Итак, они поженились.

Жених и невеста образовали прекрасную пару, она – в своем жабо на двадцать ярдов безупречно белого цвета, он – в своей строгой серой гофрированной блузе и плиссированных панталонах.

Свадьба выдалась скромная, но большего он не мог себе позволить. В гости пришли к ним только ближайшие родственники и горстка близких друзей. И когда священник закончил церемонию, Мори Фрай поцеловал свою невесту, и они поехали на прием. Всего было двадцать восемь лимузинов (правда, в двадцати из них – одни только роботы из прислуги) и три цветочных вагона.

– Благослови вас обоих Господь, Мори и Черри, – сентиментально протянул старик Илон. – Вы у нас – пара хоть куда. – Он высморкался в рваный батистовый квадратик ткани.

Старики держатся молодцами, подумал Мори. На приеме, окруженные огромными стопками свадебных подарков, они выпили шампанское и съели целую гору крошечных восхитительных канапе. Они вежливо слушали оркестр из пятнадцати человек, и мать Черри даже протанцевала один танец с Мори из чувства сострадания, хотя было ясно, что танцы были далеки от обычного образа ее жизни. Они изо всех сил старались слиться с толпой, но все равно две пожилые фигуры в строгих и простых, вероятно, взятых напрокат костюмах обескураживающе бросались в глаза посреди четверти акра гобеленов и журчащих фонтанов, что составляли главный зал для торжеств в загородном доме Мори Фрая.

Когда пришло время гостям расходиться по домам, а молодоженам – обустраивать мало-помалу совместную жизнь, отец Черри пожал Мори руку, а мать невесты поцеловала его. Но когда они уехали на своем крошечном катере, по их лицам было видно – оба полны дурных предчувствий.

Конечно, как личность Мори их вполне устраивал – но не должны же бедные вступать в брак с богатыми!

Мори и Черри, конечно же, любили друг друга. Это их выручало поначалу – в первые месяцы брака они признавались друг дружке в любви по двадцать раз на дню. Мори решился даже взять отгул ради того, чтобы прошвырнуться с невестой по магазинам, к вящей радости последней. Они ехали на своих тележках по огромным сводчатым коридорам супермаркета, Мори проверял список покупок, пока Черри выбирала. Это было весело.

Первое время.

Их первое идеологическое разногласие произошло именно в супермаркете – как раз там, где открылся новый отдел драгоценных камней, меж секций «Продукты к завтраку» и «Напольная мебель».

– Бриллиантовый лавальер[24], кольца, сережки… – Мори поднял взгляд от списка.

– Мори, у меня есть лавальер! – возмущенно откликнулась Черри. – Ну чего ты хоть!

Мори неуверенно пролистал список. Лавальер там значился – и никаких альтернатив ему предложено не было.

– А как насчет браслета? – спросил он. – Смотри, у них тут есть несколько рубиновых, очень красивых. Прекрасно подойдут к твоим волосам, дорогая. – Он подозвал консультанта – тот, само собой, был роботом, – и тот протянул Черри поднос с браслетами. – Ну разве не прелестно! – воскликнул Мори, когда Черри пристроила на запястье самый крупный.

– И что, мне этот лавальер ни к чему, получается?

– Ну конечно. – Он взглянул на бирку. – Смотри-ка, он стоит ровно столько же пайка-баллов. – Черри явно не убедили его слова, она все еще сомневалась, и он поспешно добавил: – А пойдем-ка теперь в обувной отдел! Мне как раз нужна новая пара танцевальных туфель…

Черри не стала возражать ни тогда, ни потом, когда они оба отдыхали после похода по супермаркету. Только под конец, дожидаясь в вестибюле, когда робот-бухгалтер выдаст счет, а робот-кассир проставит штампы в их пайковые книжки, Мори вспомнил про браслет.

– Не стоит посылать его вместе с остальными вещами, дорогая, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты его надела прямо сейчас. Честь по чести, не припомню, чтобы что-то еще тебе так здорово шло.

Черри тут же приняла взволнованно-счастливый вид. Мори возгордился собой – кто б на его месте так ловко разрулил семейную проблему!

В приподнятом настроении он пребывал всю дорогу домой, пока Генри, их робот-компаньон, развлекал их анекдотами про завод, где его собрали и запрограммировали. Черри вообще не привыкла к Генри, хотя этого робота трудно было не любить. Шутки и забавные истории, когда вам нужно поразвлечься, участие, когда у вас нет настроения, неисчерпаемый запас новостей и сведений на любую тему – вот на что Генри был неизменно щедр. Черри в тот день даже специально попросила Генри составить им компанию за ужином и искренне, как и Мори, потешалась над его остротами.

Но позже, в оранжерее, когда Генри деликатно оставил их одних, ее веселость сошла на нет. Мори этого не заметил. Он очень добросовестно совершал обход: включал телевизор, выбирал дижестивы, просматривал вечерние газеты.

Черри смущенно откашлялась, и Мори прервал свои занятия.

– Дорогой, – сказала она неуверенно, – сегодня я что-то будто не с той ноги встала. Как думаешь, может, просто останемся дома и… ну… расслабимся?

Он глянул на нее с легким беспокойством. Она устало откинулась в кресле, прикрыв глаза.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Мори.

– Прекрасно. Просто в этот вечер меня никуда не тянет. Нет настроения.

Мори сел и машинально закурил сигарету.

– Понятно, – сказал он. По 3D-визору транслировали комедийное шоу; он встал, чтобы подбавить звук, и одновременно включил магнитофон. Приглушенная струнная музыка тут же разлилась по комнате.

– У нас были забронированы номера в клубе сегодня вечером, – напомнил он ей.

Черри неловко поежилась.

– Это я знаю.

– Еще есть билеты в оперу. Одни я уже сдал на прошлой неделе. Не хочу придираться, дорогая, но мы не использовали ни один из наших билетов в оперу.

– Можно посмотреть ее прямо здесь, в 3D, – тихо заметила она.

– Да я ведь не о том, милая. Я… я не хотел тебе об этом рассказывать, но Уэйнрайт из конторы сказал мне вчера кое-что. Сказал, что накануне вечером ходил в цирк и рассчитывал и нас там застать. А нас там не было! Бог знает, что я скажу ему на следующей неделе.

Мори ждал, что Черри ответит, но она молчала, так что он продолжил тем же ровным тоном:

– Так что, если б ты взяла себя в руки и все-таки решила пойти сегод…

Тут Мори осекся на полуслове – Черри плакала, безутешно – и практически беззвучно.

– О, дорогая, – промямлил он и попробовал обнять ее, но Черри увернулась. Все, что ему оставалось, – стоять беспомощно и смотреть, как она плачет.

– Радость моя, в чем дело? – спросил он.

Черри отвернулась.

Мори покачался на каблуках. Видеть слезы жены ему было уже не впервой. Уже была одна сцена, когда они едва не расстались – вдруг осознав огромную взаимную разницу таких масштабов, что счастливыми ни за что при такой не стать; раньше-то они эту пропасть в упор не видели, наивно считая, что нужно быть вместе, несмотря ни на что. Впрочем, та неурядица как-то улеглась, сошла как с гуся вода – а вот теперь Мори чувствовал себя виновным в этих ее слезах. Впервые за все время.

Постояв молча еще недолго, он развернулся и направился к бару. Проигнорировав уже приготовленные дижестивы, он смешал два хайбола[25]. Пошел обратно к Черри, поставил один бокал рядом с ней, сделал большой глоток из другого.

– Дорогая, в чем дело? – спросил он снова, но уже совсем другим тоном.

Она все молчала.

– Да хватит уже. Что не так?

Черри посмотрела на него, потерла глаза кулаками, потом угрюмо бросила:

– Прости.

– Все нормально. Послушай, мы же любим друг друга. Давай просто все обсудим.

Черри взяла свой бокал, поднесла к губам, потом поставила на место нетронутым.

– А что толку, Мори?

– Давай хотя бы попробуем.

Она пожала плечами. Мори решил не давать слабины:

– Так, я понимаю, ты несчастна. И все это из-за… ну, из-за всего этого. – Он широким жестом обвел богато обставленную оранжерею, толстый ворсистый ковер, армию бытовой и развлекательной техники, только и ждущей, чтобы к ней обратились. Подразумевались также и двадцать шесть комнат, пять автомобилей и девять роботов-слуг. – Ты не привыкла к такой жизни, правда? – с нажимом произнес он.

– Ничего не попишешь, – пробормотала Черри. – Знаешь же, я пыталась привыкнуть. Но тут совсем не так, как дома.

– Да ведь твой дом теперь здесь! – вспыхнул он. – Ты больше не живешь с папашей в пятикомнатном коттедже! Не возишься больше в саду по вечерам, не играешь с родителями в карты! Ты живешь со мной – тем человеком, которого взяла в законные мужья! И ведь знала же, на что идешь – мы все обсудили задолго до того, как поженились… – Он умолк – от слов не было проку. Черри снова заплакала, но уже не беззвучно.

– Я пыталась! – стала причитать она сквозь слезы. – Ты даже не представляешь, как я пыталась! Носила всю эту дурацкую одежду и играла в дурацкие игры, носилась с тобой все время… ела всю эту ужасную еду, покуда не начала жи-жи-жиреть! Я думала, мне все будет с тобой по плечу – но не могу я так жить, и все тут. Меня к такому не готовили. Я очень люблю тебя, Мори, но такая жизнь сводит меня с ума. Я ничего не могу поделать, Мори, – эта дикая бедность меня так утомляет!..

В конце концов слезы высохли, конфликт сошел на нет, влюбленные поцеловались и помирились. Но в ту ночь Мори лежал без сна, прислушиваясь к тихому дыханию жены из соседнего номера, и смотрел в темноту с таким трагизмом, какого до него не знавал ни один нищий.

Блаженны нищие, ибо они наследуют землю.

Блаженен Мори, наследник такого количества мирских благ, что их ему не потребить и за всю жизнь.

Мори Фрай, погруженный в беспросветную нищету, никогда в жизни не испытывал голода, никогда не испытывал недостатка ни в чем, что только душа желала, – ни в пище, ни в одежде, ни в ночлеге. В мире Мори ни у кого не было недостатка в таких вещах – попросту не могло быть.

Прав был Томас Роберт Мальтус, видный английский экономист, но прав только лишь относительно цивилизации, не знающей ни полностью автоматизированных заводов, ни даже гидропоники и принципов пищевого синтеза, ни ядерных заводов-производителей, ни руды и металлов, добытых прямо из океанических недр… не говоря уже о постоянно возрастающем резерве рабочей силы, об архитектуре, пронзившей небеса и углубившейся в земные недра, о зданиях, проектируемых и возводимых буквально за день… и, конечно же, о роботах.

Прежде всего цивилизация Мальтуса была лишена роботов – неустанных работников, столяров и плотников, металлургов и швей, шахтеров и пахарей.

Все, в чем нуждалась суша, в изобилии поставляло море, а чего недоставало, то легко производилось в лабораторных условиях. Промышленность сделалась рогом изобилия: еда и одежда, техника и недвижимость для целой плеяды колонизированных миров – давала она все это, и даже больше. Головокружительные научные открытия, безмерная сила атома, труд людей и роботов, механизация, положившая на Земле конец лесам, болотам и льдам, на чье место пришли города, производственные комплексы и космодромы – ни один король в эпоху Мальтуса о таком и мечтать не мог.

Но у всякой трубы – два конца. Изобилие, ключом бьющее с одного конца, каким-то образом должно быть почерпнуто с конца другого.

Счастливчик Мори, скромный хозяйственно-потребляющий индивид, утопающий в половодье материальных благ, мужественно тщился съесть, выпить и сносить свою долю из непрерывного прилива богатства. Мори отнюдь не чувствовал себя благословенным – ибо благословения бедных всегда лучше всего ценятся издалека.

Квоты являлись ему в кошмарах. На следующее утро он проснулся в восемь часов, с красными глазами – измученный, но полный решимости. Пришла пора начать новую жизнь.

Утренняя почта, как назло, не принесла радостных вестей. На казенном бланке от НПС – Национального Продовольственного Совета – было отпечатано следующее: С прискорбием извещаем, что отмеченные в нижеследующем перечне предметы, по августовской квоте возвращенные Вами как «пользованные» и «непригодные к дальнейшей эксплуатации», были проверены нашими специалистами и признаны не сильно изношенными. «Нижеследующий перечень» оказался такой длины, что у Мори закружилась голова. В этой связи сообщаем об отказе предоставления Вам кредита по данным пунктам. Вам насчитана дополнительная квота потребления на текущий месяц в размере 435 баллов, из которых не менее 350 баллов должны быть потрачены на изделия текстильной промышленности и предметы домашнего обихода.

Мори скомкал письмо и швырнул на пол, но робот невозмутимо поднял его, разгладил и положил на стол.

Ну что за несправедливость! Ладно, может быть, плавки и пляжные зонтики взаправду не так часто использовались – хотя как, черт возьми, их использовать, когда на неторопливый досуг вроде плавания и времени-то нет? Зато он поносил походные брюки! Целых три дня и даже часть четвертого! Что они от него хотят – чтобы он таскался в обносках?

Мори воинственно посмотрел на кофе и тосты, принесенные роботом-лакеем вместе с почтой, а затем собрался с духом. Несправедливо это все или нет – он должен был играть по правилам. В большей степени – ради Черри, не ради себя самого, а дорогу осилит идущий – и никак иначе.

Итак, Мори собрался потреблять за двоих.

Он сказал роботу-камердинеру:

– А ну-ка подай мне сливки и сахар к кофе! Много сливок и много сахара. Еще тосты, омлет, жареной картошечки, апельсинового сока… нет, пусть это будет лучше грейпфрут – половинка грейпфрута! А, чего уж – апельсиновый сок тоже неси!

– Сию минуту, сэр, – ответил робот. – Значит, вы не будете завтракать в девять, сэр?

– Конечно, буду, – добродетельно возвестил Мори. – И порции у меня будут двойные! – Когда робот уже закрывал дверь, он крикнул ему вслед: – А к тосту подай масло и джем!

Он пошел в ванную; у него был полный рабочий день, и нельзя было терять время. В душе он трижды тщательно намылился, а потом, смыв мыло, прошел через весь ассортимент по порядку: три лосьона, простой тальк, надушенный тальк и полминуты ультрафиолетового излучения. Затем он снова намылился, сполоснулся и вытерся полотенцем, вместо того чтобы встать под сушильную струю горячего воздуха. Почти все лосьоны и ароматы тут же ушли в канализацию вместе с водой, но если уж Совет обвинит его в расточительстве, он скажет, что так экспериментирует. Эффект, по сути, был отнюдь не плох.

Ванную он покинул, преисполненный энтузиазма. Черри уже проснулась – и с ужасом смотрела на принесенный слугой поднос.

– Доброе утро, дорогой, – тихо сказала она. – Уф…

Мори поцеловал ее, похлопал по плечику.

– Ну и ну! – сказал он, уставившись с хищной улыбкой на поднос. – Кушать подано!

– Не многовато для нас двоих?

– Нас двоих? – повторил Мори эхом. – Дорогая моя, я собираюсь все это съесть сам!

– О, Мори! – ахнула Черри, и обожающего взгляда, который она бросила на него, было достаточно, чтобы заплатить за дюжину таких обедов.

А это, думал он, завершая свои утренние упражнения со спарринг-роботом и садясь за свой настоящий завтрак, должно было происходить изо дня в день в течение долгого, долгого времени.

