что Нэссун хочет открыть Врата Обелисков сама.

Ты реагируешь интуитивно и немедленно. Это чистый страх. Вероятно, ты не это должна чувствовать. Логика велит не верить в то, что десятилетняя девочка может решиться на подвиг, который ты едва осилила. Но почему-то, может, потому что ты помнишь, как твоя маленькая девочка звенела голубой гневной силой, и ты в тот же миг поняла, что она осознала обелиски лучше, чем ты когда-либо сможешь, ты без труда веришь в предположение Хоа – твоя малышка куда больше, чем ты думала.

– Это убьет ее, – выдыхаешь ты.

– Да, очень вероятно.

О, Земля.

– Но ты сможешь снова ее отследить? Ты потерял ее после Кастримы.

– Да, теперь она настроена на обелиск.

И снова эта странная заминка в его голосе. Почему? Почему его это так волнует… О! О, ржавый горящий Земля! Ты понимаешь, и голос твой дрожит.

– То есть сейчас ее может «почуять» любой камнеед. Ты это хочешь сказать? – Опять всюду Кастрима. Рубиновласка и Масляный Мрамор и Уродина, чтоб тебе не видеть этих паразитов больше никогда. К счастью, Хоа убил большинство из них. – Твои сородичи заинтересованы в нас, верно? Когда мы начинаем использовать обелиски или когда мы близки к этому.

– Да. – Бесстрастно, единственное тихое слово, но теперь ты уже знаешь его.

– Огонь земной. Один из ваших идет за ней.

Ты не думала, что камнееды способны вздыхать, но уверена, что этот звук исходит из груди Хоа.

– Тот, кого ты называешь Серым Человеком.

Тебя пробирает холод. Но ведь ты уже догадалась на самом-то деле. В мире, как там, в последние времена было три орогена, сумевших связаться с обелисками? Алебастр, ты и Нэссун. Возможно, на краткое время Уке – и, может, тогда возле Тиримо рыскал камнеед. Эти ржавые ублюдки наверняка были страшно разочарованы, когда Уке погиб от руки отца, а не окаменел.

Ты стискиваешь зубы, во рту ощущается желчь.

– Он манипулирует ею. – Чтобы она активировала Врата и превратилась в камень, чтобы ее можно было сожрать. – Вот что он пытался сделать в Кастриме – чтобы вынудить меня или Алебастра – ржавь побери – или Юкку, или любого из нас сделать что-нибудь сверх наших способностей, чтобы мы превратились в… – Ты кладешь руку на каменную отметину места, где прежде была твоя грудь.

– Всегда были те, кто использовал отчаяние и безнадежность как оружие. – Это сказано тихо, словно со стыдом. Внезапно ты гневаешься на саму себя, на свое бессилие. Понимание того, что ты – истинная цель собственного гнева, не останавливает тебя от того, чтобы наброситься на него.

– Сдается, все вы таковы!

Хоа меняет позу, глядит на тусклый красный горизонт, в задумчивых затененных линиях его фигуры-статуи сквозит ностальгия. Он не оборачивается, но ты слышишь обиду в его голосе.

– Я не лгал тебе.

– Нет, ты просто скрывал правду, а это все равно что гребаная ложь! – Ты трешь глаза. Пришлось снять очки, чтобы снова натянуть рубахи, и глаза засыпало пеплом. – Ты знаешь, как… просто я не хочу ничего слышать прямо сейчас. Мне надо отдохнуть. – Ты встаешь на ноги. – Отнеси меня назад.

Он внезапно вытягивает руку в твоем направлении.

– Еще один момент, Иссун.

– Я сказала тебе…

– Пожалуйста. Ты должна это знать. – Он ждет, пока ты не успокаиваешься в гневном молчании. Затем он говорит: – Джиджа мертв.

Ты застываешь.

* * *

В этот момент я напоминаю себе, почему продолжаю рассматривать эту историю твоими глазами, а не моими: потому что внешне ты слишком хорошо маскируешься. Твое лицо стало непроницаемым, взгляд опущен. Но я знаю тебя. Я знаю тебя. Здесь – это в тебе.

