Утром пятнадцатого июня Гай Бёркхарт проснулся с криком.

Настолько реальных снов ему в жизни видеть еще не приходилось. Взрыв, сминающий металл и пышущий жестоким зноем, все еще стоял у него перед глазами, отдавался в ушах. И взрывная волна, хоть и всего лишь приснившаяся, чуть не сбросила его с постели.

Рывком поднявшись, он уставился на стены тихой комнаты, залитые солнечным светом из окна, едва ли веря глазам своим.

– Мэри? – хрипло окликнул он.

Жены в одной кровати с ним не было. Перекрученное одеяло было примятым, будто бы она только-только встала, а сон во всех красках до сих пор стоял перед глазами, и Бёркхарт даже взглянул боязливо на пол – не упала ли Мэри с кровати из-за взрыва?

Нет, ее там не было. Ну разумеется, сказал он сам себе, бросив взгляд на знакомое ему каминное кресло с низким сиденьем и высокой спинкой, расшитой в стиле рококо, на плотно закрытое окно и целехонькую стену. Взрыв был всего лишь сном.

– Гай? – тревожно окликнула его Мэри откуда-то снизу, со стороны лестницы на первый этаж. – Гай, милый, все в порядке?

– Ну конечно, – слабо отозвался он.

Повисла пауза, а потом Мэри с сомнением в голосе переспросила:

– Точно? Мне показалось, что ты кричал. Спускайся, завтрак готов.

– Просто кошмар приснился, лапушка, – откликнулся Бёркхарт поувереннее. – Уже бегу к тебе!

Выйдя из душа и побрызгавшись любимым одеколоном, Гай твердо решил, что взрыв был всего лишь сном, пусть и на редкость дрянным. Впрочем, чему тут дивиться? За крайние тридцать лет эры водородной бомбы, надо думать, мало кому не снились взрывы.

Даже Мэри не обошла эта участь – едва он стал рассказывать о кошмаре, как она его перебила, явно удивленная:

– Что, и тебе такое приснилось? Подумать только, мне – то же самое… ну, почти. Звука не было, но будто бы меня что-то разбудило, а потом ударило – в мгновение ока. Вот и все. У тебя, значит, что-то похожее было?

Бёркхарт кашлянул.

– Ну, не совсем, – произнес он. Мэри была не из тех чудо-женщин, что и коня на скаку останавливали, и в горящие избы входили. Не было нужды пугать ее всеми подробностями. Не стоило упоминать, что во сне, реальном до омерзения, он чувствовал, как ломаются ребра, как булькает в горле соленая кровь, как наваливается безотрадное предчувствие конца.

– Может, на улице взаправду что-то рвануло, – заметил он. – Мы услышали во сне оба – и вот как это сыграло.

Мэри с отсутствующим видом погладила мужа по руке.

– Возможно, – согласилась она. – Уже почти половина девятого, дорогой. Не опоздаешь в контору?

Бёркхарт наскоро разделался с завтраком, поцеловал жену на прощание и побежал на улицу – не ради того, чтобы поспеть на работу к сроку, а чтобы поскорее проверить догадку.

Но сонные улицы Тайлертона казались нетронутыми. Сидя в автобусе у окна, Бёркхарт ловил глазами хоть какие-то следы разрушений, но тщетно. Тайлертон казался будто бы даже целее, чем прежде. Стоял прекрасный, бодрящий денек, на небе – ни облачка, дома лучились чистотой и гостеприимством. Одну лишь громаду «Пауэр энд Лайт», единственную высотку в городе, заволокло дымом, сгоняемым с раскинувшегося на задворках города химического завода. То еще наказание – дым каскадных перегонных установок оставлял на стенах домов причудливые разводы.

Автобус не был забит как обычно, и спросить о взрыве Гаю было некого. Он сошел на углу Пятой авеню и Лихай-стрит, и автобус, тарахтя, покатил дальше. Просто воображение, по-видимому, так подшутило – никакой реальной подоплеки у взрыва из сна не было.

Он остановился в вестибюле здания, где помещалась его контора, у табачного киоска, но Ральфа за прилавком не оказалось. Вместо него там торчал какой-то незнакомец.

– А где мистер Стеббинс? – спросил Бёркхарт.

– Приболел, – вежливо ответил мужчина-сменщик. – Будет завтра. Вам пачку «Морли»?

– «Честерфилда», – поправил его Гай.

– Конечно, сэр. – Продавец снял с полки и протянул через прилавок какую-то очевидно незнакомую Бёркхарту пачку – зелено-желтую. – Попробуйте эти вот, сэр, – предложил он. – У них особая пропитка, меньше тянет кашлять. Сами же знаете – бывает, выкуришь сигарету-другую, и кашель прямо-таки жить не дает.

