Собственно, Зина никогда не запоминала эти моменты — как они появлялись, откуда, почему вдруг после трагически пронзительного рассказа наступала вдруг тишина. Она была похожа на облако, вдруг нависшее прямо над головой и закрывшее своим мягким, тяжелым, непробиваемым пухом не только мысли и слова, но и черты лица.

Молчание. Бершадов замолчал. Все точки были расставлены. Ровно столько точек, сколько было нужно, ни больше и ни меньше. Зачем же пришла тишина? Почему эта тишина, это молчание, в плен которого попали они оба, стало более трагическим, чем рассыпавшиеся в пространстве и уже ушедшие слова?

Прерываемое только треском дров, громко разгоравшихся в буржуйке, это молчание было третьим действующим лицом, неслучайно возникшим между ними. И Зина не выдержала. Собственно, она никогда не выдерживала, особенно в последнее время — нервы стали совсем ни к черту, и еще раз она убедилась, что для оперативно-подпольной работы она не подходила со всех сторон.

Зина прервала это молчание, она просто не могла больше молчать, ведь понимала, что молчание может быть пострашней, чем слова.

— Это ты сделал? — Не мигая, Крестовская смотрела на лицо Бершадова, похожее на безжизненную античную маску. — Это ты сделал? Ты их уничтожил? На твоих руках эта кровь? Ты уничтожил этот отряд, преследуя какую-то свою собственную цель? Отряд, полностью состоявший из предателей?

— Ну не полностью, — усмехнулся он, — но что-то в твоих словах есть.

— Значит, ты… — Зина задохнулась, словно поплыла в облаке, в котором больше не было устрашающего сомнения, ничего не было, кроме кристально-чистого холода, способного навсегда заморозить ее грудь.

— Я же ничего не сделал, — Григорий снова усмехнулся, и Зине показалось, что античная маска пошла трещинами. — Я дал свободу выбора. Все остальное они сделали сами.

— Не понимаю, — она сглотнула комок горькой слюны.

— Все ты понимаешь, — глаза Бершадова сверкнули озорным блеском. — Я провел несколько наглядных демонстраций. Почти таких, как тогда, в «Парадизе». Ты же знаешь, что я умею их проводить. Я сказал Молодцову, что Садовой — предатель, и его нужно уничтожить. Все остальное сделал он сам.

— Что сделал? — Зина задохнулась от возмущения. Она никогда не могла переносить лицемерие просто так, как сквозняк. — Дал убить мальчишке? Неподготовленному? Имея опытных чекистов под рукой? Да так убить, чтобы всех поймали сразу после этого убийства? Как это было: пришел в дом среди бела дня, назвал дворнику свое имя, выстрелил, не скрываясь, не пытаясь замести следы, — это было убийство? Да к концу дня после такого убийства он же сдал всех…

— Верно, — кивнул Бершадов. — Это был выбор Молодцова — сделать глупость и послать мальчишку, ничего не соображающего в подпольной диверсионной работе, на смерть. Он сделал такой выбор. И то, что так произошло, целиком и полностью его вина. Не моя.

— Тебе нужно было просто ликвидировать Садового? — поняла Зина.

— Верно, — снова кивнул Бершадов. — Мне нужно было ликвидировать Садового. Для этого были свои причины. И если бы этот глупый шахтер послал опытных людей, которые грохнули бы Садового на ночной улице без всяких свидетелей, или хитро подстроил самоубийство, или что-то подобное, на что способен логически мыслящий чекист, это устроило бы меня целиком и полностью. Но этот дурак послал глупого мальчишку, играющего в героя. Мальчишку семнадцати лет, который наделал кучу ошибок. Посылать такого мальчишку уже было страшной ошибкой. В результате оказался уничтоженным целый отряд. Это то, что я всегда тебе говорил и буду говорить дальше. Кадры, именно кадры, люди решают все. Удачно подобранные исполнители — половина дела. Но, к сожалению, подбирать людей умеет не каждый. Этот отряд был слабым звеном. Хорошо, что он перестал существовать.

— Тебе совершенно не жаль их? — У Зины запершило в горле.

— Мы на войне. Это не развлекательная прогулка и не экскурсия, — строго произнес Бершадов, — и не игра в героев. У нас нет другого выхода, кроме безжалостности. Иногда ради высшей цели надо уметь жертвовать своими же людьми.

