— Итак, теперь вы видите, почему я изучаю этот странный случай, с Джастином Джеффри, — пояснил мой друг Джеймс Конрад. Его бледное увлеченное лицо, казалось, светилось. — Я хочу найти или в его жизни, или в его роду причину для подобного психологического отклонения. Я пытаюсь обнаружить, что сделало Джастина таким…

— И как успехи? — поинтересовался я. — Вижу, что вы замаетесь не только его личной историей, но и его родословной. Конечно же, обладая глубоким знанием биологии и психологии, вы можете объяснить странную поэзию Джеффри.

Конрад покачал головой, в его взгляде читалось недоумение.

— Я признаю, что не могу понять. Для среднего человека тут нет никакой тайны… Джастин Джеффри просто урод, наполовину гений, наполовину маньяк. Он бы сказал, что «так просто вышло по жизни», словно пытаясь объяснить почему дерево растет криво. Но искаженный разум бесполезен точно так же, как скрученные деревья… Всегда существует причина, и за исключением одного, казалось бы, пустяка, я не могу найти причину, оправдывающую жизнь Джастина… Он был поэтом. Если вы проследите родословное древо любого рифмоплета, вы найдете поэтов или музыкантов, среди его предков. Но я изучал родословную Джеффри за пятьсот лет, и не нашел ни поэта, ни певца, ничего, заставляющего предположить, что когда-то творческая личность была в роду Джеффри. Его предки были людьми хорошей крови, но наиболее уравновешенного и прозаического типа вы не смогли бы найти. Первоначально старая английская семья сквайров обеднела и приехала в Америку, чтобы восстановить свое состояние. Они поселились в Нью-Йорке в 1690 году, а их потомки оказались разбросаны по всей стране. Все, кроме самого Джастина, были трудолюбивыми купцами-трезвенниками. Оба родителя Джастина, а также его братья и сестры были именно такими. Его брат Джон — успешный банкир в Цинциннати. Юстас — младший партнер юридической фирмы в Нью-Йорке, и Уильям, младший брат, учится в Гарварде, уже демонстрируя навыки успешного торговца облигациями. Из трех сестер Джастина, все женаты, на скучных деловых людях, каких только можно себе представить, один зять — учитель в начальной школе, а остальные — выпускники Вассар этого года. Ни один из них не выказывал ни малейших черт характера, отмеченных у Джастина. На их фоне он походил на пришельца, иностранца. Все они известны как любезные, честные люди. Представляете, но я нашел их нестерпимо скучными людьми и, по-видимому, совершенно лишенными воображения. Тем не менее, Джастин, человек из крови и плоти, жил в собственном мире — мире настолько фантастическом, что он оказался за пределами моих собственных исканий, хотя меня никогда не обвиняли в отсутствии воображения… Джастин Джеффри умер в бреду в сумасшедшем доме, точно так, как он сам часто предсказывал. Для него этого казалось достаточно, чтобы объяснить свои ментальные искания среднему человеку. Для меня это стало только первым вопросом. Что заставило Джастина Джеффри сойти с ума? Безумие либо приобретается, либо достается по наследству. В его случае наследственность ни при чем… Я доказал это, к моему собственному удовлетворению. Согласно записям, ни один мужчина, женщина или ребенок в семье Джеффри никогда не выказывал никаких признаков больного разума. А потом неожиданно один из их рода стал совершенно невменяемым. Но как? Ни одно заболевание не могло сделать такого. До какого-то момента он оставался совершенно здоровым, точно так же, как и вся его семья. Те, кто знал его, говорили, что он никогда не был болен, ни единый день в жизни. При рождении у него не нашли никаких отклонений… А теперь самое странное… До десяти лет Джастин ничем не отличался от своих братьев. Когда ему исполнилось десять лет, то с ним произошла перемена… Он начал мучиться от диких, страшных кошмаров, которые приходили к нему ночью, и которые продолжались у него до самой смерти. Как мы знаем, вместо того, чтобы блекнуть, как происходит с большинством детских снов, его сны лишь становились живее, пока окончательно не омрачили всю его жизнь. Наконец они слились с его грезами, которые он видел бодрствуя, превратившись в ужасающие реалии. Его предсмертные крики и богохульства потрясли даже закаленных служителей сумасшедшего дома. Из-за этих снов несчастному пришлось покинуть знакомых и семью. Из полного экстраверта, стадного зверька, он превратился в отшельника. Он бродил в одиночестве больше, чем позволительно ребенку в его возрасте, и предпочитал делать это в ночное время. Госпожа Джеффри рассказывала, что когда она ночью приходила в детскую, где спали Джастин и его брат Юстас, она находила Юстаса крепко спящим, а Джастина нигде не было, и только открытое окно говорило о том, что он пошел погулять. А мальчик бродил под звездами, среди ивовых рощ, вдоль спящей реки, или пробирался через мокрую от росы траву, гонял сонливый скот на каком-нибудь отдаленном лугу… Вот строфы, которые Джастин написал в возрасте одиннадцати лет, — с этими словами Конрад взял томик стихов, опубликованный очень малым тиражом, и начал читать:

— Что? — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что мальчик одиннадцати лет написал эти строки?