* * *

Ты удивлена тем, что удивлена. Удивлена, не разгневана, не расстроена или печальна. Просто… удивлена. Но это потому, что первой твоей мыслью после чувства облегчения было Нэссун теперь в безопасности, разве…

Разве не так?

И тут ты удивляешься своему страху. Ты не уверена, чего именно ты боишься, но во рту у тебя горечь.

– Как? – спрашиваешь ты.

– Нэссун, – отвечает Хоа.

Страх усиливается.

– Она не могла потерять контроль над своей орогенией, такого с ней не бывало с пятилетнего возраста…

– Это была не орогения. И это было преднамеренно.

Вот оно, наконец: предвестник сейсмического толчка масштаба Разлома внутри тебя. Тебе не сразу удается произнести:

– Она убила его? Нарочно?

– Да.

Ты замолкаешь, растерянная, встревоженная. Рука Хоа по-прежнему простерта к тебе. Предложение ответов. Ты не уверена, что хочешь знать, но… но ты все равно ее берешь. Возможно, ради успокоения. Ты не представляешь, что эта рука способна сомкнуться вокруг твоей собственной и пожать ее, чуть-чуть, так, что тебе от этого становится легче. Все же он ждет. Ты очень, очень рада его предупредительности.

– Он… где, – начинаешь ты, когда чувствуешь себя готовой. Ты не готова.

– Я могу туда попасть?

– Туда?

Ты уверена, что он понимает, что ты имеешь в виду. Он просто убеждается, что ты понимаешь, о чем просишь. Ты сглатываешь и пытаешься выразить это.

– Они были в Антарктике. Джиджа не таскал ее по дорогам постоянно. Она была где-то в безопасном месте, у нее было время, чтобы стать сильнее. – Гораздо сильнее. – Я могу задержать дыхание в земле, если ты… Отнеси меня туда, где она… – Но нет. На самом деле ты хочешь не туда. Хватит ходить вокруг да около. – Отнеси меня туда, где сейчас Джиджа. Где он… Умер.

Хоа не шевелится примерно с полминуты. Ты замечала в нем такое. Ему требуется разное время, чтобы ответить на речевые указатели. Иногда он почти перебивает тебя, отвечая, а иногда ты успеваешь подумать, что он тебя не слышал, прежде чем он, в конце концов, переходит к ответу. Ты не думаешь, что он размышляет в это время или что еще. Ты думаешь, что это ничего для него не значит – секунда или десять, сейчас или позже. В конце концов он ответит.

В знак этого он, наконец, чуть размывается, хотя ты видишь замедленность окончания жеста, когда он накрывает твою руку своей и она оказывается между его твердыми ладонями. Давление обеих ладоней возрастает, пока его хватка не становится крепкой. Не неприятной, но все же.

– Закрой глаза.

Прежде он никогда такого не предлагал.

– Зачем?

Он несет тебя вниз. Так глубоко ты никогда не бывала, и на сей раз это не мгновение. Ты неминуемо ахаешь в какой-то момент и так обнаруживаешь, что тебе вовсе не надо задерживать дыхание. Когда тьма сгущается, ее озаряют вспышки красного, и затем мгновение ты скользишь сквозь расплавленные красные тона и оранжевые и ловишь самые мимолетные отблески шатких открытых пространств, где вдалеке что-то взрывается дождем полужидких пылающих клочьев – а потом вокруг тебя снова чернота, и ты стоишь на открытой земле под затянутым тонкими облаками небом.

– Вот почему, – говорит Хоа.

– Ржавое дерьмо! – Ты пытаешься вырвать руку, но ничего не выходит. – Блин, Хоа!

Рука Хоа перестает прижимать твою, и тебе удается выскользнуть. Ты спотыкаешься, отлетая на несколько футов, затем ощупываешь себя в поисках повреждений. Ты в порядке – не сгорела, не раздавлена давлением, как должна была бы, не задохнулась, даже не взволнована. Не очень. Ты выпрямляешься и трешь лицо.

– Ладно. Следует запомнить, что камнееды ничего не говорят просто так. Никогда не хотела действительно увидеть Огонь Подземный.