Итак, Мори принял решение. Лавируя между сельдью, чаем и сдобными лепешками, он обсуждал с Генри свои планы.

– Я хочу, чтобы ты немедленно наметил мне график, Генри. Три часа в неделю оставь на тренажерный зал – и чтобы потогонных тренажеров побольше, похудеть мне не повредит. Так, еще примерочные – надо купить новую одежду, а то эту ношу уже несколько недель. И не стоит забывать про визиты к врачам – про дантиста помню, а когда там визит к психологу?

– Вообще-то сегодня утром, сэр, – мягко сказал робот. – Я уже дал все распоряжения шоферу и известил вашу контору.

– Прекрасно! Ну, тогда займись другими вещами, Генри.

– Да, сэр, – сказал Генри и принял рассеянный вид робота, говорящего по своим ОРКР-каналам – так условно называлась служебная радиочастота «от-робота-к-роботу», и по ней он договаривался за своего хозяина со всеми потребными на данный момент службами.

Мори закончил свой завтрак в молчании, довольный своей добродетелью, пребывая в мире со всем миром. Не так и трудно быть настоящим, трудолюбивым потребителем, если работаешь над этим, подумал он, а кто чем-то недоволен – тот просто бездельник. Ну что ж, должен же кто-то страдать – нельзя приготовить омлет, не разбив яйца. Истинный его долг ведь состоял отнюдь не в том, чтобы делаться каким-нибудь сумасбродом, бросающим вызов общественному порядку и бьющим себя в грудь «за несправедливость», а в том, чтобы заботиться о своей жене и своем доме.

Жаль, что как раз сегодня он никак не мог вплотную заняться потребительством – но ничего, он еще наверстает свое в те четыре дня, что отведены под консьюмеризм, и ни под что другое. А сегодня его ждет сеанс групповой терапии. Теперь, когда он взглянул проблемам в лицо, психоанализ, скорее всего, покажет лучшие результаты.

Рассеянно чмокнув восторженную новым режимом Черри на прощание, Мори, все еще полный самодовольных дум, прошел к автомобилю. Он не заметил приземистого типчика в мягкой широкополой шляпе и мятых ярких брюках, спрятавшегося в кустах.

– Эй, приятель! – громким шепотом окликнул Мори типчик.

– А? Что такое?

Типчик воровато огляделся кругом.

– Приятель, – торопливо затараторил он, – ты, я смотрю, культурный малый, не откажи в милости. Трудные времена нынче настали, но ничего – ты мне, я тебе, так и сдюжим. Айда махнемся талонами? Один твой на шесть моих – лучшего обменного курса во всем городе не сыщешь, это я тебе говорю. Мои, конечно, не настоящие, но никто не заметит, дружище, вот увидишь…

Мори недоуменно заморгал.

– Ну уж нет! – с чувством выпалил он и оттеснил типчика с дороги. Еще и аферист на мою голову, подумал он с гневом. Соседство с трущобами и грязные спекуляции с пайковыми не могли не расстраивать Черри – теперь еще и райончик становился Меккой для народца по ту сторону закона. Разумеется, к Мори не впервые приставали мошенники с подделанными потребительскими талонами, но чтобы у собственного порога – такого еще не бывало!

Забираясь в машину, Мори мельком подумал, не позвонить ли в полицию. Но этот тип наверняка испарится задолго до их приезда и сбудет свои фальшивки где-то в другом месте.

Конечно, было бы здорово получить за один талон целых шесть.

Вот только попасться на подделках будет совсем не здорово.

– Доброе утро, мистер Фрай, – звонким голосом приветствовал его робот в приемной. – Пожалуйста, проходите. – Стальным пальцем он указал на дверь с надписью ГРУППОВАЯ ТЕРАПИЯ.

Когда-нибудь, поклялся себе Мори, кивнув и подчинившись, я смогу-таки позволить частного психоаналитика. Групповая терапия помогала снять извечный стресс современной жизни; без нее он мог оказаться в таком же невыносимом положении, как истеричные толпы во время пищевых бунтов, или удариться в антисоциальщину, как тот поддельщик талонов, что попался утром. Но на таких сеансах Мори недоставало личного подхода. Психоанализ, по его разумению, был делом глубоко интимным, а заниматься им публично – все равно что жить полноценной супружеской жизнью в доме, где постоянно толчется орава угодливых, но жутко мешающих роботов.

Собственные мысли вдруг испугали его – и придет же такое в голову! Входя в комнату и приветствуя свою группу, Мори заметно волновался.

Их было одиннадцать – четыре фрейдиста, два ришеиста, гештальтпсихолог и парочка юнгианцев, сторонник шоковой терапии и пожилой тихий салливанист[26]. Подход к пациенту у них, ясное дело, разнился, но Мори, даром что четыре года общался с группой, так и не смог уловить, в чем конкретно различия заключаются. Мне известны их имена, подумал он, этого хватит.

– Доброе утро, эскулапы! – поздоровался он. – Что у нас на сегодня?

– Доброе утро, – угрюмо откликнулся доктор Циммельвайс. – Сегодня вы впервые к нам входите с таким видом, будто вас что-то действительно беспокоит, и все же расписание требует психодрамы. Доктор Фэрлесс, – обратился он к коллеге, – не могли бы мы немного изменить расписание? Фрай явно чем-то перенапряжен, а мы, как говорится, не докопаемся – не дознаемся. Психодрама подождет до следующего раза, правда ведь?

Фэрлесс покачал своей изящной лысой головой:

– Извините, доктор, но тут от меня ничего не зависит. Вы же знаете правила.

– Правила, правила… – Циммельвайс усмехнулся. – А прок от них какой? Вот пациент в состоянии острой тревоги – навидался я таких на своем веку! – и мы игнорируем его острый случай в угоду правилам? Ну и где здесь профессионализм? Разве так мы его излечим?

– Если позволите, доктор Циммельвайс, – ледяным тоном произнес маленький доктор Блейн, – множество исцелений было проведено без необходимости отступать от правил. Да и сам я, собственно говоря…

– «Сам я»! – передразнил Циммельвайс. – Сами вы никогда в жизни не управлялись с пациентом в одиночку. Когда уже вы покинете группу, Блейн?

– Доктор Фэрлесс! – в ярости бросил Блейн. – Я что, должен терпеть подобного рода переходы на личности? Просто потому, что у Циммельвайса – стаж и пара частных пациентов в день? Да что он о себе…

– Джентльмены, – мягко заметил Фэрлесс, – пожалуйста, давайте продолжим работу. К нам мистер Фрай пришел за помощью, а не ради того, чтобы слушать наши перебранки.

– Извиняюсь, – коротко отчеканил Циммельвайс. – Однако я по-прежнему призываю не возводить правила в догму.

Фэрлесс склонил голову.

– Прошу проголосовать – кто за прежний порядок ведения наших собраний? Девять. Против только вы, коллега Циммельвайс. Посему мы сейчас приступим к психодраме, если секретарь напомнит нам заметки с прошлого сеанса… Прошу.

Секретарь, толстый, приземистый юнец по фамилии Спрэг, перелистнул несколько страниц своего журнала и зачитал нараспев:

– Протокол сеанса от двадцать четвертого мая, объект – Мори Фрай; присутствовали доктора Фэрлесс, Блейн, Циммельвайс, Каррадо, Вебер…

Фэрлесс вежливо прервал:

– Если не трудно, давайте сразу следующую страницу, то есть последнюю, Спрэг – уж будьте так добры…

– Гм… Да. После десятиминутного перерыва для проведения дополнительного теста Роршаха и энцефалограмм группа, собравшись, провела тест на ассоциации. Все результаты были сведены в таблицу и сопоставлены со стандартными значениями. После было отмечено, что значительная часть психических травм объекта, соответственно…

Мори обнаружил, что его внимание ослабевает. Терапия была хороша, все это знали, но время от времени он находил ее немного скучной. Но если бы не она, неизвестно, что могло бы случиться. Конечно, сказал себе Мори, ему оказывали тут значительную помощь – по крайней мере, он не поджег свой дом и не кричал на пожарных роботов, как Ньюэлл, когда его старшая дочь развелась с мужем и вернулась жить к нему, взяв с собой свою норму пайка, конечно. Мори даже не испытывал искушения сделать что-нибудь столь же возмутительно и пугающе безнравственное, как уничтожить вещи или растратить их впустую – хотя порой и возникал соблазн, нечего кривить душой. И все-таки – ничего серьезного за ним замечено не было. Он был здоров. Абсолютно здоров.

…Вздрогнув, он поднял глаза. На него изумленно смотрели доктора.

– Мистер Фрай, – повторил Фэрлесс, – вы займете свое место?

– Конечно, – поспешно ответил Мори. – А где?

Циммельвайс загоготал.

– Скажите на милость! Ничего, Мори, вы пропустили не так уж и много. Сейчас мы с вами прогоним важную сцену из вашей жизни – ну, одну из тех, о которых вы нам поведали в прошлый раз, помните? Вам четырнадцать лет, Рождество, мать кое-что вам пообещала…

Мори проглотил комок в горле.

– Помню, – сказал он грустно. – Помню. Где мне встать?

– Давайте сюда, – сказал Фэрлесс. – Вы – это вы, Каррадо – ваша мать, ну а я – ваш отец. Коллеги, которые не участвуют, – прошу отойти назад. Отлично. А теперь, Мори, у нас здесь рождественское утро. Веселого Рождества, Мори!

– Веселого Рождества, – сказал Мори вполголоса. – Пап, помнишь, мама обещала мне как-то подарить собачку…

– Собачку? – сердечно переспросил Фэрлесс. – Мы с мамой приготовили для тебя кое-что получше. Ну-ка, посмотри, что это там, под елкой? Ба! Да это же робот! Да, Мори, твой собственный тридцативосьмипроцессорный робот, твой личный компаньон! Давай, Мори, не бойся, подойди к нему, поговори с ним. Его зовут Генри. Ну, давай, мальчик, иди!

Мори внезапно почувствовал неприятное пощипывание в носу.

– Но я… я вовсе не хотел робота, – проговорил он неуверенно.

– Что значит – не хотел? – твердо спросил Каррадо. – Всегда ты хотел робота. Ну же, детка, пойди поиграй с этим милягой.

– Но я ненавижу роботов! – воскликнул Мори яростно. Он оглянулся на докторов, на серые стены и с вызовом добавил: – Слышите все? Я их терпеть не могу!

Повисла секундная пауза, а затем началось обсуждение.

Где-то полчаса спустя в комнату вошел давешний робот из приемной и объявил, что время, отпущенное на сеанс, подходит к концу. За эти полчаса Мори бросало то в жар, то в холод, у него перехватывало дыхание от гнева – он вспомнил все то, что было забыто целых тринадцать лет назад.

Он ненавидел роботов.

Ничего удивительного не было в том, что в молодости Мори испытывал к роботам отнюдь не лучшие чувства. То был «роботовый бунт» – последний отчаянный протест плоти против железа, битва не на жизнь, а на смерть между человечеством и машинами, что были им же, человечеством, созданы. Битва, так никогда и не произошедшая, – ведь тот мальчик, что ненавидел роботов, стал мужчиной, что с роботами работает и вообще идет с ними рука об руку по жизни.

Всегда и во все времена конкурент за рабочее место, особенно новичок, ставился вне закона. Конкуренты набегали волнами – ирландцы, негры, евреи, итальянцы, и всякая волна загонялась в гетто, варилась там и кипела, пока не рождалось на свет поколение, пригодное к мирному житью под боком у соседей.

Роботы не имели национальности – по этому параметру их не в чем было винить. Они произошли от автоматизированных схем с обратной связью, от усложнившихся многократно систем интеллектуального наведения огня – и так, обрастая приводами, мощными батареями и другими конструкторскими ухищрениями, стали проникать во все сферы жизни.

И вот первый универсальный робот с лязгом сошел с конвейера.

Его миссия заключалась в собственном уничтожении, но из обломков тела пилотной модели сотня улучшенных роботов черпала вдохновение. И сотня принялась за работу, и еще сотня – пока не появились миллионы поверх бесчисленных миллионов.

И бунтов они никогда не устраивали – ибо пришли вместе с даром по имени изобилие.

И к тому времени, когда дар проявил свои собственные, неведомые до поры, темные стороны, время для бунта роботов прошло. Изобилие – это дурман, формирующий привычку. Понижение дозы в его случае не работает – если получается, лучше раз и навсегда соскочить с иглы. Но следующая за соскоком ломка может разрушить здоровье раз и навсегда.

Мучаясь от последствий, зависимый никогда не питает ненависти ни к наркотику, ни к наркодельцу. И если Мори, будучи маленьким мальчиком, мог ненавидеть робота, которого ему подсунули вместо желанной собачки, то Мори-мужчина прекрасно понимал – роботы как слуги и как друзья на редкость хороши.

Но в каждом мужчине жив мальчишка, и тот маленький Мори так и остался при своем мнении.

Обычно Мори с радостью ждал наступления своего единственного рабочего дня, когда он мог сделать что-то полезное, а не просто потреблять, потреблять и потреблять до одури. И сегодня он вошел в испытательную лабораторию Брэдмурской компании развлечений в пике душевного подъема.

Но когда он переодевался из уличной одежды в рабочий халат, в лабораторию вошел Хоуленд из отдела закупок – с заговорщическим видом.

– Тебя Уэйнрайт хотел повидать, – шепотом сообщил он. – Лучше сбегай сейчас.

Мори нервно кивнул – с поручениями Уэйнрайта взаправду лучше не медлить.

Кабинет начальства был размером с трансформаторную будку, а убранством своим смахивал на плавучую глыбу антарктического льда. Каждый раз, видя его изнутри, Мори так и сжимался от зависти. Подумать только – по-настоящему рабочий стол, где ничего лишнего – ни часов с календарем, ни подставки для ручек с двенадцатью стерженьками разного цвета, ни диктофона – нет!

Шмыгнув за дверь, Мори сел и стал ждать – Уэйнрайт болтал по телефону. Мысленно он перебирал все возможные причины, по каким его может захотеть повидать начальство, да еще и лично, а не по телефону. Видимо, ничего хорошего его тут не ждет.

Уэйнрайт опустил трубку, и Мори выпрямил спину.

– Вы за мной посылали? – спросил он.

Для современности, пышнотелой и луноликой, Уэйнрайт был явно худоват, как аскет. Как главный суперинтендант отдела разработки дизайна Брэдмурской компании развлечений, он занимал высокое положение в верхних слоях зажиточного общества.

– Конечно посылал, – прошелестел он. – Фрай, что вы такое себе позволяете?

– Вы это о чем, мистер Уэйнрайт? – волнуясь, спросил Мори, мысленно вычеркивая из списка причин интереса начальства к его персоне все мало-мальски позитивные.

– А то вы не знаете. – Уэйнрайт хмыкнул. – Если не знаете, значит, и не хотите знать. Это многое меняет. Помните, по какому поводу я делал вам замечание неделю назад?

– Моя продовольственная книжка, – болезненно произнес Мори. – Послушайте, мистер Уэйнрайт, я знаю, что немного отстаю, но…

– Никаких «но»! Знаете, что о вас думают в Комитете, Фрай? Они получили жалобу от продовольственного совета в ваш адрес. Естественно, они передали ее мне. А я, естественно, собираюсь передать ее прямо вам. Вопрос в том, что вы собираетесь предпринять? Боже мой, посмотрите на эти цифры: ткани – пятьдесят один процент, еда – шестьдесят семь процентов, развлечения – тридцать процентов! Вы уже несколько месяцев ни в чем не дотягиваете до своего пайка!