— Безусловно! Его поэзия в этом возрасте была довольно сырой, однако демонстрировала зачатки безумного, но гениального дара, породившего стихи, которые впоследствии выйдут из-под его пера. Будь это другая семья, мальчика бы сразу объявили вундеркиндом. Но его несказанно приземленные близкие увидели в его писанине лишь пустую трату времени и ненормальность, которую, по их мнению, нужно было пресечь в корне. Разве возможно изменить течение черных рек, которые вслепую бегут через африканские джунгли! Однако близкие не давали в полной мере развиваться его необычным талантам. Так дела и обстояли до тех пор, пока Джастину не исполнилось семнадцать лет, и его стихи не были впервые явлены миру, благодаря другу. Тот нашел голодающего Джастина в деревне Гринвич, куда тот бежал из дома… Но аномалии, которые приписывала ему его семья, были совершенно иными, чем те, которые вижу я. Для родных Джастина любой, кто не продавал картофеля, являлся ненормальным. Они стремились к дисциплине, пытаясь выбить из мальчика все поэтические наклонности. И его брат Джон и по сей день носит шрам, который оставил ему Джастин за то, что тот попытался отчитать юного поэта за его писанину. В итоге Джастин стал вспыльчивым и нетерпимым. И он отличался от спокойных, флегматичных, добродушных людей, точно так же, как тигр отличается от вола. Точно так же он относился к окружающим, отыскивая в жизни собственный путь… Его родственники были круглолицыми. А сам Джастин был худым, почти до истощения, с узким носом и чертами лица, которые делали его похожим на ястреба. Его глаза горели от внутренней страсти, а взъерошенные волосы падали на узкий лоб. Этот лоб был одной из неприятных особенностей внешности Джастина. Не могу сказать, почему, но всякий раз, когда я смотрел на его бледный, узкий лоб, то едва мог подавить дрожь!.. Как я уже говорил, все эти изменения произошли после того, как Джастину исполнилось десять лет. Я видел снимок его вместе с его братьями, который был сделан, когда Джастину исполнилось десять лет, и мне было довольно трудно отличить его от его родственников. У них было одинаковое телосложение, одинаковые, круглые, невзрачные, добродушные лица. Казалось, что кто-то подменил Джастина Джеффри в возрасте десяти лет!

Я в замешательстве покачал головой, и тогда Конрад продолжал:

— Все дети Джеффри, кроме Джастина, закончили среднюю школу и поступили в колледж. Джастин тоже закончил среднюю школу, но учился против своей воли. Он отличался от своих братьев и сестер, как и во многом другом. Братья и сестры будущего поэта прилежно работали в школе, но редко открывали книги за её пределами. Джастин же неутомимо искал знания, но делал это по собственному желанию. Он презирал и ненавидел любые курсы обучения, которые использовали в школе, и неоднократно осуждал бессмысленность и пошлость подобного образования. Он наотрез отказался поступать в колледж. И на момент смерти, к двадцати одному году, стал совершенно неуправляемым. Во многих отношениях он был невероятно невежественным. Например, он совершенно не знал высшей математики, и клялся, что эти знания совершенно бесполезны, ибо из всех знаний человечества, математика «наиболее абстрактна и наиболее неточна». Джастин ничего не знал о социологии, экономике, философии и науке. Он никогда не писал стихов о текущих событиях, и знал лишь малую часть современной истории — только то, о чем слышал в школе. Однако он имел обширные познания в античной истории и во всем, что касалось магии. Его интересовали древние языки, и он испытывал извращенное упрямство, используя устаревшие слова и архаичные фразы… Нынешняя молодежь, Кирован, по большей части некультурна. Но как, не зная литературного наследия, ему удалось бы создать такие жуткие образы?

— Поэты инстинктом чувствуют, что писать, — заметил я, — и знания тут не при чем. Великий поэт может оказаться совершенно невежественным человеком в других отношениях и не иметь никакого реального знания, кроме поэзии. А поэзия как таковая — переплетение теней впечатлений, наложенных на сознание, которые не могут быть описаны иначе.