Но ты здесь, на вершине холма, который сам возвышается на чем-то вроде плато. Это небо – твоя опорная точка. Здесь более позднее утро, чем там, откуда ты пришла, – чуть позже рассвета вместо предрассветных сумерек. Солнце видно, хотя и сквозь вуаль пепельных облаков. (Ты удивляешься тому, как ты истосковалась по солнцу.) Но то, что ты его видишь, означает, что ты куда дальше от Разлома, чем несколько мгновений назад. Ты бросаешь взгляд на запад, и слабое мерцание темно-синего обелиска вдалеке подтверждает твою догадку. Там около месяца назад, когда ты открыла Врата Обелисков, ты ощутила Нэссун.

(Туда. Она ушла туда. Но в той стороне тысячи квадратных миль Спокойствия.)

Ты оборачиваешься и понимаешь, что стоишь среди горстки деревянных домиков на вершине холма, включая лабаз на опорах, несколько бараков и нечто вроде спален или школьных зданий. Все это окружено, однако, опрятной, совершенно ровной оградой из базальтовых колонн. То, что это работа орогена, который обуздал медленное извержение огромного вулкана у тебя под ногами, ясно как день. Но также ясно, что поселение пусто. Никого не видно, и дрожь шагов слышна дальше, за оградой.

Ты с любопытством подходишь к проему в базальтовой ограде, откуда вниз вьется тропинка, наполовину из утоптанной земли, наполовину из булыжника. У подножия холма видна деревня, занимающая остальную часть плато. Деревня может быть обычной общиной. Ты замечаешь дома различных очертаний, большинство с все еще зелеными огородами, несколькими пристройками, чем-то вроде бани, гончарного навеса. Люди ходят между домами, и никто не поднимает взгляда и не видит тебя, да и с чего бы им? День приятный – здесь, где солнце еще по большей части сияет. Им надо ухаживать за полями и – это маленькие гребные лодки привязаны к одной из дозорных башенок? – ходить к морю. Этот поселок наверху, чем бы он ни был, неважен для них.

Ты отворачиваешься от деревни, и тут ты замечаешь тигель. Он на краю поселения, чуть приподнят над всем, хотя отсюда тебе его видно. Когда ты взбираешься по тропинке, чтобы заглянуть в тигель, отмеченный булыжниками и кирпичами, старая привычка заставляет тебя направить чувства в землю, чтобы найти ближайший помеченный камень. Недалеко, всего в пяти-шести футах внизу. Ты обшариваешь его поверхность и находишь слабые следы долота, возможно, молотка. ЧЕТЫРЕ. Слишком просто, в твое время камни помечали краской и цифрами, что делало их менее характерными. И все же камень достаточно мал, да, чтобы любому ниже четырехколечника было трудно найти и опознать его. Детали обучения неверны, но основа точная.

– Это не может быть Антарктический Эпицентр, – говоришь ты, садясь, чтобы потрогать пальцем один из камней круга. Всего лишь галька вместо прекрасной плиточной мозаики, которую ты помнишь, но все же идея та же.

Хоа по-прежнему стоит там, где вы вышли из земли, ладони в том же положении, когда он держал твою руку – возможно, для обратного путешествия. Он не отвечает, но ты по большей части обращаешься к себе самой.

– Я всегда слышала, что Антарктический Эпицентр маленький, – продолжаешь ты. – Но это вообще ничто. Просто лагерь. – Здесь нет Сада Колец. Главного здания. И еще ты слышала, что Антарктический и Арктический Эпицентры прелестны, несмотря на их размер и удаленное положение. Это имеет смысл; красота Эпицентра официальна, санкционирована государством, орогенная, чтобы сама по себе быть показушной. Эта жалкая горстка хибар не соответствует идеологии. К тому же… – Он на вулкане. И слишком близко к этим глухачам внизу.

Эта деревня не Юменес, окруженный со всех сторон узловиками и дополнительной защитой наиболее сильных старших орогенов. Один взбрык перевозбудившейся гальки – и вся округа превратится в кратер.

– Это не Антарктический Эпицентр, – говорит Хоа. Его голос как всегда мягок, но сейчас он отвернулся, и потому он звучит еще мягче.

– Он дальше к западу, и его зачистили. Там больше нет живых орогенов.

Конечно. Ты в горе стискиваешь зубы.