Мори с несчастным видом опустил взгляд.

– Мы – то есть моя жена и я – говорили об этом вчера вечером, мистер Уэйнрайт. И, поверьте мне, мы будем над этим работать вплотную. Вот как засучим рукава, так сразу… так сразу, думаю, все будет нормально, – закончил Мори не очень уверенно.

Уэйнрайт кивнул, в его голосе прорезалась симпатия:

– А, ваша жена ведь – дочка прокурора Илона? Хорошая семья. Много раз я виделся со стариком Илоном. – Спохватившись, он перешел на более резкий и официальный тон: – Что ж, Фрай, я вас предупредил. Мне плевать, как вы выкрутитесь из этой истории, но из-за вас я не намерен терпеть регулярные втыки от Комиссии – ясно?

– О да, сэр.

– Вот и прекрасно. Как обстоят дела с новой схемой К-50?

Мори просветлел.

– Почти готова, сэр! Сегодня я дописываю на пленку первую секцию. Хочу сказать, я очень доволен результатом. Вышло более восемнадцати тысяч подвижных элементов, и это – не считая…

– Славно. Славно! – Уэйнрайт опустил взгляд на свою пустеющую столешницу. – Что ж, возвращайтесь к работе, Фрай. И выправляйте все остальное. Вы это можете, потребление – долг каждого из нас. Вот о чем нужно всегда помнить.

Хоуленд встретил Мори в лаборатории.

– Ну что, все плохо? – сочувственно осведомился он. Мори промычал в ответ нечто невразумительное. Уж кто-кто, а Хоуленд бы лучше не совал нос не в свое дело.

Но настырный коллега остался маячить за плечом, пока Мори вводил параметры на панель программирования. Молча изучив все матрицы, он занялся чтением сводных записей, сверяя их со смехами и задавая сценарии программ. Хоуленд молчал, пока Мори заканчивал настройку и запускал тестовую ленту. Все прошло идеально – Мори отступил на шаг, чтобы закурить, прежде чем нажать кнопку «Пуск».

– Продолжай! – подбодрил его Хоуленд. – С места не сойду, пока не увижу, как оно у тебя получилось.

Ухмыльнувшись кисло, Мори нажал на кнопку. Панель осветилась изнутри, загорелся и начал ритмично пульсировать крошечный огонек датчика. Дело пошло. Мори знал, что в другом конце ангара длиной в четверть мили автоматические сортировщики и конвейеры перебирали медные катушки и стальные слитки, отмеряли порции пластикового порошка и краски, производя тысячу отдельных компонентов, которые должны были составить новую игру от Брэдмурской компании развлечений – «К-50 Спин-э-Гейм». Но с того места, где они стояли, в искусно отделанной фресками зале, ничего не было видно. «Брэдмур» был заводом на острие науки – здесь даже от роботов отказались в пользу всеохватной автоматизации.

Мори глянул на часы и ввел время начала, пока Хоуленд быстро проверял программу подачи сырья.

– Все путем! – объявил он наконец торжественно, хлопнув Фрая по спине. – Я думаю, уже можно праздновать победу. Это ведь у тебя первый дизайн?

– Ну да. Во всяком случае, моя первая самостоятельная работа.

Хоуленд уже доставал из своего стола бутылку, которую держал специально для таких случаев.

– За Мори Фрая! – с чувством воскликнул он. – Нашего великолепного разработчика! Поднимем бокалы за отличного парня!

Мори выпил. Обычно он добросовестно брал минимальную годичную норму выпивки, так что лишняя рюмка погоды не делала. Все хорошо в меру, подумал Мори и почувствовал, как во рту, в горле, в груди разливается тепло, как приятный жидкий огонь начинает тлеть у самого сердца. Когда Хоуленд, продолжая расхваливать К-50, предложил выпить еще, Мори, к своему удивлению, возражать не стал.

Хоуленд осушил рюмку.

– Ты, наверное, думаешь – чего это я так тобой доволен? – спросил он пока еще ясным голосом. – А я могу тебе сказать!

– Говори тогда, – ответил Мори с улыбкой.

– А все потому, – Хоуленд важно кивнул, – что я вообще всем теперь доволен, Мори. И еще от меня вчера вечером ушла жена.

Мори был шокирован – так, как только свежеиспеченный муж может быть шокирован новостью о крушении чьей-то семьи.

– Да быть такого не может! Неужто…

– Ага. Теперь ее нет ни у меня в кровати, ни на кухне. Остались только пятеро роботов, и я ими вполне доволен. – Он налил им обоим еще по стакану. – Женщины… с ними жить не получается, но и без них – туговато. Сперва вздыхаешь, страдаешь, добиваешься, потом… Ты вот стихи – любишь? – спросил Хоуленд неожиданно.

– Смотря какие, – осторожно ответил Мори.

Хоуленд процитировал:

– «Мой сад ни капли не похож на твой – ведь в нем растет одна лишь только вишня, а твой сад прячет розы за стеной – стеной, что говорит мне: я здесь лишний». Как, нравится? Я это написал для Джослин – ну, для жены моей, – когда мы только-только начали встречаться.

– Прекрасные стихи, – сказал Мори.

– Она не разговаривала со мной два дня. – Хоуленд осушил свой бокал. – Характер у нее стальной. Охотился я за ней прямо как тигр – и поймал-таки как-то… надо же.

Мори сделал большой глоток из своего стакана.

– В смысле – «надо же»? – спросил он.

– В том самом. – Хоуленд ткнул в сторону Мори пальцем. – «Надо же!» – это я и имею в виду. Мы поженились, и я отвез ее домой в свою нору, и надо же – у нас родился ребенок. И надо же – у меня были небольшие проблемы с рационом, ничего серьезного, конечно, но все равно возникли вопросы, и надо же – мы стали ссориться… начинали с легкого ворчания, и я, естественно, отвечал ей тем же, и мы расходились. Бюджет, бюджет, бюджет; надеюсь, умру, если еще раз услышу слово «бюджет». Мори, ты же женатый человек, ты-то знаешь, что это такое. Скажи мне правду, разве ты не был готов взорваться в первый раз, когда поймал свою жену на мошенничестве с бюджетом?

– Мошенничество с бюджетом? – Мори был поражен. – О чем именно речь?

– Да много способов-то существует. Твои порции вдруг становятся больше, чем у нее, и еще она накидывает тебе дополнительные рубашки из своей квоты, ну… знаешь же.

– Не знаю, черт возьми! – воскликнул Мори. – Черри бы никогда так не поступила!

Хоуленд смерил его долгим и каким-то непонятным взглядом.

– Конечно, не поступила бы, – сказал он наконец. – Давай еще выпьем.

Поморщившись, Мори протянул рюмку. Черри не из тех, кто жульничает, подумал он. Конечно не из тех! Красивая, любящая девушка из хорошей семьи – ей такое и в голову не придет.

Хоуленд говорил чуть нараспев:

– Никаких больше бюджетов, никаких больше ссор, никаких больше «а вот папенька так никогда не поступал». Никаких больше придирок и расширенной квоты семейного, черт бы его побрал, потребления. Мори, а как насчет смотать отсюда удочки и немножко напиться – я знаю одно местечко, где…

– Прости, – стал отнекиваться Мори, – но мне бы еще поработать…

Захохотав, Хоуленд показал ему часы. Контора закрывалась через считаные минуты.

– Не знал, что уже так много времени, – нахмурился Мори. – Но все равно, пойду-ка я лучше домой – Черри будет волноваться. Ты уж прости…

– Конечно, будет, – хихикнул Хоуленд. – Не поймай ее сегодня за поеданием твоего и ее пайков.

– Хоуленд! – натянуто произнес Мори.

– О, прости-прости. – Хоуленд махнул рукой. – Я ничего не имею против твоей жены. Просто, похоже, Джослин отшибла у меня охоту ко всем женщинам подряд. Знаешь, как это местечко называется? «Погребок дядюшки Лиготти» – это в Старом городе. Там ошивается сумасшедшая банда. Они тебе понравятся. На прошлой неделе у них была пара вечеров – то есть понимаешь, Мори, я не так часто туда хожу, но я просто случайно заскочил и…

Мори твердо прервал его:

– Спасибо за приглашение, дружище. Мне нужно домой. Жена ждет. Желаю от души повеселиться. Увидимся.

Он, пошатываясь, побрел прочь, у двери повернулся, чтобы отвесить поклон, – и лбом поцеловал ближний дверной косяк. Удар, однако, был неощутим сквозь пряное оцепенение, охватившее все тело, и Мори с трудом воспринимал даже Генри, который, хлопоча вокруг, без умолку трещал, рассказывая анекдоты. Генри вдруг застыл, и Мори заметил наконец, что по одной стороне его лица стекает струйка крови. С достоинством он вытер ее рукавом.

– Это, черт подери, настоящая рана, – проговорил Мори с гордостью. – Кровь, Генри, кровь! Но уж тебе-то, робот, пугаться нечего. Спрячь свою жестяную рожу. Меня вот сейчас на думы тянет – так что не мешай.

И он продрых в машине всю дорогу до дома.

Похмелье оказалось поистине дрянным.

Казалось бы, ничего такого: немного выпил – немного поспал, проснулся-потянулся и с новыми силами – за старые дела. Но нет ничего хуже, чем перепить, а потом недоспать. В голове стучит, во рту словно медведь нагадил, и вообще всячески штормит.

Есть только одно лекарство.

– Сделай-ка коктейль, дорогая, – проскрипел Мори.

Черри с удовольствием разделила с ним предобеденный аперитив. Какая же умница, и красавица вдобавок, нежно подумал он – и вдруг заметил, что мотает головой, точно болван, в такт своим мыслям. Движения рождали неприятные ощущения.

Черри аккуратно дотронулась до его виска.

– Здесь болит? – спросила она сочувственно. – Наверное, ударился обо что-то?

Мори уставился на нее, боясь прочесть на лице осуждение, но, похоже, она взаправду просто пеклась о нем.

– Да это пустяки, дело житейское, – ответил он залихватски.

Робот-дворецкий, принеся коктейли, отбыл. Черри подняла свой бокал, Мори – свой (уловив запах спиртного, он чуть не выронил его). Приказав внутренностям стерпеть, Мори через силу сделал первый глоток.

Как ни странно, коктейль, попав в желудок, не попросился обратно, и удивительный феномен разлившегося тепла пошел на второй круг. Мори допил остаток залпом, дал роботу отмашку, чтобы тот подлил еще, и попробовал улыбнуться. Вышло – и даже без неприятных ощущений.

Еще один глоток – и все. Мори почувствовал, как на него нисходят счастье и покой, но не только выпивка была тому причиной. В прекрасном расположении духа он и Черри сели за обеденный стол. Они оживленно болтали друг с другом и с Генри, и Мори даже несколько раз сентиментально посочувствовал бедному Хоуленду, у которого что-то там не сложилось с женой, ведь на самом деле семейная жизнь – это сплошь уют и тепло, покой и доверие…

– Прости, что? – переспросил он, вынырнув из забытья. Что-то, сказанное Черри, вдруг прямо-таки оцарапало слух.

– Ничего умнее в жизни не слышала, говорю. Нет, ну такой забавный тип был! Сейчас все немного нервные – ну, ты понимаешь, о чем я, – и он так смешно таращился на дверь, как будто кого-то ждал. Вот глупый, а? Зачем его друзьям следить за ним в нашем доме?

– Черри, прошу, – настойчиво сказал Мори. – Повтори про потребительские талоны.

– Да ты, смотрю, совсем меня не слушал! – воскликнула она. – Утром дело было, сразу после твоего ухода. Явился этот смешной коротышка – даже не представился! – и я с ним поговорила, подумала, что это наш сосед, а с соседями нельзя быть грубой, ты сам говорил, дорогой, помнишь?

– Потребительские талоны! – взмолился Мори. – Я не ослышался? Ты сказала, что он предлагал фальшивые талоны?

– Ну, в общем-то, да, – неуверенно проговорила Черри. – Они и впрямь в некотором смысле фальшивые. Ну, не совсем такие, как обычные, он предупредил. Но зато – четыре за один, дорогой. Четыре его талона – за один наш, подумай, как выгодно? Так что я взяла нашу книжку и оторвала парочку недельных талонов…

– Сколько? – воскликнул Мори.

Черри заморгала.

– Что-то около двухнедельной квоты, – сказала она тихонько. – А что не так?

Мори потрясенно смежил веки.

– Двухнедельной квоты, – эхом повторил он. – Четыре – за один. Да ты продешевила.

– Откуда мне было знать? – запричитала Черри. – Вот дома мне ничего подобного не предлагали! Я не знала, что такое трущобы, не знала, что такое пищевые бунты, не знала, что такое эти ужасные роботы и отвратительные, грязные, мелочные людишки, нагло лезущие к тебе в дом!

Мори вяло глянул на нее. Черри плакала, но на сей раз слезы не производили никакого впечатления на грубую броню, которой неожиданно обросло его сердце. Робот Генри издал звук, который, будь он человеком, означал бы тактичное покашливание. Мори в ответ лишь мертво уставился на него, пресекая все попытки вмешаться.

– Ладно, давай я объясню, что ты наделала, – убитым голосом начал пояснять он. – Я даже предположу, что нам повезло и эти талоны – качественная подделка, а не такая, что их только выбросить, ведь любой, кому мы их предъявим, настучит на нас законникам. Ладно – это все стороннее. Итак, ты осталась с двухмесячной нормой фальшивых талонов на руках, и если ты еще не до конца уяснила, что пайковые книжки – не просто украшение, так вот, просвещаю – не просто. Каждый месяц их положено сдавать на проверку, чтобы доказать, что мы истратили свою месячную потребительскую квоту. Каждую книжку как минимум просматривает инспектор, а выборочно их проверяют ультрафиолетом, инфракрасными и рентгеновскими лучами, радиоизотопами, хроматографами и кучей других способов, которые изобрело, черт его дери, человечество! – Его голос достиг гневного крещендо. – Допустим, нам повезет и мы сбудем один такой талон… но мы просто не осмелимся – слышишь меня, не осмелимся! – использовать больше одной-двух таких подделок на дюжину настоящих! Это значит, Черри, что ты купила не двухмесячный запас, а в лучшем случае двухлетний. Но поскольку – ты, конечно, этого никогда не замечала – срок действия талонов ограничен, мы сможем использовать не больше половины этих бумажек! – Тут Мори показалось, что он вот-вот сорвется, вытащит из-под себя стул и обрушит Черри на голову. – Более того, те талоны, что ты отдала этому ублюдку, нужны были мне прямо сегодня, прямо сейчас, потому что, так уж вышло, мне прозрачно намекнули, что нам две недели придется жить на двойной норме, как ни прискорбно. Но даже не это – главное. О главном ты и не подумала: иметь фальшивые талоны противозаконно. Да, Черри, я бедный; живу в трущобах – мне ни к чему лишний раз о том напоминать. Мне еще предстоит долгий путь, прежде чем я достигну такого богатства и уважения, какие есть у твоего отца – ведь его ты постоянно ставишь мне в пример, не думая, что от этого я устаю. Но я могу сказать тебе уверенно – всегда и везде, до сего часа уж точно, я жил честно. Всегда и везде.