— Точно, — рявкнул Конрад. — Вот только откуда взялись эти впечатления у Джастина Джеффри? Ну, и мы вновь возвращаемся к тому, что, когда эти изменения начались, Джастину только исполнилось десять лет. Но его сны начались после того как он провел ночь около старого пустынного фермерского дома. Его семья тогда отправилась в гости к друзьям, которые жили в маленькой деревне в штате Нью-Йорк, неподалеку от Катскилл… Как я выяснил, Джастин тогда отправился на рыбалку с другими ребятами. А потом отбился от них и потерялся. Его нашли только на следующее утро мирно спящим в зарослях неподалеку от этого дома. С характерной флегматичностью всех Джеффри мальчик оставался совершенно спокойным, когда любой из детей его возраста впал бы в истерику. Взрослым он сказал, то бродил по сельской местности, пока не наткнулся на этот дом и, так как не сумел войти, уснул среди деревьев. Был конец лета, и стояла теплая погода. Ничто не испугало его, но он сказал, что у него были странные и необычные сны, которые он не мог описать, о которые, по его словам, были очень яркими. И что ещё необычно — у Джеффри раньше не было никогда проблем с кошмарами… Но с той ночи Джастин продолжал видеть сны, дикие и странные. И, как я уже говорил, он начал меняться в мыслях, идеях и манере поведения. По-видимому, этот инцидент сделал его тем, кем он в итоге стал. Я написал письмо местному мэру, спрашивая, есть ли легенда, связанная с тем домом, но его ответ мне ничего не прояснил, только мой интерес стал ещё больше. В письме говорилось, что дом стоял там с незапамятных времен и стоял пустым лет уже пятьдесят. Еще мэр написал, что этот дом как-то стал причиной юридической тяжбы, и добавил, что дом был известен как дом Старого Датчанина. Еще он написал, что не знает никаких сомнительных историй, связанных с этим домом, и прислал мне фото этого дома, сделанное на «кодаке».

Здесь Конрад достал маленькую фотографию и протянул её мне, чтобы я увидел. Я вскочил, почти испуганный.

— Что? Но Конрад, я видел этот пейзаж раньше. Эти высокие, мрачные дубы, и дом, наполовину сокрытый среди них. Я видел эту картину. Это картина Хамфри Скулера. Она висит в художественной галерее Арлекин-клуба.

— В самом деле! — глаза Конрада загорелись. — Но ведь мы оба хорошо знаем Скулера. Пойдем к нему в студию и спросим его, знает ли он что-нибудь об этом доме.

Мы нашли художника, который, как обычно, работал над какой-то странной картиной. Так как он был из очень богатой семьи, он мог позволить себе рисовать для собственного удовольствия, а вкусы его были очень странными и экстравагантными. Он был не из тех людей, кто носит необычные одежды и странно ведет себя в обществе. Он выглядел, как настоящий художник. Он был примерно моего роста, около пяти футов и десяти дюймов, но казался стройным, как девушка, с длинными белыми пальцами, остроносым лицом и копной непослушных волос, вздымающихся над высоким, бледным лбом.

— Дом… да… да… — протянул он в своем обычном стиле. — Я написал эту картину. Однажды я взглянул на карту, и название Особняк Старого Датчанина меня заинтересовало. С надеждой отправился я в те края, но ничего не нашел в городке. Старый дом я обнаружил в нескольких милях от того городка…

— Увидев этот дом, я удивился, — начал я. — Почему вы нарисовали этот дом — брошенный дом без обычного сопровождения жуткого лица, выглядывающего из окна верхнего этажа, или деформированных тварей на фронтонах?

— Просто так, — огрызнулся он. — И неужели это простая картина произвела на вас впечатление?

— Произвела, — согласился я. — Она заставила меня дрожать.

— Точно! — воскликнул он. — Если бы я перенес на картину фигуры, порожденные воображением, это испортило бы весь эффект. Эффект ужаса проявляется наиболее полно, когда его носители нематериальны. И если придать ужасу материальную форму, независимо от того луна это или туманный образ, эффект станет много меньше. Я нарисовал обычный полуразрушенный дом с намеком на жуткое лицо у окна, но этот дом не нуждался ни в лицедействе, ни в шарлатанстве. Он сам по себе излучает ауру ненормальности, и это видно любому впечатлительному человеку.

Конрад кивнул.

— У меня такое же впечатление создалось от снимка. Деревья затеняют большую часть здания, архитектура кажется мне совершенно незнакомой.

— А я скажу так. Я не слишком большой знаток в истории архитектуры, и смог классифицировать его. Местные говорят, что дом построили голландцы, которые первыми поселились в этой части страны. Но стиль больше напоминал не голландский, а греческий. И еще было в нем что-то восточное. Но это не все. В любом случае он старый… В этом невозможно было сомневаться.

— Вы заходили в дом?