– Значит, чья-то дань уважения. Какой-то уцелевший? – Ты инстинктивно находишь еще один маркер под землей – маленький круглый камешек примерно футах в пятнадцати внизу. На нем чернилами написано ДЕВЯТЬ. Ты без проблем читаешь. Качаешь головой, встаешь и поворачиваешься, чтобы дальше обследовать поселение.

Затем ты замираешь, когда из дверей одной из спален выходит, хромая, человек. Он тоже замирает, с удивлением глядя на тебя.

– Ты кто, ржавь тебя побери? – спрашивает он с заметным антарктическим тягучим выговором.

Твое сознание вонзается в землю – и ты тут же вырываешь его обратно. Глупо, ты забыла, что ли? Орогения тебя убьет, к тому же он не вооружен. Он очень молод, ему лет двадцать с небольшим, хотя он уже начинает лысеть. Хромота легкая, один из его башмаков на более высокой подошве – ага. Наверное, деревенский работяга, пришел осмотреть дома, которые могут снова когда-нибудь понадобиться.

– Э, привет, – неловко говоришь ты. Затем ты замолкаешь, не зная, что сказать дальше.

– Привет. – Он видит Хоа и вздрагивает, затем смотрит в откровенном шоке человека, который слышал о камнеедах только из сказок лористов и не больно-то им верит. И лишь потом он вспоминает о твоем присутствии, чуть хмурится, заметив пепел в твоих волосах и на одежде, но понятно, что ты не очень его впечатляешь. – Скажи мне, что это статуя, – говорит он тебе. Затем нервно смеется. – Только ее не было, когда я поднялся на холм. Что же, видимо, привет?

Хоа не удосуживается ответить, хотя его глаза устремлены на мужчину, а не на тебя. Ты берешь себя в руки и шагаешь вперед.

– Прости, что потревожила, – говоришь ты. – Ты из этой общины?

Мужчина в конце концов переводит взгляд на тебя.

– А, да. А ты нет. – Вместо того чтобы проявить беспокойство, он моргает. – Ты очередной Страж?

Волоски на всем твоем теле встают дыбом. На миг тебе хочется выкрикнуть нет, затем разум берет свое. Ты улыбаешься. Они всегда улыбаются.

– Очередной?

Молодой человек меряет тебя взглядом с головы до ног, видимо, что-то заподозрив. Тебе все равно, пока он отвечает на твои вопросы и не нападает на тебя.

– Да, – говорит он спустя мгновение. – Мы нашли двух мертвых после того, как дети ушли на тренировочную прогулку. – Губа его чуть заметно кривится. Ты не уверена, сомневается ли он в том, что дети пошли практиковаться, действительно ли его волнуют «двое мертвых» или у него просто губа кривится как обычно, когда люди говорят о роггах, поскольку очевидно, что эти самые дети должны быть роггами. Раз уж тут Стражи. – Главная сказала, что однажды тут могут появиться другие Стражи. Те трое, что были у нас, появились из ниоткуда, в конце концов, в разное время года. Ты, видать, припозднилась.

– А. – На удивление легко прикидываться Стражем. Просто улыбайся и не давай информации. – И когда эти остальные ушли на… тренировочную прогулку?

– Да с месяц уже. – Молодой человек переминается, успокаиваясь, и смотрит на сапфировый обелиск вдалеке. – Шаффа сказал, что они уйдут довольно далеко, чтобы нам не почувствовать афтершоков после того, что детишки будут делать. Думаю, это достаточно далеко.

Шаффа. Улыбка примерзает к твоему лицу. Ты невольно шипишь.

– Шаффа.

Молодой человек хмурится. Теперь он точно что-то подозревает.

– Да. Шаффа.

Невозможно. Он мертв.

– Высокий, черноволосый, льдистые глаза, странный акцент?

Молодой человек чуть расслабляется.

– О, так ты его знаешь?