К тому времени, как Мори закончил тираду, Черри перестала плакать. Она сидела, как будто аршин проглотив, с бледным лицом и сухими глазами. Мори иссяк, но раздражение его не покинуло. Какое-то время он хмуро смотрел на жену, потом встал, развернулся и выбежал из дома, громко хлопнув дверью.

Жизнь семейная, думал он на ходу, придумают же!

Он шел несколько часов, не замечая, куда идет.

К нему вернулось ощущение, которого он не испытывал уже лет десять. Мори осознал внезапно, что вовсе не последки развеивающегося похмелья заставляли его чувствовать себя так странно. Он был голоден – по-настоящему голоден.

Мори Фрай огляделся вокруг. Он находился в Старом городе, в нескольких милях от дома, влекомый толпами людей из низших слоев общества. Квартал, где он жил, представлял собой самые ужасные трущобы, какие Мори когда-либо видел, – китайские пагоды тут стояли рядом с рококо-имитациями часовен Версаля, виньетки извивались по всякому фасаду, и ни одно здание не обходилось без ярких вывесок и факелов.

Он увидел кричаще разукрашенное заведение под громоздким названием «Бюджетная Трудяга-Пчелка Билли» и пересек улицу, лавируя меж бесконечных потоков транспорта. Это было жалкое подобие ресторана, но Мори было все равно. Он нашел себе место под пальмой в горшке, как можно дальше от звенящих фонтанов и струнного ансамбля роботов, и сделал бездумный заказ, не обращая внимания на цены. Когда официант бесшумно удалился, Мори с тошнотой осознал: он вышел без своей продуктовой книжки. Он громко застонал; слишком поздно было уходить, не вызвав шума. Но тогда, подумал он с вызовом, какое значение имеет еще один ненормированный прием пищи?

Еда все же помогла ему почувствовать себя немного лучше. Он доел последний кусок профитроли с шоколадом, даже не оставив на тарелке недоеденной трети того, что позволяла традиция, и потребовал счет. Робот-кассир машинально потянулся за продуктовой книжкой, и Мори с видом триумфатора бросил ему:

– А продовольственных талонов при мне нет.

Роботы не были приспособлены для демонстрации удивления, но этот предпринял честную попытку. Человек, стоявший позади Мори в очереди, помянул тихим незлым словом жителей трущоб. Мори воспринял это как комплимент – и вышел на улицу почти в хорошем настроении.

Достаточно хорошем, чтобы вернуться домой, к Черри? Мори на секунду задумался. Он не собирался притворяться, что ошибся, и, уж конечно, Черри не собиралась признавать свою вину. Кроме того, мрачно напомнил себе Мори, она наверняка уже спит. У Черри-то со сном никогда не было проблем. Она даже не использовала свою норму снотворного, хотя Мори не раз говорил ей об этом. Конечно, напомнил он себе, он был так вежлив и тактичен, как и подобает молодожену, что, скорее всего, она даже не поняла, что так он указывает ей на недостаток. Тьфу!

Храбрый человек Мори Фрай, собственноручно надевший на себя богато украшенное ярмо, решительно вышагивал по улицам Старого города.

– Эй, приятель, не хочешь хорошо провести время?

Мори бросил на него недоверчивый взгляд.

– Опять ты! – взревел он.

Маленький человечек уставился на него с неподдельным удивлением. Затем слабый проблеск узнавания промелькнул на его лице.

– А, так это ты, – сказал он. – Сегодня утром с тобой виделись, да? – Он сочувственно хмыкнул. – Жаль, что ты не хочешь иметь дел со мной. Твоя жена оказалась намного умнее. Конечно, ты меня немного обидел, дружок, так что, естественно, я немного повысил ценник – ну так, чтоб тебе урок преподать.

– Ах ты скунс! Обманул мою бедную жену! Пойдем-ка с тобой в местный полицейский участок – там все обсудим!

Маленький человечек поджал губы.

– Что, потащишь меня?

– Еще как потащу! И позволь мне сказать тебе… – Он замолк на полуслове, потому что на плечо ему легла огромная ручища. Хозяин оказался ей под стать, и странно было слышать от такого громилы столь вежливый и спокойный голос:

– Этот джентльмен беспокоит тебя, Сэм?

– Не очень, – ответил коротышка. – Но, по-моему, он чего-то хочет, так что не уходи.

Мори высвободил плечо.

– Не думайте, что сумеете меня запугать! Я немедленно иду в полицию!

Сэм недоверчиво покачал головой:

– Ты думаешь, закон будет на твоей стороне?

– А как же иначе!

– Что скажешь, Уолтер? – Сэм опечаленно вздохнул. – Бедная женщина – его жена… Такая красивая леди.

– Что это ты болтаешь?

– Я болтаю о твоей жене, – объяснил Сэм. – Сам я, конечно, не женат. Но сдается мне, что если бы я был женат и моя жена вляпалась бы в какую-нибудь историю, то не стал бы звать полицию. Нет, сэр, я бы постарался выкрутиться сам. Почему бы тебе просто с ней не поговорить? Заставить ее понять ошибку…

– Погоди, – прервал его Мори. – Ты хочешь сказать, что впутал в это дело мою жену?

Коротышка развел руками.

– Это не я ее впутал, приятель, – сказал он. – Это она сама впуталась. Преступление же совершают двое, верно? Ладно – я торгаш, не отрицаю. Но как бы я мог торговать, если никто не покупал бы, а?

Мори угрюмо уставился сначала на него, потом – на верзилу Уолтера. С тех пор как он увидел Уолтера впервые, тот никак не уменьшился. Драка отпадала, полиция отпадала, оставался не самый почетный путь – подловить момент и удрать от коротышки снова.

– Ну вот, – сказал Сэм, – рад видеть, что ты кое-что понял. Давай теперь вернемся к моему первому вопросу, дружок. Так как, хочешь неплохо провести время? Мне кажется, ты ловкий парень и тебя бы заинтересовало одно местечко, тут, рядышком, в конце квартала, а?

– Так ты еще и местный зазывала, – горько сказал Мори. – Талант широкого профиля.

– А то, – согласился Сэм. – По моему опыту, торговля талонами ночью идет медленно. Люди больше думают о хорошем времяпрепровождении. И, поверь мне, хорошее время – это как раз то, что я могу им дать. Взять хотя бы то место, о котором я говорю, – оно называется «Погребок дядюшки Лиготти». Необычное местечко – ну правда же, Уолтер?

– Еще какое, – буркнул в ответ верзила.

Но Мори едва ли слышал его. Он уточнил:

– «Дядюшка Лиготти», ты сказал?

– Ну да. – Сэм кивнул.

Мори стал копаться в памяти – название казалось знакомым, где он мог его слышать? Ну да, кажется, именно об этом месте упоминал Хоуленд на заводе. Интересненько.

Пока он раздумывал, Сэм взял его за одну руку, Уолтер – за другую, и Мори смекнул, что его уже ведут.

– Вот увидишь, тебе понравится, – пообещал Сэм. – А что до утреннего дельца с твоей женой – давай без обид, лады? Как только посмотришь на «Погребок», все одно перестанешь злиться. Это место – особенное. Клянусь тем, что они платят мне за привлечение клиентов, – я бы не стал этого делать, если бы в свое дело не верил…

– Эй, Джек, потанцуем? – сквозь шум бара прокричала какая-то девица. Она отступила назад, подняла колышущиеся юбки на высоту лодыжек и исполнила ловкий найнстеп.

– Меня зовут Мори! – завопил Мори в ответ. – И танцевать я не хочу!

Девица пожала плечами, многозначительно посмотрела на Сэма и протанцевала прочь.

Сэм подозвал бармена.

– Первый раунд за нами, – объяснил он Мори. – Это чтобы потом не суетиться. Будешь пить, пока пьется. Ну, нравится это местечко? – Мори заколебался, но Сэм и не ждал ответа. – Отличное местечко! – прокричал он и опрокинул в глотку стакан, который поставил перед ним робот-бармен. – Увидимся позже!

И он куда-то исчез вместе с громилой Уолтером. Мори неуверенно посмотрел вслед этой диковинной парочке… и сдался. Раз уж он здесь, можно и выпить. Сделав заказ, он стал глазеть по сторонам.

«Погребок дядюшки Лиготти» был третьеразрядным заведением, замаскированным под один из престижных загородных клубов высшего класса. Бар, например, был отделан как будто бы деревянными рейками, прибитыми гвоздями, но, приглядевшись, Мори обнаружил в отделке расслоение, типичное для пластика. То, что для неискушенного посетителя должно было изображать холщовые портьеры, на самом деле было тщательно обработанной тканой синтетикой, и так – по всему заведению.

На здешней небольшой сцене заканчивался стендап, но, казалось, никто не обращал на выступающего внимания. Мори напряг слух, стараясь уловить слова народного юмориста, и поморщился – шутки у того были плоские, как гладильная доска. Вскоре юмориста сменил на сцене унылый кордебалет скудно одетых девиц – Мори показалось, что та самая, изъявившая недавно желание с ним станцевать, тоже в их числе.

Рядом с ним какой-то мужчина декламировал стихи женщине средних лет:

– О, Мори! – прервался он. – А ты что здесь делаешь?

Теперь Мори узнал декламатора.

– Привет, Хоуленд, – сказал он. – Я… э-э… я сегодня вечером был свободен, решил вот заскочить…

Хоуленд хихикнул:

– Ну, похоже, тебе жена больше с рук спускает, чем моя спускала. Закажи выпивки!

– Спасибо, уже, – сказал Мори.

Женщина, бросив на Мори тигриный взгляд, сказала:

– Это была одна из твоих самых красивых вещей.

– О, Мори слышал мои стихи, – сказал Хоуленд. – Мори, хочу познакомить тебя с очень красивой и талантливой молодой леди, Танакил Бигелоу. Мы с Мори сослуживцы, Тан.

– Очевидно, – ледяным голосом произнесла Танакил Бигелоу, и Мори поспешил от нее отдернуть руку – ту, что уже протягивал в приветствии.

Разговор не клеился; Танакил была холодна, Хоуленд – расслаблен и рассеян, и Мори в голову пришла одна идейка. Поймав взгляд робота-бармена, он заказал на всех троих питье и учтиво намекнул записать все в потребительскую книжку Хоуленда. Пока робот готовил им выпивку, Мори уже подумал, что зря, наверное, все это затеял, – но тут Танакил Бигелоу чуть оттаяла.

– По-моему, вы из тех людей, что умеют думать, Мори, – сказала она. – Мне нравятся такие, с ними приятно разговаривать. А то я всякое терпение теряю с теми тупицами, которые днем работают до упаду, а вечером едят и едят, потребляют и потребляют как сумасшедшие – откуда они только берутся такие? О да, я вижу, вы все понимаете. Всякий болван, только-только родившись, уже несется потреблять и потребляет, пока его – хлоп! – удар не хватит. И кто в этом виноват, если не роботы?

По рассеянному умиротворению Хоуленда пробежала рябь беспокойства.

– Тан, – проворчал он, – может, Мори не интересуется политикой.

Политика, подумал Мори, что ж, пусть будет политика. У него кружилась голова. Слушая эту женщину, он чувствовал себя словно шарик в игральном автомате, испытанном сегодня утром. И еще неизвестно, сколько углов, столбов и поворотов ждут его впереди.

Он сказал – почти что искренне:

– Пожалуйста, продолжайте, миссис Бигелоу. Мне очень интересно.

Она улыбнулась, но затем отчего-то нахмурилась. Мори напрягся было, но сообразил тут же, что вовсе не он – причина такого преображения.

– Роботы! – громко прошипела Танакил. – Вы думаете, это они работают на нас? Ха-ха три раза! Это мы – их слуги, это мы работаем на них – каждую секунду каждого дня нашей жалкой жизни! Люди – рабы! Мори, хотите присоединиться к нам и стать свободным?

Мори отгородился бокалом и сделал свободной рукой некий жест, который можно было толковать довольно-таки двояко, но женщину он, кажется, устроил. Танакил заговорила тоном заправского обвинителя:

– Знаете ли вы, что больше трех четвертей населения в этой стране за последние пять с половиной лет получили нервные расстройства? Что больше половины сидят на постоянном учете у психиатров по поводу психозов? И это все не считая неврозов, которые есть и у моего мужа, и у Хоуленда, да и у вас, уверяю. Можете мне поверить, у меня они тоже есть. Знаете, что минимум сорок процентов населения подвержены маниакальной депрессии, тридцать один – шизофрении, тридцать восемь процентов имеют целый набор незафиксированных психогенных расстройств, и двадцать четыре процента – шизоидные…

– Подожди минутку, Тан, – перебил ее Хоуленд. – Сыпешь процентами как горохом! А ну давай сначала – и попонятнее.

– Ну и черт с ним, – мрачно сказала женщина. – Жаль, что здесь нет моего мужа. Он выражает это гораздо лучше, чем я. – Она отпила из бокала. – Пока вы не совсем окосели, – неприятным тоном обратилась она к Мори, – как насчет еще по одной, на сей раз в счет моей потребительской книжки?

Мори согласно кивнул – в его замешательстве это было проще всего. Выпив, он сделал еще один заказ – снова на книжку Хоуленда. Насколько он понял, женщина, ее муж и, вполне возможно, Хоуленд принадлежали к какой-то антироботной группе. Он слыхал о таких; они имели квазиправовой статус, ни одобренный, ни запрещенный, – но никогда не сталкивался с ними раньше. Вспоминая ненависть, которую мучительно переживал на сеансе психодрамы, Мори с тревогой подумал, что, возможно, с этими ребятами у него куда больше общего, чем может показаться. Но расспросы с его стороны никак не помогали твердо усвоить принципы организации.

В конце концов женщина оставила попытки объяснений и отправилась искать мужа, а Мори и Хоуленд, выпив еще по стаканчику, слушали, как пара пьяниц спорит о том, на чью книжку запишут новую порцию выпивки. Они находились в состоянии опьянения Альфонса-Гастона[27]; утром явно пожалеют о том, потому что каждый из них все уступал другому право тратить пайковые баллы. Мори с тревогой думал о своих собственных сбережениях: уж точно Хоуленду дадут кредит за то, что Мори сегодня много пил. Конечно, это послужит хорошим уроком – нечего забывать книжку.

Потом вернулась Танакил Бигелоу, а с нею – тот самый верзила, с которым Мори уже встречался в компании Сэма-фальшивомонетчика, генерала и предводителя всех прохвостов в Старом городе.

– Наш мир удивительно тесен, не правда ли? – прогудел Уолтер Бигелоу, лишь слегка сжав руку Мори в своей. – Видите ли, сэр, жена сказала мне, что вас интересуют основные философские мотивы нашего движения, и я хотел бы обсудить их с вами. Начнем с того, сэр, рассматривали ли вы принцип двойственности?

– Принцип чего? – переспросил Мори.

– Минутку, – вежливо сказал Бигелоу. Он откашлялся и продекламировал:

Уолтер скромно пожал плечами.

– Это лишь первая строфа, – сказал он. – Не знаю, много ли вы из нее извлекли.

– Не очень много, – признался Мори.

– Вторая строфа, – твердо объявил Бигелоу:

Последовала выжидательная пауза. Мори сказал:

– Я… эм… не уверен, что понима…

– Здесь все прекрасно суммировано, не правда ли? – воскликнула жена Бигелоу. – О, да если бы другие видели все так же ясно, как ты, Уолтер! Робот – враг и робот – спаситель, тут и голод, тут и переедание – всюду двойственность, всюду!