— Что это за высшая цель такая, — снова не выдержала Зина, — ради которой на смерть надо посылать детей?

— Они станут героями, — едко усмехнулся Бершадов. — Ты даже не представляешь себе, какими героями они станут. Детали уйдут в прошлое. Никто не станет их помнить. А история о подвиге останется.

— Но это не подвиг, — Крестовская упрямо стояла на своем.

— Я уже сказал: детали останутся в прошлом. Все остальное — не важно. Самое главное, что цель оказывается доступной, после того, как я расчистил путь.

— Это было связано с Антоном Кулешовым? — догадалась Зина. — Садовой мешал в связи с этим делом?

— Возможно, — Бершадов сурово сжал губы. — Скажем так: Садовой влез туда, куда ему не следовало лезть, и здорово мне мешал. Я принял решение прекратить его деятельность.

— А заодно прекратил деятельность очень многих людей, — не сдавалась Зина.

— Да, это так. К чему отрицать очевидное? Но это мелочи. Есть вещи более важные. И сейчас тебе лучше об этом не знать.

Зине очень хотелось возразить, что она и так знает достаточно много, а скоро совсем разберется в убийстве Кулешова, но она предпочла промолчать.

Бершадов между тем подошел к печке, открыл дверцу и принялся мешать пылающие дрова кочергой. От печки шло успокаивающее тепло — и оно было похоже на домашнее, способное обогреть не только тело, но и душу.

Зина молчала. Собственно, все было теперь ясно, и не о чем было говорить. Ее не покидало ощущение горечи, разлитое в воздухе. Но это было уже привычное ощущение, особенно в последние дни.

— Надеюсь, эту тему мы уже обсудили и больше не будем к ней возвращаться, — Бершадов закрыл дверцу буржуйки, прошелся по комнате и сел рядом с Зиной. — Теперь о другом. Поговорим о твоем задании.

Из кармана он достал небольшой стеклянный пузырек, наполненный прозрачной жидкостью.

— Это снотворное, — сказал. — Ты прекрасно знаешь его формулу. Безвредное.

— Зачем? — От неприятного предчувствия Зина вдруг почувствовала тяжесть в груди.

— Это и есть твое задание. Слушай очень внимательно. Два раза повторять не буду. Завтра ты позвонишь фон Майнцу… У тебя ведь есть его телефон, так?

— Есть, — машинально кивнула Зина.

— Позвонишь из кафе и пригласишь его на романтический ужин к себе домой. Еду ты возьмешь из кафе, а бутылку вина я тебе дам. Разольешь вино по бокалам, в бокал немца добавишь снотворное. Когда он заснет, я приду и сфотографирую все документы, которые он постоянно носит в своем планшете, с собой. Среди этих документов есть один очень важный — накладная с датой и временем отправки важного поезда. Мы должны это знать, чтобы поезд до места назначения не доехал. Потом я помогу тебе раздеть немца, уложить в постель. Утром ты разыграешь сцену, словно провела с ним романтическую ночь, и страшно оскорбишься, что он ничего не помнит. Чтобы тебя не обидеть, немец отбросит все подозрения. Тут уж все зависит от твоей игры. Думаю, ты сыграешь убедительно, чтобы выжить. Ты все поняла?

Крестовская смотрела на него во все глаза. Вот оно — то, чего она так ждала и так боялась. Задание Бершадова. Обыкновенная актерская игра. Для него — плевое дело. А для нее? Для нее, если это страшно ранит всю душу? И не залечить потом эти шрамы, не забыть?

— Я поняла, — она кивнула, пытаясь говорить спокойно. — А если в планшете не окажется нужного тебе документа?

— Не беспокойся, он есть. По моим данным, немец постоянно таскает его с собой.

— А если он заметит, что к документам кто-то прикасался?

— С чего вдруг? — Бершадов пожал плечами. — Я ничего не заберу, просто сфотографирую. Он и не поймет.

— А если…

— Послушай, Крестовская, — глаза Бершадова сузились, как у хищного зверя перед прыжком, — мне не нравятся твои вопросы. Это твое партийное партизанское задание. Отставить разговоры. Я пока еще твой командир.