– Да, и очень хорошо. – Так просто улыбаться. Труднее бороться с желанием заорать, вцепиться в Хоа, потребовать немедленно нырнуть в землю, сейчас, сейчас, сейчас, чтобы догнать их и спасти дочь. Труднее всего не повалиться на землю и не свернуться в комок, пытаясь вцепиться в несуществующую руку, – она болит; Злой Земля, она болит, словно ее сломали снова, фантомная боль настолько реальна, что твои глаза жжет от слез. Имперские орогены не теряют контроля. Ты уже двадцать лет как не черномундирница и, ржавь, постоянно теряешь контроль – но тем не менее старая выучка помогает тебе собраться. Нэссун, твоя девочка, в лапах чудовища. Тебе надо понять, как это вышло.

– Очень хорошо, – повторяешь ты. Никто не сочтет странным, что Страж повторяет слова. – Ты не мог бы рассказать мне об одной из его подопечных? Девочка-срединница, смуглая и тоненькая, кудрявая, сероглазая…

– Да, Нэссун. Дочка Джиджи. – Теперь молодой человек полностью успокоился, не замечая, что ты еще больше напряжена. – Злой Земля, надеюсь, Шаффа убьет ее на этой прогулке.

Тебе угрозы нет, но твое сознание снова уходит глубоко прежде, чем ты вытаскиваешь его. Юкка права: тебе действительно надо прекратить инстинктивно пытаться убить всех. Ну, хотя бы твоя улыбка удержалась.

– О?

– Да. Я думаю, она сделала это… Ржавь, но мог и любой из них. Просто от этой девочки у меня сильнее всего холодок по спине шел.

Он сжимает челюсти и, наконец, замечает твою режущую улыбку. Но тот, кто знаком со Стражами, не станет задаваться вопросами по этому поводу. Он просто отводит взгляд.

– Сделала это? – спрашиваешь ты.

– О, я думал, ты знаешь. Пойдем, покажу.

Он поворачивается и хромает к северному концу поселка. Ты идешь следом, обменявшись взглядом с Хоа. Здесь еще один небольшой подъем, заканчивающийся плоской площадкой, которая прежде использовалась для созерцания звезд или наблюдения за горизонтом; отсюда тебе видны окрестности, все еще поражающие обилием зелени под довольно недавним и тонким слоем белеющего пепла. Однако здесь ты видишь нечто странное – груду осколков. Поначалу ты думаешь, что это свалка для переработки стекла; Джиджа держал такую возле дома в Тиримо, и соседи приносили туда битое стекло и всякое такое, чтобы он делал из них рукоятки стеклянных ножей. Некоторые кажутся чем-то более высокого качества, чем стекло; может, кто-то бросил туда какие-то необработанные полудрагоценные камни. Все они разноцветные, песочного цвета, серые, немного голубого, но больше всего красного. Но их рисунок заставляет тебя остановиться, наклонить голову и попытаться охватить все это взглядом как целое. И тогда ты замечаешь, что цвета и расположение камней у ближайшего края кучи смутно напоминают мозаику. Ботинки, как если бы кто-то попытался сложить ботинки из гальки, а затем пнул их. Это было бы штанами, разве что среди них беловатые кости и…

Нет.

Огонь… под… земный.

Нет. Твоя Нэссун этого не делала, она не могла, она…

Она сделала.

Молодой человек вздыхает, читая у тебя по лицу. Ты забыла об улыбке, но даже Страж был бы ошарашен таким.

– Мы тоже не сразу поняли, – говорит он. – Может, ты понимаешь?

Он с надеждой смотрит на тебя.

Ты просто качаешь головой, и он вздыхает.

– Ладно. Это было прямо перед тем, как они ушли. Раз утром мы услышали что-то вроде грома. Выходим, а обелиск – большой синий, что болтался здесь несколько недель, ты их знаешь, – исчез. Затем позже в тот же день опять такой же чпок, – он хлопает в ладоши, показывая звук. Тебе удается не подпрыгнуть. – И он вернулся. А потом Шаффа вдруг говорит нашей главной, что уводит детей. И никаких объяснений по поводу обелиска. Ни слова, что Нида и Умбра – это другие Стражи, которые тут заправляли вместе с Шаффой – мертвы. Голова Умбры проломлена. Нида… – Он мотает головой. На его лице чистое отвращение. – Ее затылок… Но Шаффа ничего не сказал. Просто увел детей. Многие из нас надеются, что он никогда не приведет их обратно.