— Нет. Двери и окна оказались заперты, а у меня не было никакого желания совершать кражу со взломом. Но прошло немного времени, и раздражительный старый фермер из штата Вермонт предложил мне заглянуть в старый пустынный дом, чтобы зарисовать интерьер.

— Вы пойдете со мной в Особняк Старого Датчанина? — неожиданно спросил его Конрад.

Скулер улыбнулся.

— Я вижу, вы интерес… Да, но если вы думаете, что я отведу вас в дом, чтобы нас потом потащили в суд… У меня и так достаточно эксцентричная репутация. Если я ввяжусь в это дело, то я буду выглядеть лунатиком. А как вы, Кирован?

— Конечно, я пойду, — ответил я.

— Я был в этом уверен, — ответил Конрад. — Я даже больше не спрашиваю вас, станете ли вы сопровождать меня в моих сверхъестественных исследованиях. Знаю, вы готовы, точно так же, как и я.

Вот так и вышло, что теплым летним утром мы оказались у дома старого датчанина.

— процитировал Конрад фантазии Джастина Джеффри, когда мы остановились, рассматривая дремлющую деревню с холма, на который дорога выходила перед спуском на искривленные пыльные улицы.

— Как ты думаешь, он имел в виду этот городок, когда писал эти строки?

— Соответствует описанию… «Высокие фронтоны ранних, грубых времен…» Посмотрите… Это дома ваших голландцев и старые колониальные здания. Некоторым из этих домов по триста лет. А какая тут атмосфера декаданса…

Нас встретил сам мэр — человек, чьи современные одежды и манеры являли полный контраст со странной сонливостью городка и медленно-размеренной манерой большинства местных жителей. Он вспомнил встречи с Скулером. В самом деле, визит любого незнакомца в этот городок становился настоящим событием, который надолго запоминался местным жителям. Казалось довольно странным, что в сотне миль или около того от этого сонного городка ревел и пульсировал один из крупнейших мегаполисов мира.

Конрад не мог ждать ни секунды, и в итоге мэр сам сопроводил нас к дому. При первом же взгляде дрожь отвращения прокатилась через все мое тело. Этот дом стоял на нагорье между двумя плодородными фермами, каменные заборы которых проходили на расстоянии ста ярдов по обе стороны от дома. Кольцо высоких, узловатых дубов окружало дом, издали казавшийся голым, побитым временем черепом.

— Кто владеет этой землей? — спросил художник.

— Спорная территория, — ответил мэр. — Джедай Алдерс и Скур Авенир судятся уже много лет. Авенир утверждает, что дом — часть фермы Алдерсов, а Джедай столь же громко заявляет, что дед Скура выкупил его у голландской семьи, которые были первыми владельцами таинственного особняка.

— Звучит как-то странно, — заметил Конрад. — Выходит, каждый из них отрицает свое право собственности.

— Это не так уж и странно, — объяснил мэр. — А вы хотели бы, чтобы такое место стало частью вашей недвижимости?

— Нет, — покачал головой Конрад после минутного созерцания. — Я бы не стал…

— Между тем ни один из фермеров не хочет платить налоги за имущество, — прервал их мэр. — Так как земля эта совершенно бесполезна. Во все стороны от этого дома расползлось пятно бесплодной почвы, и семена, посаженные неподалеку от этих каменных заборов, не дают всходов. А дубы эти уничтожают любое растение, которому вздумается попытаться прорасти на этой земле.

— А почему тогда эти деревья не вырубили? — удивился Конрад. — Никогда не слышал о том, чтобы фермерам что-то помешало срубить деревья, которые им мешают.

— Так как эта собственность последние пятьдесят лет представляет из себя предмет спора, никто не взял на себя труд позаботиться об этих дубах. Деревья очень стары, а это значит, что выкорчевать их будет не так-то просто. К тому же, существуют глупые предрассудки… Поговаривают, что дровосек, который однажды решил срубить один из дубов, порезался собственным топором. Местные жители придают слишком большое значение подобным рассказам.

— Ну, если земля вокруг дома бесполезна, почему бы не арендовать или не продать само здание? — поинтересовался Конрад.

Тут мэр впервые стал выглядеть смущенным.

— Потому что никто из жителей деревни не станет ни арендовать, ни покупать его. Ведь к дому не прилагается участок плодородной земли. Да, если говорить правду, то и в дом войти еще никому не удалось.

— Не удалось войти в дом!

— Ну, — замялся мэр. — Двери и окна этого дома хорошо заколочены и укреплены болтами. А ключи находятся или у исчезнувших владельцев или вовсе потеряны. Вначале мы думали, что дом используют бутлегеры для своих тайных операций, но ни один из любопытных не видел, чтобы внутри зажигали свет, и никто никогда не входил и не выходил из дома.

Тем временем мы миновали кольцо хмурых дубов и остановились перед зданием…