— Да, я знаю, — Зина кивнула, — но ты… Скажи, неужели ты совсем меня не ревнуешь? Тебе не противно?

— Ты о чем? — Бершадов либо удивился искренне, либо очень мастерски играл удивление. — Это твое задание! При чем тут наши личные отношения?

— Ну все-таки играть в постель… — пробормотала Зина, чувствуя себя последней идиоткой.

— Понятно. — Глаза Бершадова снова стали напоминать прищур дикого зверя, полный животной ярости. — Вот что, Крестовская, я тебе скажу. Если ты влюбилась в этого немца и если посмеешь вставить в задание свои личные чувства, то в ближайшем же будущем ты получишь пулю в голову. И это я тебе гарантирую. Агент, неспособный держать себя в руках и подмешивающий личные чувства в спецоперацию — серьезная помеха для всего дела. Такие не выживают. И я, лично я ликвидирую подобного агента без всяких сожалений.

Зина чувствовала себя так, словно Бершадов вылил на нее ушат ледяной воды. Стиснув зубы, она постаралась придать своему голосу возмущение:

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Да я ненавижу эту фашистскую сволочь! Если было бы можно, пристрелила бы своими собственными руками палача!

— Тем лучше, — не мигая, Бершадов вперил в нее тяжелый взгляд, при этом на его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. — Тем лучше.

Перед уходом он оставил на столе бутылку каберне.

— Скажешь, что взяла вино в своем кафе ради романтического ужина, — бросил. — И все хорошо продумай. Ошибки исключаются. На ошибки нет ни времени, ни твоей жизни.

Когда Бершадов ушел, Зина, как делала всегда, тщательно заперев люк в полу и закрыв его ковром, опустилась на диван и закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но слез не было. Эти непролитые слезы выжигали всю ее душу.

Посидев так недолго, она поднялась, умылась холодной водой и легла под уже остывшее одеяло.

Было уже темно, когда Зина вышла из кафе. Однако домой она не пошла. Романтический ужин с фон Майнцем был назначен на завтрашний вечер.

Генрих так обрадовался ее звонку, что у нее поневоле сжалось сердце. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько паршиво. Было необходимо отвлечься. Поэтому Зина решила заняться другим.

Собственно, она думала об этом давно. Она уже успела составить приблизительный план действий, приближающий ее к разгадке убийства Антона Кулешова. Теперь предстояло воплотить его в жизнь. Поэтому быстрым шагом Зина шла по направлению к Еврейской больнице.

Увидев ее вновь, Леша Синенко удивился, но от расспросов удержался. Для посещения Зина выбрала хороший момент — Леша был на дежурстве, но больничный обход давно был закончен. Поэтому они вполне могли поговорить.

— Понимаю, что я надоела, — вздохнула Крестовская, — но на самом деле это очень, очень важно. Адрес Аркадия Панфилова! Пожалуйста, постарайся узнать.

— Я постараюсь, но ты меня беспокоишь, — вздохнул Леша. — Разве ты не знаешь, что происходит в городе? Столько арестов. Ты напоминаешь мне человека, который добровольно готов опустить руки в кипяток и не понимает, что от ожогов их придется ампутировать.

— Типичный врачебный юмор, — хмыкнула Зина.

— Это не юмор. Просто ты так себя ведешь.

— А я и не отрицаю. Только я уже не могу вести себя по-другому. Поэтому, пожалуйста, Леша, узнай.

— Нечего тут узнавать, я и так знаю, — Синенко, улыбнувшись, покосился на нее: — Панфилов жил на Комсомольской улице, в высоком 4-этажном доме на углу 1905 года, бывшей Тираспольской. В квартире на втором этаже. Номера не помню, но точно помню, что на лестничной площадке вторая дверь налево. Входишь в подъезд, и первая парадная налево. По лестнице поднимаешься на второй этаж. Я однажды относил ему какие-то бумаги, поэтому все хорошо запомнил.

— Мне действительно повезло, — усмехнулась Зина. — Скажи, а ты не знаешь, кто живет в этой квартире сейчас? У него была семья, жена?

— Нет, жены у него точно не было. А кто сейчас живет — понятия не имею. Он тогда меня даже в квартиру не впустил, документы на лестничной клетке забрал. Но я запомнил, что квартира вроде не коммунальная. Там у двери был только один звонок.