Шаффа. Следует сосредоточиться на этом имени. Это важно, а не то, что произошло… но ты не можешь оторвать взгляда от Джиджи. Ржавь едкая, Джиджа. Джиджа.

* * *

Жаль, что я уже не одет плотью ради тебя. Жаль, что я уже не настройщик, а иначе я мог бы поговорить с тобой температурой, давлением и реверберацией земли. Слова слишком большие и шершавые для такого разговора. В конце концов, Джиджа был тебе дорог в той мере, в которой дозволяли твои тайны. Ты думала, что он любит тебя, – он и любил в той мере, в которой дозволяли твои тайны. Только любовь и ненависть не взаимоисключающи, как я впервые понял давным-давно.

Мне жаль.

* * *

Ты заставляешь себя сказать:

– Шаффа не вернется. – Потому что тебе надо найти и убить его – но даже сквозь твой страх и ужас заявляет о себе рассудок. Это странное подражание Эпицентру, который не настоящий Эпицентр, куда он должен был бы привести Нэссун. Эти дети, собранные вместе и не убитые. Нэссун, откровенно контролирующая обелиск, достаточно, чтобы сделать вот это… и все же Шаффа не убил ее. Чего-то ты тут не понимаешь.

– Расскажи мне побольше о нем, – говоришь ты, показывая подбородком на груду осколков драгоценных камней. Твоего бывшего мужа. Молодой человек пожимает плечами, громко шурша одеждой.

– А, да, ну… Его звали Джиджа Стойкость Джекити. – Поскольку молодой человек со вздохом смотрит на груду камней, ты не думаешь, что он сэссит, как ты вздрагиваешь при новом общинном имени. – Он пришел недавно, камнерез. У нас многовато народу, но нам был очень нужен хороший камнерез, так что когда он пришел, мы не взяли бы его только в том случае, если бы он был стар, болен или откровенно безумен. Понимаешь? – Он пожимает плечами. – Когда они пришли сюда, с девочкой все казалось в порядке. Даже не скажешь, что она одна из них, она была такая правильная и вежливая. Кто-то хорошо ее воспитал. – Ты снова улыбаешься. Совершенно натянутой улыбкой Стража. – Мы только знали, что из-за нее Джиджа сюда и пришел, понимаешь. Услышал слух, что рогги, что приходят сюда, могут стать… не-роггами, наверное. К нам много кто с этим приходил.

Ты хмуришься и отводишь взгляд от Джиджи. Не-рогги?

– Не то чтобы такое хоть раз случилось. – Молодой человек вздыхает и переставляет трость, чтобы было удобнее. – И вряд ли бы мы приняли ребенка, который раньше был одним из них, верно? Что если такой ребенок вырастет и нарожает неправильных детей? Надо как-то вывести эту заразу. Как бы то ни было, эта девочка хорошо слушалась отца до прошлой недели. Соседи говорили, что он однажды ночью наорал на нее, и затем она перебралась сюда, к остальным. От этой перемены Джиджа, понимаешь, словно… рассыпался. Начал разговаривать сам с собой, что она ему больше не дочь. То и дело ругался вслух. Пинал стены и всякое такое, когда думал, что на него не смотрят. А девочка ушла. Не могу сказать, что осуждаю ее; в то время все вокруг него ходили на цыпочках. Тихим всегда достается, верно? Так что она все больше была с Шаффой. Как птенец, всегда рядом с ним, в его тени. Всегда как он замирал, брала его за руку. А он. – Молодой человек настороженно смотрит на тебя. – Не видел, чтобы вы когда-нибудь к кому-то привязывались. Но она, похоже, была ему дороже всего на свете. Я слышал, что он чуть не убил Джиджу, когда тот на нее набросился.

Руку, которой больше нет, дергает болью, но на сей раз более робко, и не пульсирует как раньше. Потому что… ему же не пришлось ломать Нэссун руку, верно? Нет, нет, нет. Ты сама это сделала. А Уке – другая сломанная рука, но сделал это Джиджа. Шаффа защищал ее от Джиджи. Шаффа был нежен с ней, как пыталась ты. И теперь все у тебя внутри дрожит от вытекающей из этого мысли, и тебе нужна сила воли, разрушающая города, чтобы удержать это внутри,

но…

Но…

Насколько же ближе ей могла бы стать обусловленная, предсказуемая любовь Стража после бескорыстной любви родителей, предававшей ее снова и снова? Ты на миг закрываешь глаза, поскольку не думаешь, чтобы Стражи плакали.