– Никогда о таких не слышал, – недоверчиво заметил Бёркхарт.

– Само собой, это ведь новинка.

Гай явно колебался, и продавец предложил:

– Знаете что, попробуйте их на мой страх и риск. Если они вам не понравятся, принесите назад пустую пачку, и я вам верну деньги. Уговор?

Бёркхарт пожал плечами:

– Ну как тут отказаться? Но все-таки продайте мне и «Честерфилд».

В ожидании лифта он распечатал новую пачку и закурил сигарету. Недурственно. Он вообще-то относился к обработанным всяческой химией сигаретам с предубеждением, да и новый продавец ему показался каким-то чудаковатым – у него же одни убытки пойдут, если каждому покупателю вот так вот навязывать товар.

Двери лифта разъехались под аккомпанемент низкого мелодичного звука. К Бёркхарту в кабину вошли еще несколько человек, и он кивком поприветствовал их. Когда их движение вверх возобновилось, потолочный динамик стал поливать их привычной рекламной чепухой.

Нет, эта чепуха – непривычная, вдруг отметил Бёркхарт. Он порядком наслушался всех этих звуковых объявлений и научился почти не воспринимать их, но в этот раз они как-то миновали его оборону. И даже не потому, что большей части рекламируемых брендов Гай не знал; сам стиль подачи у рекламы как-то изменился. Ему в уши лилась назойливо-истеричная рифмованная дребедень. Сперва нахваливали какие-то неизвестные безалкогольные пойла, а потом каких-то два десятилетних, судя по голосам, сорванца затараторили о какой-то новой шоколадке. Их щебет потонул в неожиданно властном, басовитом призыве:

– Эй, друг, не тупи – скорей «Шоко-Байт» купи! Купил «Шоко-Байт-Бест» – умял за один присест! Облизал пальцы, айда улыбаться! Олл райт, покупайте «Шоко-Байт»!

Потом кошмарный плаксивый женский голос затянул:

– О, как я хочу холодильник «Фриз», за него головой расшибусь об карниз!

Удивленно жмурясь, Бёркхарт сошел на своем этаже. Каким-то образом сей диковатый словесный понос, заменивший привычные спокойные объявления, умудрился выбить его из привычной колеи.

На его счастье, хотя бы в конторе все было по-старому – если не обращать внимания на отсутствие мистера Барта. Мисс Миткин, зевавшая за своим столом в приемной, понятия не имела, что с тем приключилось.

– Я звонила ему домой, там сказали, что он завтра явится.

– Может, он пошел на завод? Он совсем рядом с его домом.

– Ага, может быть, – протянула мисс Миткин пофигистично.

И тут Гая Бёркхарта осенило:

– Но сегодня же пятнадцатое июня, день подачи квартальной налоговой декларации! Он должен расписаться!

Мисс Миткин пожала плечами, давая понять, что все это – проблемы мистера Барта, а не ее собственные, и вернулась к своим ногтям.

Порядочно возмущенный, Бёркхарт прошествовал назад к своему столу. Конечно, ему ничего не стоило расписаться в налоговой декларации за Барта, но такое в его обязанности не входило. Барт как управляющий городским представительством химзавода должен был сам за такое отвечать.

Он решил было позвонить Барту домой или попытаться застать его на заводе, но тут же отказался от этой мысли. В сущности, его не слишком интересовал заводской персонал, и чем меньше он будет иметь с ними дел, тем лучше. Однажды он вместе с Бартом побывал там на экскурсии, и виды предприятия оставили у него на душе тягостный осадок… если не сказать – напугали. Если не считать пары-тройки управляющих и инженеров, на заводе было шаром покати. И будто бы ни души – одни агрегаты.

Ни одной живой души, поправил себя Бёркхарт, припоминая слова Барта. Послушать его – выходило так, что всей заводской машинерией заведовали компьютеры, являющиеся, по сути, репликами настоящих человеческих сознаний, с уникальными памятью и умственной деятельностью. Сама мысль слегка отторгала. Барт тогда с хохотом заверил его, что думать о заводских компьютерах как о неких монстрах Франкенштейна, выкраденных из неги небытия мертвецах, нет смысла. Вся суть только в том, говорил он, что привычные человеку реакции переносятся из клеток головного мозга в ячейки электронной памяти. Людям от этого вреда нет, да и машины от такого монстрами не становятся.

И все равно Гаю Бёркхарту тогда сделалось не по себе.

