День, о котором я хочу поведать вам, наступит примерно через десять тысяч лет. В нем, в этом дне, сошлись мальчик, девочка и Любовь.

На первый взгляд – исчерпывающие сведения, но все они – ложны. Ведь мальчик тут не так-то прост – ему сто восемьдесят семь лет от роду. Да и девочка – не совсем девочка. Ну а Любовь в данном случае не подразумевает того притворства, когда банальную похоть кутают в некий романтический флер, как оно видится многим сегодня. Моя история не придется вам по душе, если в курс дела вас не ввести сразу же; но ежели вы потрудитесь переварить факты, приведенные выше, она заиграет для вас новыми красками – вы будете смеяться, плакать и бурно сопереживать героям, по поводу или без повода – было бы только желание.

Так вот, причина, по которой девочка не была девочкой, проста – она была мальчиком.

Уже вижу, как вы хмуритесь и неодобрительно качаете головой, читая эту страницу. Кто, черт побери, скажете вы, захочет читать о гейской парочке? Ну-ну, осадите коней. Я не стану потчевать вас пикантными подробностями из жизни сексуальных меньшинств. Если бы вы увидели эту девушку вживую – ни за что бы не догадались, что она в каком-то смысле ни разу не девушка. У нее – ярко выраженная грудь, женские репродуктивные органы, на диво женственные бедра. Усов, бороды и выступающих надбровных дуг тоже не наблюдается. Раз увидев ее, вы бы ни капли не сомневались, что перед вами – самка, вот только какого вида? О, видовой вопрос, несомненно, обеспокоил бы вас – равно как и хвостик, шелковая шкурка и жаберные щели за каждым ухом.

Снова хмуритесь? Да бросьте уже! Очень милая девушка! Если вы, будучи нормальным мужчиной, провели бы с ней хоть час в одной комнате, то наверняка бы дугой изогнулись – только бы она к вам чувствами воспылала. Звать ее будем Дора – хотя настоящее имя звучит следующим образом: Омикрон-Двубазный седьмой группы, тип Эс-Дорадус 5314, цифровой код обозначает точный оттенок присущего ей зеленого цвета. Дора, говорю я вам, – создание женственное, очаровательное и милое. Признаю, одними словами убедить вас будет сложно.

Была Дора… как бы это поточнее выразиться… танцовщицей. Ее искусство требовало целого букета талантов: смекалки, гибкости, силы, чувства ритма, не говоря об уникальных природных способностях и долгих тренировках. Ее дивные танцы, претворяющиеся в жизнь в условиях невесомости, я описал бы как чарующий союз цирковой акробатики и балетного номера «Умирающий лебедь» в исполнении Даниловой – с неким эротическим оттенком. Оттенок сей, можете не сомневаться, являлся чисто символическим, но будем-ка откровенны: львиная доля того, что считается сексуальным, символична, если не брать в расчет выходки эксгибиционистов – уж там-то все подается в лоб… И вот, в День Миллионный, когда Дора танцевала, зрителей в жар бросало – и вас бы эта участь не миновала.

Да, что касается ее «мальчиковости»… для вышеупомянутых зрителей ведь не имело значения, что генетически она была мужчиной. И для вас не имело бы – вы попросту не знали бы таких подробностей. Дабы выискать каверзную обличительную XY-хромосому у Доры, вам пришлось бы сделать ей биопсию и вооружиться мощным электронным микроскопом, но кто в здравом уме пошел бы на такое, верно? Вот и вы бы не пошли. Вот и вам было бы не до того.

С помощью сверхсложной техники, которой в наше время еще нет, современники Доры могут многое изведать заранее – например, определить способности детей, которые еще не скоро родятся на свет. Это делается у них на второй стадии деления яйцеклетки, точнее – как раз тогда, когда яйцеклетка распадается на сегменты и становится зародышем. Вот тогда-то наши потомки выявляют задатки будущего ребенка и стимулируют их. А что, мы бы не стали на их месте таким заниматься? Найдя ребенка с музыкальным даром, мы ведь отправляем его в Джульярдскую школу[32] – вот и наши потомки, найдя ребенка, который будет потенциально хорош в роли женщины, делали его женщиной. Так как секс давно утратил связь с функцией деторождения, такая операция являлась сравнительно простой и не влекла за собой никаких – ну, почти никаких – проблем.

Что значит «почти никаких»? Ну, скажите мне – мучит ли вас совесть, когда вы берете и пломбируете свои щербатые зубы, нарушая тем самым волю Господа, создавшего их такими несовершенными? Гнушаетесь ли слуховыми аппаратами, будучи тугими на ухо?

Вас все равно что-то смущает? Внимательно посмотрите на вон ту грудастую малышку – знаете, а ведь она тоже может быть почти как моя Дора! Люди, генетически являющиеся мужчинами и соматически женщинами, – далеко не новость в наше время. Случайный набор условий в лоне матери порой попирает шаблоны наследственности, и разница лишь в том, что у нас подобные метаморфозы происходят случайно и выявляются трудоемким анализом, а у людей Дня Миллионного – целенаправленно и по желанию.