Сделав над собой усилие, ты спрашиваешь:

– Что это за место?

Он удивленно смотрит на тебя, затем на Хоа у тебя за спиной.

– Это община Джекити, Страж. Хотя Шаффа и остальные… – он обводит рукой тебя и домики, – называли эту часть Найденной Луной.

Конечно. И конечно, Шаффа уже знал те тайны мира, за которые ты заплатила кровью и плотью. Ты молчишь, и молодой человек задумчиво рассматривает тебя.

– Я могу представить тебя нашей главе. Я знаю, что она будет рада Стражам. Хорошая помощь против налетчиков.

Ты снова смотришь на Джиджу. Видишь камень – полное подобие розового пальца. Он тебе знаком. Ты его целовала – это слишком, ты не можешь этого сделать, тебе нужно взять себя в руки и уйти отсюда, прежде чем ты окончательно сломаешься.

– Мне… мне надо… – Глубокий вдох, чтобы успокоиться, – немного времени, чтобы обдумать ситуацию. Не сходишь ли к вашей главе и не скажешь ли, что я вскоре приду засвидетельствовать мое почтение?

Молодой человек мгновение смотрит на тебя искоса, но ты уже знаешь, что неплохо, если ты кажешься малость того. Он привык, что Стражи не от мира сего. Может, из-за этого он кивает и неуклюже хромает назад.

– Могу я задать тебе вопрос?

Нет.

– Да?

Он прикусывает губу.

– Что творится? Это как… В последнее время все не так. То есть, да, это Зима, но даже она не такая. Стражи забирают рогг в Эпицентр. Рогги творят неслыханные вещи. – Он показывает на груду Джиджи. – Вся ржавь ползет на север. Даже эти штуки в небе, обелиски… Все это… Люди всякое говорят. Что, может, мир снова не станет нормальным. Больше никогда.

Ты смотришь на Джиджу, а думаешь об Алебастре. Непонятно почему.

– Нормальность для одного означает Разлом для другого. – У тебя лицо болит от улыбки. Улыбаться так, чтобы другие поверили, – искусство, и у тебя выходит ужасно. – Было бы хорошо, если бы у всех все было нормально, конечно же, но не все хотят такого. И теперь все мы горим.

Он смотрит на тебя долгим, полным смутного ужаса взглядом. Затем что-то бормочет и, наконец, уходит, обходя Хоа по широкой дуге. Наконец-то.

Ты садишься на корточки рядом с Джиджей. В таком виде он прекрасен, драгоценный и разноцветный. Он чудовищен. За разноцветьем ты видишь безумное разбегание во все стороны нитей магии в нем. Это совершенно не то, что случилось с твоей рукой и грудью. Его разнесло и собрало случайным образом на микроскопическом уровне.

– Что я наделала? – говоришь ты. – Чем я сделала ее?

Краем глаза ты видишь пальцы ног Хоа.

– Ты сделала ее сильной, – предполагает он.

Ты качаешь головой. Нэссун и так была сильной.

– И дала остаться живой.

Ты снова закрываешь глаза. Это единственное, что должно иметь значение, – ты привела в этот мир трех детей, и лишь эта, драгоценная, последняя, все еще дышит. И все же.

Я сделала ее мной. Чтоб нас обоих Земля сожрал, я превратила ее в меня.

И, может, потому Нэссун все еще жива. Но глядя на то, что она сделала с Джиджей, ты понимаешь, что не сможешь отомстить ему за Уке, поскольку твоя дочь сделала это за тебя… и потому ты в ужасе от нее.

Это как – как то, чего ты не встречала за все это время, киркхуша с окровавленной и покрытой пеплом мордой. Джиджа задолжал тебе за твоего сына, но ты, в свою очередь, в долгу перед Нэссун. Ты не спасла ее от Джиджи. Тебя не было рядом, когда она нуждалась в тебе, здесь, буквально на краю мира. Как смеешь ты считать, что защитишь ее? Она нашла себе более сильных защитников – Серого Человека и Шаффу. Она нашла силу, чтобы защитить себя. Ты так ею гордишься. И ты не посмеешь никогда больше приблизиться к ней.