Отбросив мысли о Барте, заводе и прочем постороннем, он взялся за налоговые бумаги и до полудня подбивал счета. У Барта, с его-то регистрационным гроссбухом, где все ходы были записаны, на все про все ушло бы минут десять, то и дело напоминал он себе с досадой.

Когда дело было сделано, Бёркхарт запечатал декларацию в конверт и вышел к мисс Миткин.

– Так как мистера Барта сегодня нет, нам придется на обед сходить по очереди, – сказал он. – Идите сначала вы, я уступаю.

– Ой, спасибо. – Мисс Миткин, никуда не торопясь, достала косметичку из ящика стола и взялась наводить красоту.

Гай протянул ей конверт с декларацией:

– Будьте добры, закиньте по пути в почтовый ящик. Впрочем, погодите-ка… Надо бы – так, чистой совести ради, – звякнуть мистеру Барту. Как думаете, он ведь возьмет второй раз трубку?

– Он и в первый раз ее не взял. – Мисс Миткин тщательно поправляла сползшую линию губной помады салфеткой. – Я думала, возьмет жена, но ответила его дочка.

– Разве ей в школе быть не положено? – Бёркхарт нахмурился.

– Взяла трубку она. Больше ничего не знаю.

Гай вернулся к себе и недовольно уставился на неразобранную корреспонденцию, что скопилась на столе. Он на дух не выносил ночные кошмары, после них весь день слоняешься сам не свой. Уж лучше было и вовсе сюда не являться. Вон как Барт.

По пути домой с Бёркхартом приключилось кое-что забавное. На углу, где он обычно ловил автобус, творилась очередная чертовщина – кто-то истошно вопил о том, как нужен ему холодильник «Фриз», – и ноги сами пронесли Гая лишний квартал. Почти у самой будки остановки он заприметил подъезжающий автобус и побежал за ним, но вдруг его остановил чей-то оклик. Оглянувшись, Гай уставился на невысокого мужчину, бежавшего навстречу.

Узнал он его не сразу – то был его довольно-таки шапочный знакомый, тип с фамилией Свенсон. Пока Бёркхарт раздумывал, стоит ли задерживаться, автобус уже ушел.

– Привет, – сказал он.

Лицо Свенсона выражало отчаянную решимость.

– Бёркхарт? – робко спросил он каким-то странно обострившимся голосом – и вдруг так и застыл столбом, глядя на него в упор с затаенной надеждой, зримо вырождающейся в сожаление. Он что-то ищет, кого-то ждет, подумал Гай. Но от меня-то ему что нужно?

Кашлянув, он снова поприветствовал:

– Привет, Свенсон.

Ответом ему послужил лишь глубокий вздох.

– Ничего не изменилось, – пробормотал тот, обращаясь, похоже, к одному себе. Кивнув Бёркхарту отстраненно, Свенсон развернулся и зашагал прочь.

Бёркхарт смотрел, как сутулая фигура Свенсона затерялась в толпе. Что за день чудес сегодня, подумал он. Все идет наперекосяк.

Запрыгнув в следующий автобус, он думал о случившемся всю дорогу до дома. Что-то не так. Ничего серьезного, но мир будто сдвинулся с места. Живешь вот так себе привычной жизнью, вырабатываешь некий конструкт впечатлений и реакций, на его основе худо-бедно прогнозируешь грядущие события; знаешь, где лежит бритва и как придержать дверь, чтобы проскальзывающий язычок замка вошел в паз… и вдруг что-то подспудно меняется.

Именно несовершенные вещи вносят в жизнь привычность. Такие, что немножко не в порядке. Такие, как заедающий замок или выключатель на верхней лестничной площадке, на который надо нажать посильнее, так как пружина в нем совсем разгулялась. Или же коврик у двери, вечно сбивающийся комом, если вытереть об него ноги.

В жизни Гая Бёркхарта все вроде бы оставалось по-прежнему, а вот в окружении что-то определенно сместилось. Взять того же Барта – не вышел сегодня на работу. Первый раз за все время.

Бёркхарт думал об этом и за обедом. Он думал об этом весь вечер, несмотря на попытки жены расшевелить его партией в бридж с соседями. Энн и Ферли Деннерман ему нравились, он знал их еще детьми, но и они весь вечер были какие-то странные и задумчивые, и ему пришлось терпеливо слушать жалобы Деннермана на плохую работу телефонной станции и замечания его жены касательно мерзкой рекламы, которой пичкали зрителя с утра до ночи.

Бёркхарт уже собрался было поставить мировой рекорд по длительности абстрактных размышлений, как вдруг в районе полуночи, уже лежа в постели, со странным осознанием того, что так и должно быть, он перекатился на другой бок и провалился в бездну сна.