Ладно, хватит пока о Доре. Упомянув, что росту в ней семь футов и что пахнет от нее арахисовой пастой, я вас только больше запутаю. Перейдем к главному.

В День Миллионный Дора выплыла из своего дома, вошла в транспортную трубу, была быстро выброшена на поверхность водным потоком и в ореоле брызг воспряла на эластичный помост – назовем его для вашего удобства репетиционной ареной.

– Ч-черт побери! – вскрикнула Дора, расставив руки для равновесия, и тут же смутилась, оказавшись в объятиях незнакомца, которому мы дадим имя Дон.

Какое милое знакомство! Дон ведь был в тот день совершенно далек от амурных сфер – он направлялся туда, где ему поменяли бы старые ноги на новые. Решив сократить дорогу, он рассеянно вступил на территорию, служившую Доре и подобным ей глубоководным чем-то по типу высадочной станции, и на Дориной репетиционной арене его-то и окатило водой с ног до головы. Но нежданный-негаданный душ того стоил – ведь в его объятия угодила девушка, красивее которой Дон попросту в жизни не видел. Одного взгляда хватило ему, чтобы понять – они созданы друг для друга.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он.

– Да, в среду, – выдохнула она, и обещание это прозвучало нежнейшей музыкой.

Дон был высоким, прекрасно сложенным, меднокожим – словом, парень хоть куда. Имя «Дон» я, что греха таить, дал ему для краткости, ведь звали его отнюдь не «Доном», равно как и Дору звали не «Дора». Таким вот образом я просто сократил его именной буквенный идентификатор «Адонис», как бы подчеркивающий безупречность его мужского начала. Его цифровой цветовой код 5290 указывал на то, что был Дон чуть более синего оттенка, чем Дора. Оба они интуитивно и вдруг почувствовали, что разница невелика и у них много общих интересов – стоило лишь обменяться взглядами.

Мне будет довольно сложно донести до вас, чем именно Дон промышлял по жизни. Не ради зарабатывания денег, нет – просто для того, чтобы придать существованию цель и прок, не свихнувшись попутно от скуки. Ладно, давайте попробуем – он занимался непрестанными путешествиями на межзвездных космических кораблях. Чтобы подобный корабль развивал должную скорость, в нем должны были орудовать примерно тридцать один мужчина и семь (генетических) женщин. Дон был один из этих тридцати восьми. По факту его обязанности составлял вариантный анализ различных ситуаций, но даже на таком безобидном на первый взгляд поприще он подвергался изрядному облучению – не столько потому, что сидел в двигательном отсеке, сколько из-за утечек радиации со следующего уровня, где генетическая женщина проводила отбор субъядерных частиц, распадавшихся в квантовом ливне. Вам это, конечно, до лампочки, а вот Дон должен был все время находиться в оболочке – в коже, если угодно, – из легкого, упругого, исключительно прочного металла цвета меди. Я о нем уже упоминал – но тогда вы, наверно, подумали, что речь идет о загаре нашего хоть-куда-парня.

Более того, Дон был киборгом. Большую часть его органов давно заменили механизмы гораздо более удобные и долговечные. Сердцем ему служила кадмиевая центрифуга. Легкие его наполнялись воздухом лишь тогда, когда он говорил вслух, потому как сложная система осмотических фильтров добывала для него кислород из отходов жизнедеятельности своего же организма. Наверное, человеку двадцатого столетия Дон показался бы странным – с его-то похожими на лампочки глазами и семипалыми ладонями, но себе и, конечно же, Доре парень казался образцом мужественности и породистости. За время своих путешествий Дон посетил Проксиму Центавра, Процион и загадочные миры Тау Кита, свез образцы сельхозкультур на планеты близ Канопуса, а на бледном спутнике Альдебарана разжился милыми остроумными теплокровными домашними зверюшками. Он повидал тысячи раскаленных голубых гигантов и холодных красных карликов, десятки тысяч окруживших их планет; уже почти два столетья кряду он только и делал, что оставлял свои следы на пыльных тропинках далеких планет, на Земле проводя лишь краткосрочные отпуска. Но и это, в конце концов, не так-то уж важно – именно люди суть творцы историй, а не обстоятельства, в которые люди вляпываются; а я-то вам обещал рассказать именно о людях… В общем, они как порешили – так и поступили. То великолепное чувство, что связало их, росло и расцветало, а в среду, как и пообещала Дора, дало плоды. Она встретилась с Доном в Бюро Кодирования, и ее, и его сопровождали всякие родственники и знакомые (по паре на каждого), пришедшие поздравить и подбодрить наших новоиспеченных влюбленных. И пока их личности кодировались и записывались, Дора и Дон улыбались друг другу, перешептывались, терпеливо сносили шуточки друзей. После же они обменялись математическими моделями и возвратились восвояси – Дора в свою квартиру на дне морском, а Дон на свой межзвездный корабль.

