Как и многим в детстве, мне хотелось засыпать со щенком в ногах и котёнком у подушки. Родители отказывались, ссылаясь на тесноту, но однажды…

Неким дождливым летним вечером, промокший насквозь отец, разворачивая свернутый кульком плащ, который держал в руках, весело продекламировал:

Всем знаком колючий ёжик:

Носик, хвост, две пары ножек.

Ест – мышей, а фрукты – носит.

В шар свернётся – сразу сбросит!

Ёжик! Брось-ка ты сердиться!

Всех бояться – не родиться!

Еж, которого принес отец, был скорее равнодушным, нежели доброжелательным. Казалось, ему все равно, где шуршать иглами своей пепельной шубы, в лесу или в городской квартире. Спрятав их в ножны, он любознательно вертел мокрым пятачком и так громко фыркал, что казалось, – еще пара мгновений, он или чихнет, или расхохочется. Но еж не совершал ничего противоестественного. Днём прогуливался в парке, а ночами шуршал страницами старых советских газет и, шумно отдуваясь, как потный купец после субботней бани, пил из блюдечка некипяченое молоко. Делал он это так вкусно, что хотелось прилечь рядом на пол, и попытаться зачерпнуть языком пару-тройку раз из фиолетового, с золотой каемочкой, блюдца.

Во время совместных дневных прогулок по парку, расположенному неподалеку, мы доставляли много хлопот няне, так как разбегались в разные стороны. Если я поворачивал руль своего трехколесного велосипеда в аллею направо, то ежик улепетывал в противоположную сторону. На пятый день няня пригрозила уволиться, так как «её брали смотреть за одним пострелёнком, а не за двумя» и отец отвёз ёжика на то же место, откуда забрал, – к поваленной берёзе на берегу реки. На прощание ёж поел мясного фарша и молока с белой булкой. Когда же он, тихо икая, ушёл, а я расплакался:

– Ну… теперь-то вы купите мне щеночка?!

– Щеночка?! – родители изумленно посмотрели в ту сторону, где, спотыкаясь о шишки, приминал траву наш недавний постоялец, – Ну, как тебе сказать… какого щеночка?

– Ма-а-аленького! – пуще зарыдал я.… и наутро получил-таки нового питомца.

Точнее, – нескольких. Если мне не изменяет память, то их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Одна, две, три, четыре… пять мягкотелых сидячеглазых улиток. Улитки разместились в небольшой полулитровой банке. Величественные и настороженные, они натирали стеклянные стенки прозрачным клеем, нескромно демонстрируя все, что у них под мантией. А под мантией у них было восхитительно упругое тело цвета маринованных опят.

Наблюдать за торжеством неспешной жизни можно было бы часами, если бы не активное, почти непрерывное выделение этими маленькими предусмотрительными существами, тонких сероватых подозрительных стружек. Улитки, как истинные леди, имели при себе все, что им было необходимо: дом и пузырек воздуха про запас, в потаенном углу раковины… Но никакого намека на туалетную нишу или ванную комнату! С каждым часом стружек на поверхности воды становилось все больше и больше…

– Вот видишь, ты не можешь убрать даже за маленькими улитками. – С плохо сдерживаемой радостью, мать выливала содержимое банки в реку, – А что было бы, если бы мы купили тебе щенка? Кто бы стал убирать за ним? Выводить… Я? Я не могу, я работаю, – сообщала мать, – Папа тоже на работе… А ты не в состоянии привести в порядок даже себя, так что о собаке можешь забыть!