Тяжелая, жесткая рука Хоа ложится на твое здоровое плечо.

– Неразумно оставаться здесь.

Ты мотаешь головой. Пусть приходят люди этой общины. Пусть поймут, что ты не Страж. Пусть, наконец, заметят твое сходство с Нэссун. Пусть принесут свои арбалеты и пращи, и… рука Хоа сжимается на твоем плече, как прихватка. Ты знаешь, что сейчас будет, и все равно не пытаешься взять себя в руки, когда он втягивает тебя в землю, назад, на север. На сей раз ты нарочно не закрываешь глаз, и зрелище не беспокоит тебя. Огни под землей ничто по сравнению с тем, что ты сейчас чувствуешь, мать-неудачница.

Вы двое выходите из земли в тихом уголке лагеря, хотя находится он у небольшой рощицы, которую, судя по запаху, многие использовали как отхожее место. Когда Хоа отпускает тебя, ты идешь было прочь, затем останавливаешься. В голове у тебя пусто.

– Не знаю, что делать.

Хоа молчит. Камнееды не снисходят до ненужных движений или слов, да и свои намерения Хоа уже объяснил. Ты представляешь, как Нэссун разговаривает с Серым Человеком, и тихо смеешься, поскольку он кажется более живым и разговорчивым, чем его сородичи. Хорошо. Для нее он хороший камнеед.

– Я не знаю, куда идти, – говоришь ты. Ты недавно спала в палатке Лерны, но это не о том. У тебя внутри сгусток пустоты. Кровоточащая дыра. – У меня ничего не осталось.

– У тебя есть община и сородичи, – говорит Хоа. – Как только вы придете в Реннанис, у тебя будет дом. У тебя есть твоя жизнь.

Действительно есть? У мертвых нет желаний, гласит предание камня. Ты думаешь о Тиримо, где ты не стала ждать, пока за тобой придет смерть, и потому уничтожила общину. Смерть всегда с тобой. Смерть – это ты.

Хоа говорит тебе в сгорбленную спину:

– Я не могу умереть.

Ты хмуришься, выбитая из состояния меланхолии этим кажущимся замечанием невпопад. Затем ты понимаешь – Хоа говорит, что его ты не потеряешь никогда. Он не погибнет, как Алебастр. Тебя никогда не накроет боль от потери Хоа так, как с Корундом и Инноном, Алебастром или Уке, или даже как сейчас – от гибели Джиджи. Ты никак не можешь причинить вред Хоа.

– Тебя любить безопасно, – в ошеломленном понимании шепчешь ты.

– Да.

Удивительно, но узел молчания в твоей груди лопается. Немного, но да, помогает.

– Как ты это делаешь? – спрашиваешь ты. Это трудно представить. Не иметь возможности умереть, даже если ты хочешь, даже если все, что ты знаешь и что тебе дорого, слабеет и гибнет. Продолжать, невзирая ни на что. Как бы ты ни устал.

– Двигаюсь вперед, – говорит Хоа.

– Что?

– Двигаться. Вперед.

А затем он исчезает, уходит в землю. Он где-то рядом, если он тебе понадобится. Но сейчас он прав: ты ничего не можешь. Не можешь думать. Ты хочешь пить, есть, ты устала. В этом углу лагеря воняет. Культя ноет. Сердце ноет еще сильнее. Однако ты делаешь шаг к лагерю. И еще один. И еще.

Вперед.

* * *

2490: Антарктика близ восточного берега; безымянная сельхозобщина в двенадцати милях от города Джекити. Неизвестное происшествие привело к превращению всех жителей общины в стекло. (?? Это так? Стекло, не лед? Найти дополнительные источники.) Позднее второй муж главы обнаружен живым в Джекити, оказался роггой. После допроса с пристрастием милицией общины сознался, что каким-то образом сделал это. Утверждал, что это был единственный способ остановить извержение вулкана Джекити, хотя никаких признаков извержения не наблюдалось. Допрос прервал камнеед, убивший семнадцать членов милиции и забравший роггу в землю. Оба исчезли.