Экая идиллия. Дон и Дора жили долго и счастливо, а в один прекрасный день решили больше не тормошиться по пустякам – и умерли.

Конечно, они больше никогда не видели друг друга.

Как же хорошо я представляю тебя сейчас, читатель. Наворачиваешь небось жаренное на углях мясцо за обе щеки, скребешь одним пальцем назревающую мозоль, а другим этак небрежненько перелистываешь страницы книги, пока в колонках резво наигрывает Телониус Монк[33]. Ты же ни одному моему слову не поверил, верно? Ни на секундочку? Ну да, ты дерзко хмыкаешь – мол, люди так не живут и жить не будут! – и тянешься за кубиком льда для своей стакашки.

И все-таки Дора, прелестная, грациозная Дора, существует. Где-то там, в невообразимо далеком будущем, она торопливо спускается по трубе транспортера в свой подводный дом – хоть она и амфибия, способная добывать кислород из воздуха, водная среда ей всяко милее, – и с величайшей нежностью ставит электронную копию Дона в реализатор, а потом и сама подключается к аппарату, настроившись на прием. Чувства, испытываемые ею, я не берусь живописать – ты ведь все равно сделаешь квадратные глаза и пробухтишь: «Да разве ж так любовью занимаются?» Но я заверяю тебя, читатель, – просто поверь на слово: чувства Доры реальнее некуда. Они гораздо ярче тех, что доступны тебе в твоем времени. Брюзжи сколько влезет – Доре без разницы. Если она когда-нибудь и вспомнит о тебе, о своем прапрапрапрадедушке в энном колене, то скорее всего решит, что ты – диковинный доисторический зверь. Да ведь ты – он и есть! Да ведь Дора – еще дальше от тебя, чем ты от австралопитеков пятитысячелетней давности. В сильном течении ее жизни ты бы и секунды не проплавал. Не думаешь же ты, что прогресс будет вечно следовать прямой линии? Признаешь ли, что ждет его восходящая, ускоряющаяся, может быть, даже экспоненциальная кривая? Ему требуется чертовски много времени в начальной стадии, но стоит набрать обороты, как прогресс рвет все цепи и устремляется вперед. А ты, мясоед, развалившийся в комфортном релаксирующем кресле со стаканом шотландского виски в руке, еле-еле разомкнул у той цепи самое первое звенышко. Шесть, семь сотен тысяч дней от Рождества Христова – разве же это срок? Дора – жительница Дня Миллионного христианской эры. Между ней и тобой – десять тысяч лет. Из жиров, скопившихся в ее организме, искусственно изымаются калории; пока она спит, все лишнее гемодиализируется напрямую из кровотока – даже в туалет вставать не нужно. Всего-то прихоть – какое-нибудь желание скоротать скучные полчасика – отделяет Дору от того, чтобы заполучить в распоряжение больше энергии, чем потребляет сегодня вся Португалия, и использовать эту энергию для вывода на орбиту прогулочного спутника или раскапывания какого-нибудь лунного кратера.

Она очень любит Дона. Она хранит каждый его жест, манеру, нюанс, прикосновение руки, трепет совокупления, страсть поцелуя в символико-математической форме.

И когда она хочет его, все, что ей нужно сделать, это включить машину, и он у нее есть.

И у Дона, само собой, есть его Дора. Где бы он ни был – в гидропонном ли городе в нескольких сотнях ярдов над ее головой, на орбите ли Арктура на расстоянии пятидесяти световых лет, – ему ничего не стоит при помощи реализатора извлечь Дору из ферритовых файлов и оживить. И вот она – рядом с ним, а впереди – вся ночь. Плотскими утехами то, что они проделывают ночью, уже не назовешь – его плоть слишком сильно изменена, да и кто сказал, что она вообще нужна для удовольствий? Половые органы ничего не чувствуют. Ни рук, ни груди, ни губ тоже нет – они всего лишь рецепторы, принимающие и передающие импульсы. Именно мозг чувствует; именно интерпретация этих импульсов вызывает агонию или оргазм, и реализатор Дона преподносит ему аналоги объятий, аналоги поцелуев, аналоги диких, страстных часов с вечным, изысканным и неподкупным аналогом Доры. Или Дианы. Или сладкой Розы, или смешливой Алисии; ибо, конечно, все они уже как-то раз обменялись аналогами ранее – и обменяются в будущем еще не раз.

Чушь собачья, скажешь ты, форменное безумие. Ну а ты – перемазанный лосьоном после бритья, управляющий маленьким красным автомобильчиком, возящийся с бумажками серыми днями и рукоблудящий одинокими ночами – какой бы чушью ты показался, скажем, Тиглатпаласару[34] или Атилле, вождю гуннов?