На следующее утро Зина быстро шла по Комсомольской. На работу в кафе решила немного опоздать. Вот и нужный дом — величественный, четырехэтажный, старинный, солидный, словно символ незыблемости веков. Великолепный, даже во мраке окружающей войны.

Зина без труда нашла нужный подъезд и по широкой мраморной лестнице поднялась на второй этаж. На двери, которую описал ее друг Алексей, Зину ждал приятный сюрприз — латунная табличка с надписью «А. К. Панфилов». Звонок был один. Это означало, что в квартиру пока не вселили посторонних жильцов.

Зина вздохнула и решительно нажала кнопку звонка. За дверью послышались шаги, и вскоре на пороге появился мужчина лет пятидесяти, с добрым внимательным лицом.

— Здравствуйте! Я ищу родственников профессора Панфилова, который когда-то жил в этой квартире, — бодро отрапортовала Крестовская заранее приготовленный текст.

— Простите, а вы кто? И с какой целью? — Мужчина смотрел на нее очень внимательно, но Зина не чувствовала в нем ни агрессии, ни злобы. Опасности он не представлял, об этом говорило внутреннее чутье, а она привыкла к нему прислушиваться.

— Я журналистка из газеты. Мне поручено написать статью о профессоре Панфилове. Он был выдающимся человеком. Сейчас много дискуссий о его нестандартных методах лечения, которые помогли многим больным… — Зина тараторила и старалась не сбиваться с текста.

— Простите, как вас зовут?

— Тамара Черныш, — она назвала имя, которое вычитала в нескольких публикациях.

— Очень приятно. Меня зовут Вениамин. Я младший брат Аркадия. Но я недолго живу здесь. Что ж, проходите, побеседуем.

Вениамин провел Крестовскую в гостиную. Она увидела, что в квартире много комнат. Вспомнились хоромы на Энгельса — Маразлиевской, в которых обитал Герман Мельк. Да, нацисты умели озолотить своих прислужников, позволяли им занимать отобранные у евреев квартиры.

Гостиная была роскошной: бархатные диваны, стол из красного дерева, хрустальная люстра, ковры… Чокнутый профессор жил, похоже, в роскоши.

Вениамин усадил Зину на диван, а сам сел напротив в кресло.

— Признаться честно, я мало знал своего брата. Мы были не очень дружны. Я ничего не знаю о его открытиях, так что вряд ли я смогу что-нибудь вам рассказать. Я переехал в Одессу из Киева сразу после известия о смерти брата. И, честно говоря, думаю уехать обратно.

— Расскажите, как вы узнали о его смерти, — Зина изо всех сил пыталась изображать журналистку.

— Мне позвонили из полиции, из сигуранцы. И следователь сказал, что на Втором Христианском кладбище найдено тело Аркадия и его… друга.

— Друга? — удивилась Зина.

— Да. Аркадий на кладбище был не один, а вместе со своим бессменным ассистентом, Эдиком. Эдуардом Матвеевым. Он… был с ним неразлучен.

По интонации, с которой Вениамин это произнес, Крестовская все поняла. Это тоже как-то укладывалось в странную схему. Герман Мельк был извращенцем, а Панфилов, похоже…

— У них была связь, так? — спросила она в лоб Вениамина.

— Не вздумайте ничего писать об этом! — воскликнул он.

— Ни в коем случае, обещаю вам! Но я для себя разобраться хочу, что произошло. — Крестовская играла так, что поверить ей было невозможно.

— В общем… да. У Аркадия были особые наклонности. А этот Эдуард был намного моложе его. Кстати, Эдуарда нашли еще живым и отвезли в больницу. Он даже говорил.

— Что же он сказал?

— Бред нес какой-то. Что их убил ночной сторож. Но полиция проверила — никаких ночных сторожей на кладбище в ту ночь не было. И на теле Эдуарда были ножевые раны, а у брата — нет…

— Где похоронили брата?

— Его пока не похоронили. Насколько я знаю, тело до сих пор находится в морге. Нет у него никаких родственников. А я не захотел… этого… хоронить…

После таких откровений Вениамин скомкал беседу и выпроводил Зину из дома. Но она все равно ушла окрыленной. Любовник — ассистент. Непохороненное тело. Морг. Можно сказать, что ей повезло…