Бигелоу похлопал Мори по плечу.

– Следующая строфа проясняет все еще лучше, – сказал он. – Она на редкость хороша – я бы, конечно, сам такие слова не нашел, ее придумал Хоуленд. Он помог мне со стихами.

Мори бросил быстрый взгляд на Хоуленда, но тот старательно отводил глаза.

– Третья строфа, – объявил Бигелоу. – За ней труднее всего уследить, она длинная, так что будьте внимательны…

– Хоуленд, – вдруг прервался он, – ну что это за декадентские позывы! Я на этом месте все время спотыкаюсь – да разве же есть у склепа хладнокровие? А впрочем, ладно! – И Уолтер продолжил:

– Дорогой мой! – воскликнула жена Бигелоу. – Вот это декламация!

Раздались аплодисменты, и Мори впервые осознал, что половина бара прекратила свое шумное веселье, чтобы послушать их. Очевидно, Уолт Бигелоу был здесь довольно известной фигурой.

– Я никогда не слышал ничего подобного, – слабо произнес Мори.

Он нерешительно повернулся к Хоуленду, который тут же сказал:

– Что нам всем сейчас нужно, так это выпить.

Они выпили за стихи Бигелоу.

Мори отвел Хоуленда в сторону и спросил его:

– Все эти люди – они что, спятили?

– Нет, с чего ты взял? – досадливо ответил Хоуленд.

– Какие-то стишки, какая-то двойственность… к чему это все?

Хоуленд пожал плечами:

– Ну, для них это что-то да значит. Они – философы, Мори. Видят вещи насквозь. Ты даже не представляешь, какая это для меня честь – общаться с ними.

Они выпили еще по стаканчику. Отметки снова ушли в книжку Хоуленда.

Мори отвел Уолтера Бигелоу в укромное место.

– Оставим пока в стороне двойственность, – сказал он. – Что насчет роботов?

Бигелоу посмотрел на него округлившимися глазами.

– Разве вы не поняли стихотворение?

– Само собой, ни черта я не понял. Обрисуйте самую суть в простых терминах, чтобы я смог хотя бы пересказать ее жене.

Бигелоу просиял.

– Речь идет о дихотомии роботизации, – объяснил он. – Ну, как в той сказке, где один мальчик соорудил соляную мельницу, а она стала молоть, и молоть, и молоть… Ему, конечно, нужна была соль – но не в таких же объемах! Еще у Уайтхеда[28] это хорошо объясняется…

Они выпили еще – в этот раз за счет книжки Бигелоу. Наклонившись к Танакил, Мори, запинаясь через слово, спросил:

– Ну вот вы мне объясните… ик… вы вот послушайте…

– Слушаю вр-р-разумительно, – с улыбкой ответствовала жена Уолтера.

– Ну вот тут у вас все, ик, сложно, стихи всякие, философия… а можно этак попроще, по-про-ле-тар-ски… в простых терминах… что не так с нашим обществом?

– Проблема в роботах, – сразу ответила она, не думая. – Их слишком много, роботов. Слишком много роботов делают слишком много всего…

– Ха! Понял! – ликующе воскликнул Мори. – Надо избавиться от роботов!

– О нет. Нет-нет-нет. Все слишком роботизировано, нельзя избавиться от них, нельзя замедлить производство – оно так совсем зачахнет. И принцип двойственности – концепция, которая проясняет все это…

– Да ничего она не проясняет, эта ваша ка… кы… концепция! – крикнул Мори с пылом в охрипшем от всего выпитого голосе. – Что нам делать-то, а?

– Делать? Я скажу тебе, что мы должны сделать, если хочешь. Я могу тебе сказать.

– Говори.

– Что нам следует сделать, так это… – Танакил икнула с выражением аристократского ужаса на лице, – выпить еще.

Они пропустили еще по стаканчику. Разумеется, Мори галантно позволил заплатить за себя. Она беззастенчиво спорила с барменом о причитающихся ей пайковых баллах.

Мори держался долго. Во всяком случае, он честно пытался. Но зеленый змий в конце концов его одолел, и последствия не заставили себя ждать.

Сознание померкло раньше, чем перестали шевелиться руки и ноги. То был настоящий провал в памяти, но, несмотря на провал в памяти, он все же ухитрился запомнить целый калейдоскоп мест, где успел побывать, и лиц, которые успел повидать. В этом калейдоскопе были и Хоуленд, напившийся до чертиков, в дым, – Мори вспомнил, как смотрел на Хоуленда почему-то сверху вниз, видимо, последний лежал на полу, – и чета Бигелоу, и Черри, супруга, заботливая и отчего-то веселая… и еще там был Генри – совершенно ненужный, неуместный.

Чтобы восстановить ход событий, Мори напряг все свои похмельные силы. Это было очень трудно – восстановить ход событий – и в то же время очень важно. Почему это важно, Мори никак не мог вспомнить и наконец оставил тщетные попытки, удовлетворившись тем, что знает теперь про двойственность роботов, а незаурядная женщина с незаурядным именем Танакил Бигелоу ему не приснилась-таки.

Каким образом он очутился утром в своей постели, Мори вспомнить не мог. Память была чиста, как снег. И только после долгих трудов всплыл момент, когда они с Хоулендом после двенадцатого стакана, обняв друг друга за плечи, сочинили куплет о двойственности – и, подражая старой маршевой мелодии, завели его через шум и гам бара:

В тот момент, когда они это пели, все эти слова вроде бы и вправду имели некий смысл.

Если алкоголь открыл Мори глаза на существование двойственности, то, быть может, именно алкоголь и был ему нужен.

Назовем это дихотомией, если такой термин самый подходящий. Назовем тепло – Ян, а холод – Инь. Ян настигает Инь. Затем Инь уступает Ян. Затем Ян уступает Инь. Затем…

Назовем их иначе. Пусть Инь будет рот, рука будет Ян.

Если рука отдыхает, рот голодает, но если остановился рот, рука просто умрет.

Но и Инь не может вечно тащиться сзади.

А теперь назовем робота – Ян.

И вспомним, что трубы имеют по два конца.

Как всякий редко пьющий помногу мужчина, Мори приготовился к последствиям – и с удивлением обнаружил, что их нет. Черри была странно возбуждена.

– Ты был таким веселым… – хихикнула она. – И таким романтичным…

Он допил утренний кофе. Руки у него дрожали.

В конторе все хохотали в голос и хлопали его по спине:

– Хоуленд нам рассказал, что в последнее время ты живешь на широкую ногу, парень!

– Послушайте! Вы слышали, какой номер отмочил Мори Фрай? В первый раз в жизни, наверное, решил покутить ночь, так умудрился забыть дома потребительскую книжку!

И все думали, что это была замечательная шутка.

И все даже наладилось. Черри, казалось, преобразилась до неузнаваемости. Правда, она по-прежнему ненавидела вечерние выходы в свет, и Мори никогда не видел, чтобы она заставляла себя есть ненужную еду или играть в ненужные игры. Но однажды днем, заглянув в буфетную, он с недоверием обнаружил, что они значительно опережают свои нормы пайка. По некоторым позициям, на самом деле, они даже опережали месячный график.

И дело было даже не в фальшивых талонах, ведь Мори потихоньку их собрал и, улучив удобный момент, тайком от Черри сжег. Едва обнаружив перерасход потребительской квоты, он хотел бежать к Черри и поздравить ее – еще бы, такой успех! Но осторожность взяла верх. Эта тема была для нее больной. И Мори сдался, подавив в себе желание делиться радостью. Пусть все остается как есть.

И добродетель его была вознаграждена.

Его вызвал Уэйнрайт. Начальник улыбался.

– Ну, Мори, для вас прекрасные новости! Не хотел говорить раньше времени, но чего таить – ваш статус пересмотрен квалификационной комиссией Министерства потребления. Теперь вы больше не в четвертом классе младших сотрудников!

– Неужели теперь я четвертый старший? – спросил Мори с робкой надеждой.

– Вы теперь – пятый класс, Мори. Пятый! Когда мы что-нибудь делаем, то делаем это на совесть. Мы просили специальной санкции от Министерства потребления – и получили ее, и вы перескочили в следующий класс. Но если честно, – добавил Уэйнрайт, – дело не только в нашей поддержке. Очень помогло ваше недавнее замечательное достижение в потреблении. Я же говорил вам – все получится…

Мори пришлось сесть. Он пропустил мимо ушей то, что хотел сказать Уэйнрайт, но это не имело значения. Он выбежал из офиса, обогнул группу коллег, ожидавших его, чтобы поздравить, и схватился за телефон.

Черри на другом конце провода была сама не своя от радости.

– О, дорогой! – только и смогла она вымолвить.

– И у меня ничего бы не вышло без тебя, – пробормотал Мори. – Уэйнрайт сам сказал. Сказал, что если бы не то, как мы… ну, ты же следила за пайками? Если бы не это, я никогда бы не попал в правление. Я хотел сказать тебе кое-что об этом, дорогая, но не знал как – но я правда ценю это, я… алло?

– Ну и гадкий же ты тип, Мори Фрай. – Голос Черри звучал напряженно и низко. – Как жаль, что ты испортил мне хорошие новости. – И она повесила трубку.

Мори с отвисшей челюстью уставился на телефон.

Хоуленд появился позади него, посмеиваясь.

– Женщины, – сказал он. – Никогда не пытайся их понять. В любом случае, Мори, я от души тебя поздравляю.

– Спасибо, – пробормотал Мори.

– Да, кстати, Мори, теперь, когда ты, так сказать, из больших шишек, ты же не станешь говорить Уэйнрайту, что я о нем…

– Извини, – сказал Мори, не слыша его, и протиснулся мимо. Он лихорадочно думал о том, чтобы перезвонить Черри, помчаться домой и выяснить, что же он сказал не так. Не то чтобы было много сомнений, конечно. Он коснулся ее больного места.

Как бы то ни было, его наручные часы напоминали о том, что на этой неделе у него назначена встреча с психиатром.

Мори вздохнул. Бог дал, бог взял. Благословен будь тот день, что дает только хорошее, – если такой вообще существует.

Сеанс шел никудышно. В последнее время – штатная ситуация. Перешептывались и переглядывались эскулапы, словно бы блуждая в темноте вместо того, чтобы точно, резко и правильно делать свое дело – корректировать его, Мори, психику. Что-то не так, подумал он.

Циммельвайс подтвердил его опасения, объявив перерыв в сеансе. Когда все доктора, кроме него, вышли, он остался побеседовать с Мори с глазу на глаз. Фрай почувствовал, как по спине пробегает неприятный холодок – видимо, дело взаправду дрянь.

– Мори, – сказал Циммельвайс, – по-моему, вы что-то скрываете.

– Я не нарочно, доктор, – серьезно ответил Мори.

– А вот за это я не поручусь. Часть сознания всегда поступает «нарочно». Мы изрядно покопались в вашем сознании, мистер Фрай, проникли довольно глубоко и обнаружили там кое-что интересное. Правда, об окончательном диагнозе говорить рано… Видите ли, мы изучаем человеческое сознание так, как если бы посылали разведчиков через территорию, где живет племя каннибалов. Каннибалов этих нельзя увидеть, ведь кто их видел – тот уже ничего о них не расскажет. Но вот вы посылаете разведчика сквозь джунгли, и если он не объявляется там, где вы условились встретиться, значит, ему не повезло – где-то он совершил поворот не туда. Применительно к человеческому сознанию такой поворот называется психической травмой. Что это за травма, каковы ее последствия для поведения – вот что мы должны понять. И едва понимание наклевывается – мы принимаем меры.

Мори кивнул. Все это было ему знакомо; он не мог понять, к чему клонит врач.

Циммельвайс вздохнул:

– Проблема с лечением травм, проникновением за психические барьеры и избавлением от запретов – проблема со всем, что мы, психиатры, делаем, – на самом деле заключается в том, что мы не можем позволить себе делать это слишком хорошо. Закомплексованные люди – всегда в напряжении, и мы это напряжение стараемся снять. Но если мы преуспеем всецело и снимем вообще все барьеры – получим преступника. Запреты социально необходимы. Вот допустим, к примеру, никто не запрещал бы вопиющее расточительство – и вместо того, чтоб рационально и ответственно расходовать свою норму рациона, люди жгли бы собственные дома или топили бы пригодный к употреблению продукт, скажем, в реке… Когда так делают несколько человек, мы их лечим. Если такое вдруг произойдет в массовом масштабе – тогда обществу в том виде, какой мы знаем, пришел бы конец. Подумайте о всех тех асоциальных прецедентах, описанных в любой газетенке. Муж бьет жену, жена превращается в мегеру, их сын разбивает окна, муж начинает сбывать фальшивые талоны… Каждое звено этой цепочки указывает на фундаментальный недостаток в психике – неспособность потреблять.

Мори вспыхнул.

– Док, вы пережимаете! Да, у меня были недостачи по квотам несколько недель назад – но с тех пор я на высоте! Совет даже похвалил…

– Почему вы так остро реагируете, Мори? – мягко спросил Циммельвайс. – Я позволил себе лишь общие суждения – никакой конкретики…

– По-моему, это вполне естественно – возмущаться, когда тебя огульно обвиняют!

Циммельвайс пожал плечами:

– Мы никогда не обвиняем пациента, мистер Фрай, – мы стараемся ему помочь. – И он закурил свою последнюю сигарету. – Прошу, подумайте об этом. Увидимся на следующей неделе.

Черри встретила его в дверях, храня неприступный вид. Холодно чмокнув его в щеку, она объявила:

– Я разговаривала по телефону с мамой. Поделилась с ней хорошей новостью. Они с папой приедут к нам сегодня отпраздновать.

– Хорошо, – кивнул Мори. – Дорогая, что я не так сказал по телефону?

– Они приедут около шести.

– Хорошо, хорошо! Скажи, ты обиделась на меня из-за этих норм? Если ты обиделась, то, клянусь, я не понимаю – за что!

– Я обиделась, Мори.

– Мне очень жаль! – сказал он в отчаянии. – Я просто…

Тут ему в голову пришла идея получше, и он поцеловал ее.

Черри хоть и оставалась холодной к нему, но недолго. Оттолкнув его, она захихикала:

– Дай мне одеться к ужину, негодник!

– Просто пойми, я…

Она приложила палец к его губам.

Мори отпустил ее и, чувствуя себя гораздо спокойнее, направился в библиотеку. Там его уже ждали дневные газеты. Сев, он стал просматривать их по порядку. Где-то на середине «Уорлд-Телеграм-Сан-пост-энд-Ньюс» он отвлекся на звонок Генри.

Мори успел дочитать до конца раздел происшествий в «Таймс-Геральд-Трибюн-Миррор», прежде чем появился робот.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался тот.

– Почему ты так долго? – осведомился Мори. – И где все остальные роботы?

Роботам не дана способность осекаться, но последовала отчетливая пауза, прежде чем Генри произнес:

– Все в подвале. Они вам зачем-то понадобились?

– Да нет. Просто что-то их не видно. Принеси мне выпить.

Генри заколебался:

– Виски, сэр?

– До обеда? Нет, конечно. Принеси мне «Манхэттен».

– У нас кончился вермут, сэр.

– Весь? Будь добр, скажи мне, как так вышло?

– Он весь израсходован, сэр.

– Вздор какой! – огрызнулся Мори. – У нас никогда в жизни не заканчивался вермут, и ты сам это прекрасно знаешь. Да мы только что получили на днях нашу пайку, и я… – Мори осекся. Когда он посмотрел на Генри, в его глазах внезапно промелькнул ужас.

