В морозном воздухе эхом разнесся болезненный гул, и Сван вздрогнула. Она потянула за веревочную уздечку, останавливая Мула. Тот фыркал, как будто тоже что-то услышал. До нее донеслись и другие стонущие звуки, похожие на высокий вой электрогитары, но Сван знала, что ей придется вытерпеть их. Это стонали под пилами живые деревья, которыми должны были укрепить четырехфутовую стену из бревен, валежника и земли, окружавшую Мериз-Рест и кукурузное поле. Помимо этих звуков Сван слышала постоянный стук топоров.

— Вперед, Мул, — сказала она и направила лошадь вдоль стены, где десятки добровольцев собирали валежник и деревяшки.

Люди провожали Сван взглядами и с новыми силами возвращались к работе.

Бад Ройс сказал ей, Сестре и Джошу, что нужно возвести стену по меньшей мере на шесть футов, прежде чем лить на нее воду.

Чтобы довести стену до нужной высоты, потребовалось более двадцати часов беспрестанного изнурительного труда. Снаружи, у быстро удалявшейся границы леса, работали бригады, возглавляемые Анной Макклэй, Ройсом и другими горожанами. Они копали траншеи и укрывали их под настилом из палок, соломы и снега.

Группа людей заделывали камнями и глиной трещины в стене. Их дыхание струйками поднималось в воздух. Среди них была Сестра, покрасневшая от холода, с перепачканными руками. Вокруг ее шеи был обмотан длинный прочный шпагат и привязан к ручке кожаной сумки. Неподалеку Робин разгружал тачку с глиной. Сван знала, он хотел поехать с Полом, Баки и тремя другими юными разбойниками на север, но Сестра сказала ему, что его физическая сила понадобится им здесь, на строительстве стены.

Сван остановила Мула и слезла. Увидев ее, Сестра нахмурилась:

— Что ты здесь делаешь? Я же велела тебе оставаться в хижине.

— Велела.

Девушка зачерпнула полные ладони глины и забила ее в трещину.

— Я не собираюсь сидеть без дела, пока все остальные работают.

Сестра подняла руки, демонстрируя их Сван. Они все были покрыты ссадинами от мелких камней с острыми краями.

— Побереги себя для более важных дел. А теперь иди.

— Твои руки заживут, и мои тоже.

Сван засовывала глину и камушки в дыру между бревнами.

Примерно в двадцати ярдах от них несколько мужчин поднимали дополнительные бревна и валежник, наращивая стену.

Робин взглянул на низкое неприветливое небо и сказал:

— Через час стемнеет. Если они где-то поблизости, мы увидим их костры.

— Пол даст нам знать, если они подойдут близко.

Сестра на это надеялась. Она знала, что Пол добровольно вызвался на очень опасное дело. Если солдаты поймают его и ребят, то это будет равносильно смерти, и Сестра боялась за Пола. Она взглянула на Сван.

— Иди, пожалуйста! Незачем тебе расцарапывать руки!

— Я ничем не отличаюсь от других, черт побери! — вдруг закричала Сван, оторвавшись от работы. Глаза ее вспыхнули гневом, а щеки залила краска. — Я человек, а не хрустальная вазочка на полке! Я могу трудиться наравне со всеми, не нужно облегчать мне жизнь!

Сестра, изумленная вспышкой гнева Сван, поняла, что другие тоже на нее смотрят.

— Прости, — сказала Сван, успокаиваясь. — Но вам не нужно запирать и защищать меня. Я сама могу о себе позаботиться.

Она взглянула на окружавших их людей, на Робина, потом снова на Сестру.

— Я знаю, почему эта армия идет сюда, и знаю, кто их ведет. Это я им нужна. Это из-за меня весь город в опасности. — Голос ее дрогнул, глаза наполнились слезами. — Я хочу убежать, скрыться, но я знаю, что, если сделаю это, солдаты все равно придут. Они все равно отберут весь урожай и никого не оставят в живых. Так что нет смысла. Но если здесь кто-нибудь погибнет, то это из-за меня. Из-за меня. Поэтому позвольте мне делать то, что я могу.

Сестра знала, что Сван права. Она, Джош и все остальные обращались со Сван как с хрупкой фарфоровой вещицей или как… да, подумала она, как с фигуркой в магазине хрусталя на Пятой авеню. Все они помнили только о даре Сван пробуждать жизнь на мертвой земле и забыли, что она обыкновенная девушка. Сестра боялась и за руки Сван, потому что они были тем инструментом, который мог заставить жизнь расцвести в пустыне. Но Сван имела сильный и твердый не по годам характер, она была готова работать.

— Я бы хотела, чтобы ты нашла перчатки, но, пожалуй, их трудно достать, — сказала Сестра. Ее собственная пара уже износилась. — Ну что ж, тогда берись за дело. Время уходит. — И вернулась к работе.

Перед лицом Сван возникла пара рваных шерстяных перчаток.

— Возьми, — настаивал Робин.

Его собственные руки остались голыми.

— Я всегда могу стянуть еще, — заверил он.

Сван посмотрела ему в глаза. За маской грубости проглядывали нежность и доброта, как будто среди снеговых туч внезапно сверкнуло солнце. Девушка махнула в сторону Сестры:

— Отдай ей.

Он кивнул. Сердце у него бешено колотилось, и он подумал, что если и на этот раз сделает глупость, то просто заползет в какую-нибудь нору и замурует себя там. Как же она прекрасна!

«Не делай глупостей, — предупредил он себя. — Спокойствие, парень! Веди себя спокойно!»

Рот у него открылся.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Глаза у Сестры округлились. Она оторвалась от работы и повернулась к молодым людям.