– Что с вами, сэр? – осторожно поинтересовался робот.

Мори ощутил, как в горле встал ком.

– Генри, я… сделал что-то, чего… не должен был?

– Не знаю, сэр. Не мне решать, что вы должны делать и чего не должны.

– Ну да, – мрачно согласился Мори. Бездумно уставившись в никуда, он силился хоть что-нибудь вспомнить. То, что подсовывала память, ему решительно не нравилось. – Генри, а давай-ка спустимся в подвал. Прямо сейчас!

Слова Танакил Бигелоу о том, что «слишком много роботов слишком много делают», и заронили в него идею. Будучи в подпитии, куда более раскрепощенный чем обычно, он понял – проблема ясна, а решение ее – и того очевидней.

Он огляделся вокруг в мрачном беспокойстве. Его собственные роботы, следуя его собственным приказам, данным неделями раньше…

– Это именно то, что вы велели нам сделать, сэр.

Мори застонал. Он наблюдал за сценой беспрецедентной активности, и от этого у него по спине пробежали мурашки.

Робот-дворецкий усердно трудился, его медное лицо ничего не выражало. Одетый в спортивные панталоны Мори и в туфли для гольфа, он методично лупил мячиком о стену – с клюшкой Мори в руках. Когда мяч совсем приходил в негодность, он брал другой; приходил черед и клюшке сломаться. От активного снования робота туда-сюда на одежде появлялись рано или поздно прорехи…

– Бог ты мой, – глухо сказал Мори.

Роботы-горничные, изысканно одетые в лучшие наряды Черри, расхаживали взад и вперед в изящных тонких туфельках, садились, вставали, наклонялись и поворачивались. Роботы-повара и роботы-сервировщики готовили дионисийских масштабов блюда.

Мори сглотнул.

– Вы… вы все время этим занимаетесь. Вот почему квоты были отработаны.

– О да, сэр. Все – согласно вашим указаниям.

Мори пришлось сесть. Один из роботов-слуг подскочил со стулом, принесенным сюда с верхних этажей, – пока еще новеньким, не просиженным.

Расточительство, вспыхнуло в голове Мори, и он попробовал это страшное слово на вкус. Вот как это называется – РАСТОЧИТЕЛЬСТВО. Ты никогда не тратил впустую, ты всегда всему находил применение. Если было необходимо, ты доводил себя до грани срыва – но расходовал честно. И тогда каждый вздох, каждый час давался мучительно, но все равно ты расходовал честно, пока усердное потребление не возносило тебя до следующего класса, где позволялось потреблять менее отчаянно. Ты никогда не выбрасывал добро на ветер. Ты был хорошим.

Ох, вот узнает об этом Совет по пайкам…

И все же, напомнил он себе, покамест никто ничего не узнал. И узнают, скорее всего, не скоро – люди редко входят в служебные помещения для роботов. Никакие законы, никакие обычаи даже это не предписывают. Даже в случае поломок – просто приходят ремонтники, тоже роботы, вызванные по ОРКР-каналам. Процесс автоматизирован, никто и пальцем в ту сторону не шевелит.

– Генри, – укоризненно сказал Мори, – ты должен был сказать… ну, то есть напомнить мне о том, что я дал такой странный приказ…

– Но, сэр! – запротестовал Генри. – Вы сами сказали – «ни одной живой душе»!

– Гм. Что ж, пусть так и будет. А я… я пойду пока наверх. И пусть несколько роботов отвлекутся и приготовят ужин. – Сказав это, Мори ушел – кошки все еще скреблись у него на душе.

Ужин дался непросто. Мори всегда нравились родители Черри. Старик Илон держался на почтительной дистанции от их семейной жизни – до свадьбы, конечно, все время как бы невзначай крутился возле их семьи и все спрашивал, что да как, но то, надо думать, любому отцу подобает. Мори не мог сказать, что старики совсем их позабыли, наслаждаясь своим высоким социальным статусом. Они помогали молодым – по меньшей мере раз в неделю приезжали обедать, и миссис Илон не раз перешивала платья Черри под себя или донашивала за нее украшения. А уж какие богатые подарки достались от родителей невесты на свадьбу! Родители Мори забрали только серебряный и хрустальный сервизы – на большее не пошли, а вот Илон лишил их машины, садового загона для павлинов и целого мебельного гарнитура для гостиной! Конечно, он мог себе такое позволить – при его-то высоком статусе и мизерной квоте потребления. Без его помощи на первых порах семейной жизни у Морри с Черри было бы не в пример больше проблем.

Но в этот вечер Мори было трудно в его обществе как никогда. Поглощенный своими мыслями, он односложно отвечал на вопросы и еле что-то пробормотал, когда Илон произнес тост за его повышение и блестящее будущее.

Илон, конечно, не знал, что его гложет.

Храбрясь в глубине души, Мори тем не менее думал лишь о том, когда настанет час платить за грехи. Он пережевывал и пережевывал в уме ситуацию и, к тому времени, когда с обедом было покончено и он со своим свекром перешел в кабинет выпить бренди, довел себя почти до бесчувствия.

В этот раз, впервые с тех пор, как они познакомились, Илон предложил Мори одну из своих сигар.

– У тебя теперь пятый класс, сынок, – заметил он, – так что тебе положено курить не свои, а чужие сигары, так?

– Так-то оно так, – хмуро кивнул Мори.

Повисла неловкая пауза, но затем Илон, по корректности своей способный и робота-компаньона перещеголять, подступился снова:

– Ведь я отлично помню, как сам добивался пятого. Потребление преследует человека всю жизнь, это уж точно. Вещи дома, вещи в офисе, в машине, вещи, вещи… Ни на минуту нельзя расслабиться, ни на минуту нельзя забыть о вездесущих потребительских талонах. И это правильно, потому что потребление – главнейший гражданский долг. Мы с мамой немало хлебнули в свое время, но, я думаю, каждая пара, которая хочет совместить семейную жизнь и гражданский долг, должна быть к такому готова, верно?

Мори, подавив приступ дрожи, снова кивнул.

– Самое приятное в повышении, – продолжал Илон как ни в чем не бывало, – то, что можешь не тратить столько времени на потребление и заняться работой. Эх, хотел бы я снова стать молодым! Пять дней в неделю в суде – вот и все, что у меня есть. Я бы мог и шесть, но врач не разрешает. Говорит, нельзя перебарщивать с удовольствиями. А ты, значит, будешь теперь работать два дня в неделю, верно?

Мори снова отстраненно кивнул.

Илон глубоко затянулся сигарой, глаза его вспыхнули и уставились на зятя. Он явно что-то почуял, и Мори даже сквозь свое смущение смог точно уловить момент, когда Илон потянул за ниточку.

Но не за ту.

– У вас с Черри все нормально? – дипломатично спросил он.

– Прекрасно! – очнувшись, воскликнул Мори. – Лучше не бывает.

– Ну и отлично. – Илон мигом сменил тему: – Вообще я тебе о делах судейских хотел рассказать – тут недавно был такой курьезный случай. Парнишка – совсем еще молодой, года на два тебя младше, – угодил под девяносто седьмую статью.

– Это какая?

– Это кража со взломом – ты только представь себе!

– Кража со взломом? – удивленно повторил Мори, невольно заинтересовавшись. – Это что вообще за зверь?

– Очень древний термин, из архаичного законодательства. Представь себе, было время, когда люди воровали чье-то имущество.

– И тот парень что-то украл? – спросил Мори недоверчиво. – Присвоил себе?

– Все так! Я и сам совершенно случайно наткнулся на такую формулировку. Потом я поговорил с одним из его адвокатов – для него тоже был сюрприз. Оказывается, у мальчишки была подружка, симпатичная, разве что слегка полновата. Она интересовалась искусством.

– Но в этом нет ничего предосудительного, – сказал Мори.

– Ну да, она-то ни в чем не виновата. Правда, парень ей не очень нравился, и она все не соглашалась идти за него замуж. Вот он и стал ломать голову, как пустить ей пыль в глаза. Видел хоть раз то огромное полотно Мондриана[29] в Музее изящных искусств?

– Никогда там не был, – признался Мори смущенно.

– А зря! Хоть разок сходить стоит, сынок. В общем, перед самым закрытием парень тот пробрался в музей и украл картину. Натурально – украл! И понес своей подружке в дар.

– В жизни ничего более абсурдного не слышал, – признался Мори.

– Погоди, это еще не все. Девчонка картину брать отказалась, чуть в обморок от ужаса не хлопнулась, когда ее увидала. То ли сама позвонила в полицию, то ли кто-то еще – не суть важно. На то, чтобы эту картину найти, ушло почти три часа, и это при том-то, что она висела себе на стене! Бедный парень, еще такой молодой – а в доме уже сорок две комнаты…

– И что, выходит, против присвоения вещей был когда-то закон? – спросил Мори. – Да это же все равно что издать закон, запрещающий дышать.

– Ну, это древний закон, разумеется. Мальчишку понизили на два класса. Ему дали бы и больше, но – мой бог! – он был всего в третьем классе.

– Да уж, – произнес Мори, облизнув губы. – А скажите, папа… а какое наказание… ну, например, за… за то, что человек, например, что-нибудь сделает со своими квотами?

– В смысле? – Брови Илона поползли вверх.

– Ну, например, есть норма на выпивку, а вместо того, чтобы эту выпивку выпить, вы ее выливаете… или еще что-нибудь…

Голос его совсем потерялся. Нахмурившись, Илон сказал:

– Веселенькое дельце! Даже не припомню, чтобы я когда-нибудь задумывался о таких вещах. Во всяком случае, ничего приятного преступника не ждет, это я могу гарантировать.

– Пардон… – еле слышно прошептал Мори. Ему и впрямь было стыдно – за один лишь вопрос.

* * *

Дела шли своим чередом. И пускай поступал он не по чести, ему было очень хорошо, потому что шли дни – и никто, казалось, не проникал в его тайну. Черри была счастлива. Уэйнрайт находил повод похлопать его по плечу. Возмездие за грех оказалось процветанием и счастьем.

Неприятная ситуация сложилась однажды, накануне переезда в новый дом, больше подходящий для семьи новоиспеченного потребителя пятого класса. Застав Черри следящей за колонной роботов-грузчиков, уже прибывших за имуществом, Мори едва успел приказать своим роботам замести все следы противозаконной деятельности. Все как-то обошлось.

По стандартам Мори, новый дом был роскошнее некуда. В нем было всего пятнадцать комнат. Мори предусмотрительно сохранил на одного робота больше, чем требовалось для пятого класса, и получил компенсирующий вычет в размер своего дома.

Однако помещения для роботов были менее удаленными от жилых зон по сравнению с их старым домом, и то был вящий недостаток. Не раз Черри льнула к нему в восхитительной близости их единственной кровати в их единственной спальне и говорила с легкой досадой:

– Вот бы они не шумели так сильно!

И Мори обещал поговорить об этом с Генри утром. Но он, конечно, ничего не мог сказать Генри, если только не приказывал ему прекратить неутомимое потребление в течение каждого из двадцати четырех часов дня, единственно благодаря которому они и выдерживали изнурительную гонку с безжалостными месячными квотами.

Но хотя время от времени у Черри возникало любопытство по поводу того, что делают роботы, она вряд ли могла догадаться о фактах. В кои-то веки ее воспитание было на стороне Мори – она столь мало знала о суете потребления, которая была уделом низших классов, что едва ли замечала, что ее стало меньше.

Мори иногда почти расслаблялся. Он придумал множество хитроумных заданий для роботов, и роботы вежливо и бесстрастно повиновались. В кои-то веки – успех!

Но не все коту масленица. Мори изрядно нервничал, когда по почте пришел отчет о квартальном обследовании. Когда настал день, когда Совет по пайкам должен был проверить степень износа сданных в утиль отходов, Мори начало трепать. От одежд, мебели, предметов домашнего обихода – от всего того, что роботы «убили» по его указанию, – в прямом смысле мало что осталось. Износ должен был выглядеть правдоподобно – ведь ни один нормальный человек не стал бы носить брюки с огромной дырой на колене, вроде той, что досталась от Генри одному из выходных костюмов Мори. Заподозрит ли Совет неладное?

Хуже того, было ли что-то особое в том, как роботы потребляли блага, что могло бы выдать все шоу? Какая-то особая точка износа в анатомии робота, например, которая могла бы протереть дыру там, где не способно учинить то же самое человеческое тело?

Поводов для тревоги было – хоть отбавляй, но беспокойство оказалось напрасным.

Когда пришел отчет об обследовании благ, Мори вздохнул. Ни одного отказа! План, выдуманный им, работал – да еще как!

Успешному человеку – да воздастся по успехам его. Однажды вечером Мори вернулся домой после тяжелого рабочего дня и с тревогой обнаружил, что на его подъездной дорожке припаркована еще одна машина – крошечная двухместная модель, из тех, что пользуются популярностью у высокопоставленных чиновников и очень состоятельных людей.

К этому времени Мори уже успел усвоить первую половину урока растратчика: любые перемены опасны. Входя в дом, он приготовился к тому, что сейчас на него кинется какой-нибудь чин из Министерства потребления с неудобными вопросами.

Но кинулась на него лишь сияющая Черри.

– Мистер Порфирио – журналист, пишущий статьи в газетах, – затараторила она, – и он хочет написать о тебе в их газете «Образцовые потребители»! Мори, я так горжусь тобой!

– Спасибо, – мрачно сказал Мори и повернулся к Порфирио: – Здравствуйте.

Мистер Порфирио тепло пожал Мори руку.

– Я не совсем из газеты, – поправил он. – Я из «Транс-Видео Пресс». Мы – удаленная служба новостей: снабжаем сорок семь тысяч изданий новостными сводками и материалами. Каждое издание в нашем клиентском списке, – самохвально заметил он, – включено в реестр обязательного потребления с первого по шестой классы включительно. У нас есть воскресная дополнительная колонка самопомощи по проблемам потребления, и мы любим… ну, скажем так, отмечать тех, кто этого по-настоящему достоин. Вы установили завидный рекорд, мистер Фрай. Мы хотели бы рассказать об этом нашим читателям.

– Гм, – не нашелся с ответом Мори. – Ну, пойдемте в гостиную.

– Ну нет! – воскликнула Черри. – Я ведь тоже хочу послушать! Мори такой скромняга, мистер Порфирио, не представляете! Я – его жена – и то понятия не имею, как ему удалось добиться таких показателей. О, он просто…

– Хотите выпить? – спросил Мори вопреки всем правилам этикета. – Может, виски? У меня есть ржаной, шотландский. Или чего покрепче? Джин с тоником? Бурбон, бренди? Или чего полегче – мартини, скажем? Чего изволите? – Он вдруг осознал, что несет пургу.

– Ржаной виски пойдет, – сказал журналист. – Итак, мистер Фрай, я заметил, что вы очень красиво обустроились здесь, и ваша жена говорит, что ваш загородный дом так же хорош. Как только я вошел, я сказал себе: «Какой прекрасный дом! Ничего лишнего, только все самое необходимое. Шестой-седьмой класс – не ниже». Ваша жена говорит, загородный дом – и того лаконичнее…

– Да, да, – резко отозвался Мори. – Могу вам сказать, мистер Порфирио, что на моей мебели сосчитана каждая царапина. Не знаю, на что вы намекаете…

– Будет вам, никаких намеков. Наши читатели просто хотят перенять ваш опыт. Ведь у вас наверняка есть особая методика потребления – иначе как вы достигли такого успеха?

Мори кашлянул.

– Мы… просто мы стараемся, – сказал он. – И это тяжелый труд.

– Тяжелый труд! – повторил Порфирио восхищенно. Из кейса он выудил блокнот для записей и раскрыл. – Я так понял, мистер Фрай, что каждый может достичь таких же успехов, если целиком посвятит себя этой цели? Что вы скажете, например, о строгом графике и еще более строгом его соблюдении?

– Да, это очень важно, – поддакнул Мори.

– Другими словами, это всего лишь вопрос того, что вы должны делать каждый день?

– Именно так. Я распоряжаюсь бюджетом в своем доме – видите ли, у меня больше опыта, чем у моей жены, – но нет причин, по которым женщина не может этого сделать.

– Бюджетирование, – одобрительно заметил Порфирио. – Такова и наша политика.

Интервью не было таким ужасным, как могло бы, и даже когда Порфирио тактично обратил внимание на тонкую талию Черри («Так много домохозяек, миссис Фрай, с трудом удерживаются от того, чтобы не быть… ну, немного полноватой»), Мори на голубом глазу ляпнул что-то о долгих тренировках в зале. Черри выглядела слегка озадаченной, но хотя бы не перебивала.

Однако из интервью Мори извлек вторую половину урока растратчика. Дождавшись, когда Порфирио уйдет, он бросился к Черри и с пылом высказался:

– И верно, дорогая, все дело в упражнениях! Мы действительно должны этим заняться. Не знаю, заметила ли ты сама, но я-то вижу – ты набрала вес за последнее время. Ни к чему это, верно?

На изнуряющих и не имеющих никакого смысла занятиях в зале у Мори появилось в достатке времени, чтобы обдумать урок. Украденные сокровища менее сладки, чем хотелось бы, когда не смеешь наслаждаться ими в открытую.

Но некоторые сокровища Мори были честно заработаны.

Например, новая игровая разработка от «Брэдмур», К-50, была его собственной. Его работой были проектирование и созидание, и он был удачливым человеком в том смысле, что его усилия были направлены на достижение величайшей общественной пользы, а именно – на увеличение потребления.

«Спин-э-Гейм» был почти идеальной машиной для этой цели.

– Блестяще, – сказал Уэйнрайт, сияя, когда пилотная модель прошла первые пробы. – Думаю, они не зря называют меня собирателем талантов. Я знал, что ты справишься, мальчик мой!

Даже Хоуленд расщедрился на поздравления. Пока проходили тесты, он с чавканьем пожирал полную тарелку птифуров – он-то по-прежнему прохлаждался в третьем классе, – но потом, в конце концов, сказал с энтузиазмом:

– Отлично, Мори! Такая скорость изнашиваемости – это же просто сенсация! Вот бы все механизмы были такие!

Мори вспыхнул от удовольствия.

Уэйнрайт ушел, расточая осанну, и Мори с чувством похлопал по корпусу свой К-50. Он даже залюбовался его совершенством, разноцветьем и блеском хромированных деталей. Внешний вид любой машины, вспомнил он поучения Уэйнрайта, не менее важен, чем работа ее. Воистину так. Никто не захочет играть на чем-то невзрачном – поэтому вся серия игровых автоматов с индексом К оснащалась обязательным радужным световым табло, встроенными музыкальными колонками и потайным разбрызгивателем «игровых феромонов».

При создании своей модели Мори основательно вдохновлялся шедеврами старины – «однорукими бандитами», пачинко[30], автоматами для игры в пинбол. Принцип действия был таков: игрок кладет продовольственную книжку в специальный бункер, крутит специальный тумблер, выбирая игру, а потом – нажимает кнопки, решает ребусы, любым из трехсот пяти предложенных способов противопоставляет свои человеческие навыки тем, что заложены на программном уровне в машину.

И – проигрывает, рано или поздно. Шанс победы, конечно, существовал, но суровая статистика машинных настроек была рассчитана таким образом, что при продолжительной игре проигрыш был неизбежен. Да, можно было сорвать джекпот, и погасить сразу тысячу потребительских талонов, и уйти в недельный отпуск без изнурительного потребления, – но такое случалось исчезающе редко. Куда больший шанс – проиграть и не получить ничего.

Так было всегда, но главным достоинством автоматов, придуманных Мори, было то, чего не было никогда. Выпал вам выигрыш или проигрыш, но вы всегда получите приз – витаминизированную, сладкую, гормональную жевательную резинку. Вы играете свою игру, выигрываете или проигрываете свою ставку, получаете приз, кладете его в рот и начинаете следующий кон. Пока длится игра, вкус растворяется. Но вы получаете новый приз – и начинаете снова…

– Вот эта штука понравилась человеку из потребительского совета пуще всего, – сказал Хоуленд заговорщическим тоном. – Он забрал документацию – сказал, диспенсер жвачки на каждом автомате линейки скоро появится. Да, Мори, котелок-то у тебя варит!

О том, что к его разработке проявил исключительный интерес потребительский совет, Мори услышал впервые. Что ж, хорошая новость. Он извинился и поспешил сообщить Черри о своих последних успехах. Звонок застал ее у матери, за рядовым вечерним визитом, но она, похоже, порядком впечатлилась услышанным, так что Мори вернулся к Хоуленду в весьма приподнятом настроении.

– Давай, может, выпьем? – несмело предложил Хоуленд.

– Конечно! – согласился Мори. Вот уж чего-чего, а выпить за счет Хоуленда он может себе позволить. Бедный малый крепко застрял в третьем классе. А всего-то и надо человеку – протянуть руку помощи.

Когда Хоуленд, узнав, что Мори на вечер свободен от забот Черри, предложил еще раз наведаться в «Погребок дядюшки Лиготти», Мори согласился без особых колебаний.

Супруги Бигелоу были рады его видеть. Мори ничуть не удивился, встретив их снова за тем же столиком. Непохоже было, что Уолтер и Танакил много времени проводили дома.

В конце концов, когда Мори заявил, что забежал в кабачок пропустить пару рюмок перед обедом, а Хоуленд вывел его на чистую воду, объяснив, что он свободен на целый вечер, Бигелоу крепко взялись за Мори – и потащили его к себе домой.

– Не думаю, что мистер Фрай привык к таким местам, – заметила Танакил. – И все же – это место зовем мы домом.

Мори пробормотал в ответ пару вежливых слов. На самом деле от места, куда он в ее сопровождении явился, его едва не вывернуло – ибо то был огромный, ослепительно новый особняк, по размерам превосходивший даже прежний дом Мори, набитый до отказа всякими громоздкими диванами, роялями, массивными креслами красного дерева. А уж сколько в том монстре было комнат – гостиных, столовых, детских!

Особенно удивляли последние – Мори и в голову не приходило, что у четы Бигелоу могут быть дети. Но те были – пятилетка и восьмилетка, мальчишки, окруженные хороводом роботов-нянек, все в окружении игрушечных железных дорог и фигурок животных.

– Не представляете, какое же они для нас утешение – что Дик, что Тони, – призналась Мори Танакил Бигелоу. – Каждый потребляет за двоих. Уолтер считает, каждой семье нужно по два-три ребенка завести – они так выручают. Уолтер так хорошо разбирается во всех этих тонких вопросах – бальзам на душу его слушать! А какие стихи сочиняет! Мори, вы слышали его поэму о двойственности?

Мори поспешно заверил ее, что слышал. Он уже смирился с тем, что вечер пройдет так себе. Бигелоу были эксцентричны и забавны там, в «Погребке дядюшки Лиготти», но у себя дома, хоть и сохранив долю эксцентричности, сделались болезненно скучными типами.

Они выпили по коктейлю, потом еще, и скука немного рассеялась. Ужин, конечно, был ужасен – Мори уже успел вкусить прелесть спартанского образа жизни, чтобы это оценить, но, памятуя об этикете, он с мрачной самоотрешенностью перепробовал все до одури сытные блюда, одно за другим. Бесконечная череда столовых вин и ликеров поспособствовала тому, что прием не сказался ни на настроении Мори, ни на его загруженных до отказа кишках.

После ужина вся их компания собралась в богато украшенной гостиной четы Бигелоу. Танакил, посовещавшись с детьми и проверив их потребительские книжки, заявила – сейчас состоится концерт и двое роботов-танцоров выступят под аккомпанемент струнного квартета роботов-музыкантов. Мори напрягся, приготовившись к жуткому зрелищу, но нежданно для себя обнаружил, что ему нравится. Вот так номер – когда за роботами не нужно следить, они, оказывается, могут доставлять удовольствие!

– А теперь, мои дорогие, пора спать, – твердо внушила Танакил Бигелоу детям, когда танцоры закончили. Мальчики, естественно, побунтовали, но ушли-таки. Правда, один из них вернулся буквально через несколько минут, с ежедневником в переплете из кожи и вопиюще дешевой авторучкой, инкрустированной драгоценными камушками. Ухватив Мори за рукав пухлыми пальцами, он требовательно потряс – и Мори с беспокойством уставился на него. У него было мало опыта во всех тех вопросах, что касались детей.

– В чем дело, Тони?

– Я вообще-то Дик, – сказал мальчик. – Автограф дашь?

Не переставая удивляться, Мори расписался на открытом листе, и ребенок убежал. С улыбкой Танакил Бигелоу заметила:

– Он видел ваше имя в колонке новостей Порфирио. Дик вообще-то любит Порфирио, читает его каждый день. Он вообще у нас умный мальчик. Если я не заставлю его играть или смотреть 3D-визор, сразу норовит сунуть нос в книжку.

– А неплохая вышла статья, – заметил Уолтер Бигелоу, как показалось Мори, с легкой завистью. – Держу пари, ты станешь потребителем года. Я хотел бы, – он махнул рукой, – чтобы и мы смогли немного продвинуться вперед по квотам, как это сделали вы. Но, похоже, это никогда не сработает. Мы едим, играем и потребляем как сумасшедшие и почему-то в конце месяца всегда немного отстаем в чем-то. Пеня копится, Совет шлет предупреждения, и все, с чем мы остаемся, – с новыми штрафными баллами. И будто бы все даже хуже делается, чем раньше было!

– Ничего страшного, – твердо сказала Танакил. – Потребление – еще не все в жизни. У тебя есть работа.

Бигелоу рассудительно кивнул и предложил Мори еще выпить. Однако еще один бокал был совсем не тем, что требовалось Мори. Он сидел с пылающими щеками, чувствуя не столько опьянение, сколько полное довольствие всем миром.

– Послушайте, – вдруг сказал он.

Бигелоу оторвался от своего стакана.

– М?

– Если я поделюсь с вами одним секретом, вы сохраните его… ну… в тайне?

– Ну, Мори… – неопределенно буркнул Бигелоу, но жена резко оборвала его:

– Конечно, сохраним. О чем ты хочешь рассказать?

Мори заметил блеск в ее глазах. Это озадачило его, но он решил не обращать на это внимания.

– По поводу той статьи, – сказал он. – Знаете, не такой уж я пылкий потребитель на самом-то деле. На самом деле… – Все глаза обратились к нему, и на миг Мори сам удивился: зачем он это делает? Секрет, который известен двоим, скомпрометирован, а секрет, который знают трое, – и вовсе не секрет.

– Так вот, – твердо произнес Мори, решившись-таки, – вы помните, о чем мы говорили той ночью у «Дядюшки Лиготти»? Я тогда как пришел домой – сразу отправился к роботам…

И он все-все рассказал им.

– Так и знала! – ликовала Танакил Бигелоу.

Уолтер бросил на жену мягкий упрекающий взгляд и спокойно сказал:

– Вы сделали большое дело, Мори. Великое дело. Не знаю, догадываетесь вы или нет, но вы вынесли смертный приговор всему нашему обществу. Будущие поколения будут чтить имя Мори Фрая! – И он с чувством пожал Мори руку.

– Что? – ошеломленно проговорил Мори.

– Придется созвать чрезвычайное собрание, – сказал Уолтер жене.

– Конечно, Уолтер, – преданно ответила Танакил.

– И Мори будет на нем присутствовать. В обязательном порядке, Мори, – не думайте даже отпираться! Вы должны познакомиться с Братством – я же дело говорю, Хоуленд?

Хоуленд неуверенно кашлянул, кивнул уклончиво и налил себе еще выпить.

– О чем это вы? – отчаянно потребовал разъяснений Мори. – Хоуленд, хоть ты скажи!

Но коллега спрятался за своим стаканом.

– Ладно, – выдал он наконец. – Тан и так почти все рассказала тебе той ночью. Просто несколько человек, кое-что смыслящих в политике, образовали небольшую группу…

– «Небольшую»! – Танакил презрительно фыркнула. – Хоуленд, порой я дивлюсь тебе. Да только здесь, в Старом городе, нас целых восемнадцать человек, а во всем мире – гораздо больше! О, Мори, да я ведь с самого начала понимала, к чему все придет. Уже на следующее утро после нашего знакомства я сказала Уолтеру – помяни мое слово, этот парень нам чем-то да пригодится. Но надо признать, – добавила она почтительным тоном, – я и вообразить не могла, что дело обретет такой размах. Вы все только представьте: целый мир потребителей восстает дружно – и с именем Мори Фрая на устах побеждает чертов потребительский совет его же оружием – роботами! Воистину – поэтическая справедливость!

Бигелоу кивнул с энтузиазмом.

– Звони в «Дядюшку Лиготти», дорогая, – велел он. – Спроси, можем ли мы заседать там прямо сейчас. А мы с Мори пока спустимся в подвал. Вперед, нас ждут великие дела!

Мори громко скрипнул зубами.

– Бигелоу, – прошептал он, – вы хотите сказать, что собираетесь распространить мой метод в вашей подрывной организации?

– Подрывной? – жестко переспросил Уолтер. – Голубчик, да всякая творческая мысль – подрывная в природе своей, и не имеет значения, являются ли ее носителем чудак-одиночка или группа чудаков под названием Братство Свободных. Мне чертовски нравится…

– Не важно, что вам нравится, – настаивал Мори. – Хотите созвать это ваше Братство и предлагаете мне рассказать им то, что я только что рассказал вам? Правильно?

– Точно так!

Мори встал.

– Хочу вам сказать, что, может, это и замечательно, но участвовать в этом я не буду. Доброй ночи! – И он выскочил из дома прежде, чем они успели его остановить.

На другой стороне улицы гонор оставил его. Он поймал роботизированное такси, дал водителю адрес ближайшего парка – ему требовалось некоторое время, чтобы определиться с решением.

Его отбытие, конечно, никак не помешает Бигелоу осуществить намерение. Сейчас, вспоминая обрывки разговоров Уолтера и его жены в «Погребке», Мори только и мог что в мыслях сокрушаться – они ведь намеками рассказали о себе достаточно, любой насторожился бы на его месте! Вся эта галиматья о двойственности отвлекла его от самого важного факта – очевидного факта столкновения с настоящим подрывным объединением.

Мори взглянул на часы. Поздно, но не очень; Черри, должно быть, еще у родителей.

Подавшись вперед, он надиктовал водителю их адрес – чувствуя себя так, будто бы из прописанной сотни оздоровительных инъекций ему вкололи первую: эффект – лечебный, но больно все равно.

– Это все, сэр, – мужественно сказал Мори. – Я знаю, что вел себя глупо. Я готов взять на себя ответственность за последствия.