Сван онемела. У Робина на губах появилась жалкая улыбка, как будто он понял, что его голос звучит помимо его воли. Но он произнес эти слова, и все их слышали.

— Что… ты сказал? — спросила Сван.

Его лицо стало таким красным, будто его облили кетчупом.

— Э-э… Мне нужно привезти еще глины, — забормотал Робин. — Оттуда, с поля. Я там беру глину. Знаешь?

Он попятился к тачке и чуть не упал на нее, а потом быстро укатил ее прочь.

Сестра и Сван проводили его взглядами.

— Этот парень чокнутый! — проворчала Сестра.

— Надеюсь, что нет, — тихо сказала Сван.

Сестра посмотрела на нее и все поняла.

— Подозреваю, что ему нужна помощь, — предположила она. — В смысле, кто-то действительно должен ему помочь, ведь так будет быстрее, если работать вдвоем?

— Да. — Сван спохватилась и пожала плечами. — Наверное, так. Может быть.

— Хорошо. Ну, вы тогда работайте там, а мы здесь.

Сван заколебалась. Она посмотрела, как Робин уходит в поле, и вдруг поняла, что очень мало знает о нем. Возможно, он совсем ей не понравится, если она узнает его получше. Да, возможно, совсем не понравится!

Она все еще думала об этом, когда, взяв Мула под уздцы, пошла за Робином.

— Шаг за шагом, — тихо сказала Сестра.

Но Сван уже ушла.

Джош таскал бревна восемь часов подряд; и когда он приплелся к источнику за водой, ноги у него подгибались. Детям — среди них и Аарону — поручили в ведрах и черпаках разносить воду работавшим бригадам.

Джош напился и повесил ковш на крючок большой бочки рядом с источником.

Он очень устал. Растянутое плечо ныло, он почти ничего не видел сквозь маску Иова, а голова была такой тяжелой, что требовались огромные усилия, чтобы просто удерживать ее. Джош заставлял себя таскать бревна, несмотря на возражения Сестры, Сван и Глории. Однако теперь ему хотелось одного: лечь и отдохнуть, хотя бы с часок. Тогда он снова почувствует себя в состоянии вернуться к работе, ведь осталось еще столько дел, а время уходит.

Джош пытался уговорить Глорию взять Аарона и уехать, может быть, спрятаться в лесу, пока все не закончится, но она решила остаться. И Сван тоже. Не было смысла пытаться изменить это. Но солдаты придут за Сван, а Джош знал, что на этот раз не сможет защитить ее.

Его лицо под маской Иова разрывала боль. Он чувствовал слабость, близкую к обмороку.

«Всего час отдыха, — сказал он себе. — Один лишь час, и я снова смогу вернуться к работе — и плевать на сломанные пальцы и ребра. Жаль, этот гад с постоянно меняющимся лицом удрал! Я бы его убил!»

Он пошел к хижине Глории, волоча ноги, будто налитые свинцом.

«Прах меня побери! — подумал он. — Если бы болельщики сейчас видели старину Черного Франкенштейна, вот бы они меня освистали!»

Он расстегнул куртку и воротник рубашки.

«Должно быть, потеплело, — подумал он: с него градом катил пот, рубашка прилипла к телу. — Боже! Я весь горю!»

На ступеньках Джош споткнулся и чуть не упал, но все-таки вошел в хижину и стянул куртку, позволив ей упасть на пол.

— Глория! — позвал он слабым голосом и вспомнил, что она копает траншеи с одной из рабочих бригад. — Глория, — прошептал он и мысленно увидел, как зажглись ее янтарные глаза и осветилось лицо, когда он вручил ей платье с блестками. Она прижала наряд к себе, погладила, а когда снова посмотрела на Джоша, он заметил, что по ее лицу катится слеза.

В тот момент ему хотелось поцеловать ее: дотронуться губами до ее губ, коснуться щекой ее щеки — но он не мог, не мог из-за проклятой дряни на голове. Он посмотрел на Глорию единственным здоровым глазом через узенькую щелку и вдруг подумал, что позабыл, как выглядит Рози. Лица мальчиков, конечно, сохранились у него в памяти четко, как на фотографии, но черты Рози стерлись.

Он купил Глории это платье, потому что хотел увидеть ее улыбку. И когда она действительно улыбнулась, это было похоже на проблеск другого, лучшего мира.

Джош потерял равновесие и налетел на стол. Что-то упало, и он наклонился, чтобы поднять.

Но вдруг все его тело как будто развалилось, точно карточный домик, и он упал на пол. Хижина содрогнулась.

«Горю, — подумал он, — о боже… Я горю…»

Хатчинс ощутил что-то под пальцами. Нечто слетевшее со стола. Он поднес предмет к глазам и понял, что это такое.

Карта Таро с изображением молодой женщины, сидевшей среди цветов и колосьев у водопада. У ее ног лежали лев и ягненок, в одной руке она держала щит с изображением феникса, восстающего из пламени. На голове у нее было что-то похожее на сияющую прозрачную корону.

— Императрица… — прочел Джош.

Он пристально вгляделся в цветы, рассмотрел корону, потом изображение женщины. Разглядывал внимательно и тщательно, а по лицу и телу поднималась волна лихорадочного жара, словно вулкан.

«Нужно сказать Сестре, — подумал он. — Сказать Сестре… что стеклянное кольцо, которое у нее в сумке… это корона. Нужно показать ей эту карту… потому что у Сван и у Императрицы… одно лицо…»

А потом лихорадка вытеснила все мысли, и он замер на полу с картой в руке.