Старый Илон задумчиво потер подбородок.

– Уф, – только сказал он.

Черри и ее мать уже давно перешли ту грань, когда вообще могли говорить хоть что-то; они сидели бок о бок на диване в другом конце комнаты, слушая его с видом напряженно-недоверчивым.

– Прошу меня простить, – резко сказал Илон. – Нужно сделать телефонный звонок. – Он вышел из комнаты, чтобы сделать короткий звонок, и вернулся. – Кофе, – бросил он через плечо жене. – Он нам понадобится. У нас тут проблема.

– Что же мне теперь делать? – спросил Мори.

Илон пожал плечами – и вдруг улыбнулся.

– А что ты можешь сделать? – спросил он почти весело. – По-моему, хватит того, что ты уже успел сделать. Ну, еще можешь выпить кофе. Только что, – объяснил он, – я позвонил моему судебному секретарю. Он будет здесь с минуты на минуту. Его зовут Джим. Мы его порасспросим и уж потом подумаем, как быть.

Черри подошла к Мори и села рядом.

– Не волнуйся так, – только и сказала она, но у Мори будто камень скатился с плеч. И в самом деле, подумал он, чего мне бояться? Самое суровое наказание, которое мне грозит, – разжалование на два класса. И что в этом такого?

Непроизвольно он поморщился, припомнив свои не столь уж давние мучения в первом классе – и что в первом классе было «такого».

Наконец появился Джим, судебный секретарь – робот-карлик с телом из нержавейки и тупым выражением на широкой медной морде. Илон отозвал робота в сторону, посовещался недолго, затем снова вернулся к Мори.

– Так я и думал, – удовлетворенно сказал он. – Прецедента нет, нет и законодательного запрета. И криминала – тоже, следовательно…

– Слава богу! – выдохнул Мори облегченно.

Илон покачал головой:

– Но прецедент создан, и твое положение наверняка будет пересмотрено. Вряд ли тебе удастся сохранить пятый класс. Твое поведение будет определено как «антиобщественное» – со всеми вытекающими последствиями.

Свалившийся с небес на землю, Мори выдохнул снова, теперь уже с горечью:

– Ох… – Но, овладев собой, он поднял глаза. – Хорошо, папа. Я приму это.

– Правильно, – сказал Илон с одобрением. – Сейчас иди домой. Выспись как следует. А утром первым делом отправляйся в Министерство потребления. Расскажи свою историю. Они не будут строги к тебе. – Он заколебался. – Да, наверняка они не будут к тебе строги. – И поправил себя: – Надеюсь.

Приговоренный съел обильный завтрак…

Его обязали. В то утро, когда Мори проснулся, у него была болезненная уверенность, что он будет потреблять тройной паек в течение долгого, долгого времени.

Он поцеловал на прощание Черри и всю дорогу до Министерства провел в молчании. Генри он оставил дома.

В Министерстве Мори, спотыкаясь, преодолел ряд роботов-регистраторов и наконец добрался до надменного моложавого клерка по имени Ашетт.

– Меня зовут Мори Фрай, – сказал Мори. – Я пришел… я хотел кое-что рассказать. Я занимался…

– Конечно, мистер Фрай, – сказал Ашетт. – Я приглашу вас к мистеру Ньюману.

– Что, даже не хотите узнать, что я натворил? – спросил Мори.

Ашетт улыбнулся.

– Неужели вы думаете, что мы не знаем? – сказал он и вышел.

Это был первый сюрприз. Впрочем, Ньюман все худо-бедно разъяснил:

– Не ты первый дивишься. Что за дела – люди совсем не хотят познать мир, в котором живут! Как думаешь, сынок, что есть роботы? Как, по-твоему, они работают? Думаешь, они такие же, как люди, только тело у них из стали, а нервы – из проволоки?

– Нет, конечно же, – произнес Мори настороженно. – Они – машины, не люди.

Ньюман просиял.

– Прекрасно, – сказал он. – Робот – это машина. У нее нет ни мяса, ни крови, ни кишок, ни мозгов. Но, – он вытянул вперед руку, – роботы вполне сообразительны. Почему? Ведь эта «думательная» электроника, мистер Фрай, занимает столько же места, сколько и тот дом, в котором вы живете. Значит, роботы не носят свои мозги с собой – слишком уж они велики и тяжелы.

– Но как же они думают?

– Своими мозгами, конечно же!

– Но вы только что сказали…

– Я сказал: «Они не носят их с собой» – и только. Но все они постоянно поддерживают радиосвязь с центральным процессором. Потом ЦП отвечает – робот действует. Происходит связь по тому же каналу, что используется для ОРКР – сообщений «от робота к роботу».

– Понятно, – сказал Мори. – Это все очень интересно, но…

– Но вы по-прежнему ничего не понимаете, – кивнул Ньюман. – Тогда подумайте-ка вот над чем – если роботы постоянно получают информацию от центрального процессора, то ведь и центральный процессор постоянно получает информацию от роботов.

– А… – сказал Мори. Потом громче: – А… Вы хотите сказать, что все мои роботы… – Слова застряли у него в горле.

Ньюман удовлетворенно кивнул:

– До последнего бита. Так что, мистер Фрай, если бы вы не пришли к нам сегодня, в самом скором времени мы пришли бы к вам.

Таков был второй сюрприз. Мори выдержал его стойко. Уже ничего не изменишь, напомнил он себе.

– Хорошо, – сказал он. – Так или иначе, сэр, я здесь. И я пришел сюда по доброй воле. Я признаю, что использовал своих роботов, чтобы потребить свою нормативную квоту, и я…

– О да, вы здесь, – ввернул Ньюман.

– …и я готов подписать признание в совершении этого действия. Не знаю о наказании, что мне положено, ничего – но приму его с достоинством. Я виновен – отрицать глупо.

Глаза Ньюмана расширились.

– Вина? – повторил он. – Наказание?

Мори остолбенел.

– Сэр, – сказал он. – Я ничего не отрицаю.

– Наказание, – снова повторил Ньюман… и расхохотался.

Он смеется, подумал Мори, это уж слишком. Сам он никак не мог взять в толк, над чем можно смеяться в подобной ситуации. Правда, ситуация стремительно затуманивалась – ничего уже не разобрать.

– Простите, – наконец выговорил Ньюман, утирая слезы с глаз. – Не удержался, эх… как вы там сказали, «наказание»? Будет вам, мистер Фрай, позвольте вас успокоить, на вашем месте я бы не беспокоился о штрафах. Как только начали поступать сообщения о том, что вы сделали со своими роботами, мы, естественно, выделили специальную группу для слежения за вами и направили отчет в национальную штаб-квартиру. Мы внесли в него определенные – гхм – рекомендации, и… короче говоря, ответы пришли вчера. Мистер Фрай, Национальное Министерство потребления счастливо довести до вашего сведения, что ваш вклад в решение задачи распределения благ поистине неоценим. В развитие метода признано целесообразным создать экспериментальную сеть объединений роботов-потребителей… Господи! Наказание! Мистер Фрай, да вы просто герой!

У героя забот полон рот – Мори это быстро уяснил. Ему было предоставлено время для краткого успокоительного визита к Черри, круга почета по его старому офису, а затем его поспешили допросить. Он застал Национальный продовольственный совет в лихорадочной работе.

– Самая важная работа, которую мы когда-либо делали, – сказал ему один из старших чинов. – Не удивлюсь, если она же – и последняя! Да, сэр, мы тут пытаемся навсегда отойти от дел – и не хотим, чтобы что-то пошло не так.

– Все, что я могу сделать, чтобы помочь… – робко начал Мори.

– Вы отлично справились, мистер Фрай. Дали нам как раз тот толчок, в котором мы так нуждались. А то без вас мы за лесом деревьев не видели! Впрочем, бог с ними, со словами, – давайте я вам на деле покажу, что уже сделано…

Он вместе с делегацией других чиновников Потребительского Комитета и людей, чьи имена Мори неоднократно видел в газетах, повел Мори на инспекционную экскурсию по всему заводу.

– Видите ли, это замкнутый цикл, – сказали ему, когда они осмотрели помещение, где прилежно трудились роботы-потребители, обрабатывая партию обуви. – Ничто не пропадает безвозвратно. Если вы хотите машину, то можете взять самую новую и лучшую. Если вы ее не берете, ею пользуется робот, а через год ее утилизируют, чтобы сделать новую модель. Мы не теряем металл – его можно восстановить; мы теряем немного энергии и работы. Но энергию дают солнце и атом, а работу делают роботы, и делают они больше, чем мы можем переварить, и это касается всей, без исключения, продукции.

– Но что это значит для роботов? – спросил Мори.

– Прошу прощения? – непонимающе произнес один из самых крупных людей в стране.

Мори попал в трудную ситуацию. Все в нем протестовало против целенаправленной порчи вещей, а то, что здесь готовилась именно порча, было ясно даже сквозь наукообразный жаргон.

– Если потребитель использует вещи только затем, чтобы их использовать, – сказал он упрямо, понимая, как рискует, – то почему бы не построить машину, которая уничтожала бы вещи сразу? Зачем использовать роботов? В конце концов, зачем вообще что-то изнашивать?

Чиновники встревоженно переглянулись.

– Но ведь именно это вы и делали, – заметил один из них со слабой угрозой в голосе.

– О нет! – тут же возразил Мори. – Я оснастил своих роботов контурами удовольствия – по специальности-то я проектировщик, если помните. Регулируемые цепи, само собой…

– Контуры удовольствия? – посыпались со всех сторон вопросы. – Регулируемые цепи?

– Ну конечно! Если робот не получает удовлетворения от использования вещей…

– Что за вздор, – проворчал чиновник из Совета. – Роботы ведь не люди. Как заставить их чувствовать удовлетворение? Тем более – регулируемое!

Мори пустился в объяснения. У него получилась настоящая лекция высокого уровня, потребовавшая большого количества расчетов и масштабных графиков. Но среди чиновников оказались даже очень подкованные люди, и под конец они разволновались еще сильнее, чем вначале.

– Феноменально! – воскликнул один в научном восторге. – Да ведь он принимает во внимание все возможные моральные, юридические и психологические доводы!

– В смысле? – требовательно спросил менее сметливый чиновник. – Каким образом?

– Объясните ему, мистер Фрай.

Мори попробовал – и не смог. Но он мог показать, как действует этот принцип.

Специально для него была развернута лаборатория с огромным числом помощников – он не знал, чем их занять, но в конце концов целая бригада роботов, работавших на шляпной фабрике, получила эти самые контуры удовольствия.

И Мори начал демонстрацию.

Роботы делали шляпы. Всех видов и сортов. Мори отрегулировал цепи в конце дня, и роботы, бранясь друг с другом, стали мерить шляпы, и каждый уходил, торжественно неся с собой по несколько коробок. На металлических лицах невозможно было увидеть гордость или удовлетворение, но было ясно – этим роботам куда больше нравится носить шляпы, чем их производить.

– Ну как? – удовлетворенно воскликнул великий инженер Мори Фрай. – Их можно заставить полюбить эти шляпы, можно заставить носить их, пока они не рассыпятся в пыль. И роботы будут носить их, потому что это для них – удовольствие.

– Но так мы зациклимся на производстве одних только шляп, – сказал министерский чиновник. – Цивилизация не может производить одни только шляпы.

– Да это-то не проблема, – ответил Мори скромно. – Смотрите.

Он перестроил что-то в цепи удовольствия, робот-грузчик принес контейнер лыжных рукавиц, и все увидели, как роботы-шляпники набросились на рукавицы с тем же пылом, с каким прежде мерили шляпы.

– Так можно устроить с чем угодно – от булавок до яхт, – добавил Мори. – Главное – они получают удовольствие от обладания вещами. Это можно регулировать – нужно лишь знать, где, когда и каких вещей переизбыток. – Он заколебался, прежде чем продолжить. – Вот что я сделал для своих роботов-слуг. Как видите, здесь есть обратная связь. Стремление к «владельческому удовлетворению» влечет за собой рост производства высококачественных товаров, потребляя которые, роботы получат новое удовлетворение – и так далее…

– Замкнутый цикл! – благоговейно прошептал какой-то министерский чиновник. – Вот теперь – настоящий замкнутый цикл!

Так были окончательно посрамлены казавшиеся доныне незыблемыми законы спроса и предложения. Человечеству недолго мешало неадекватное предложение, преодолело оно и перепроизводство. Теперь в его распоряжении было совершенное средство: все излишки шли к жадным, но при том – регулируемым в жадности своей роботам. Ничто не пропадало даром.

Ибо трубопровод имеет два конца.

Мори поблагодарили, похвалили, наградили, устроили парад по городу и посадили на самолет домой. К тому времени потребительский совет уже ликвидировался.

Черри встретила его в аэропорту. Всю дорогу до дома они оживленно болтали.

В своей гостиной они закончили поцелуй, коим приветствовали друг друга. Наконец Черри со смехом вырвалась.

– Я уже говорил тебе, что развязался с Брэдмуром? – спросил Мори. – С этого момента я работаю в Совете в качестве гражданского консультанта. И, – добавил он внушительно, – с этого момента я – специалист восьмого разряда!

– Боже мой! – ахнула Черри с таким благоговением, что Мори даже стало совестно.

– Конечно, если то, что мне наговорили, – правда, то занятия не будут иметь большого значения в ближайшее время. И все же – это большая честь для меня.

– Конечно, – твердо сказала Черри. – Папа сам только восьмой класс, и он был судьей не знаю сколько лет кряду.

– Не может людям все время везти. – Мори наморщил лоб. – Конечно, главная черта сохранится – то есть у первого класса будет крупная норма потребления, у второго немного поменьше, и так далее, все, как сейчас. Но у каждого человека в каждом классе будет свой робот-помощник – он-то и будет заниматься потреблением, понимаешь? У каждого человека будет робот-двойник…

Черри остановила его жестом:

– Я знаю, дорогой. Каждая семья получит роботов-двойников на каждого человека.

– Вообще, да, – протянул Мори с легкой досадой, – и откуда ты все знаешь?

– Наши роботы уже здесь, – объяснила Черри. – Человек из Министерства сказал, что мы – первые получатели, потому что это твоя идея. Они еще не включены. Я поставила их в зеленой гостиной. Хочешь посмотреть?

– Конечно! – воскликнул Мори и отправился вслед за ней смотреть на овеществленные плоды своего вдохновения. Роботы неподвижно стояли возле стены, дожидаясь, когда их включат и они начнут свою бесконечную заботу о людях.

– Твой просто прелесть, – галантно сказал Мори. – Но неужто вот этот похож на меня? – Он неодобрительно сощурился на хромированную лицевую панель робота-мужчины.

– Тот человек сказал, что сходство только самое общее. – Черри стояла прямо за его спиной. – Больше ничего не замечаешь?

Мори склонился ближе, чтобы внимательнее рассмотреть лицо своего двойника.

– Какой-то он косоглазый… – проговорил он и вдруг застыл. – А, так ты про…

Позади пары роботов прятался третий – ростом не больше двух футов, большеглавый и пухлый. Мори изумленно подумал, что он выглядит почти как…

– Боже мой! – Мори резко обернулся и широко раскрытыми глазами уставился на жену. – Ты имеешь в виду…

– Имею, – откликнулась Черри, слегка покраснев.

Мори потянулся к ней с раскрытыми объятиями.

– Дорогая! – воскликнул он. – Почему же ты мне ничего не сказала?..