9 февраля 1942 года, Одесса

— Верочка, милая! Дорогая моя! Как я рад! — С елейной, невероятно слащавой улыбкой к Зине, раскинув руки, спешил владелец кафе, и на его тупой, лоснящейся морде проступало льстивое самодовольство — да такой степени, что Зина в первый момент просто опешила! Неужели все это предназначалось ей? Она не поверила! Уж очень был странным такой прием от человека, никогда не снисходившего даже поздороваться с низшим техническим персоналом. Крестовскую он не видел в упор. И вот теперь такое!

Зина поразилась. Она стояла и молча смотрела, как, сияя, словно начищенная кастрюля Михалыча, через весь зал несется к ней владелец. После этого ее едва не стошнило. Впрочем, Зина давно уже научилась не показывать своих настоящих чувств. Поэтому она даже мило улыбнулась в ответ.

— Верочка, вы прекрасно выглядите! Как я рад, что вы вернулись к нам, — схватив ее руку, хозяин кафе затряс ее так энергично, что Зине подумалось, будто он хочет ее оторвать. Это льстивое лицемерие было чрезвычайно мерзким.

Она не успела и рта раскрыть, как он снова вылил на нее новый словесный поток:

— Дорогая моя, вам больше не надо возвращаться на вашу ужасную грязную кухню! Такая девушка, как вы, достойна лучшей должности. Предлагаю вам быть администратором. Будете встречать посетителей, смотреть, чтобы все было в порядке в зале, следить за работой кухни. Словом, ответственное лицо! Ну, что скажете? Конечно, вы соглашаетесь?

— Да, — только и успела выдавить из себя Зина.

— Отлично, отлично! — Хозяин почти подпрыгивал на месте, от восторга потирая руки. — Как замечательно! Я вот сейчас все расскажу вам… А потом еще поможет Михалыч.

Только через час Зина освободилась и от него, и от его пустопорожней болтовни. По сравнению с предыдущими обязанностями на кухне, эта работа показалась Крестовской просто даром Господним! Никаких физических усилий! Впрочем, она все равно была настороже. Уж слишком приторно-противным было поведение хозяина. Особенно по сравнению с тем, как он вел себя раньше.

Зина чувствовала себя не очень хорошо, но тем не менее в это утро она впервые решила пойти на работу. Она понимала, что уже пора это сделать. Да и Бершадов намекал несколько раз, что нужно вернуться в строй.

Крестовская была готова ко всему. Даже к тому, что ее место занято — не будет же Михалыч столько времени обходиться без помощницы на кухне. Только вот того, что произошло, она не ожидала.

— Он в курсе, какой у тебя высокий покровитель, — шепнул ей Михалыч, когда Зина наконец-то дошла до кухни. — Генрих фон Майнц — огромная шишка в городе. Он — это власть, причем власть немецкая. Не то что эти вороватые румыны, которые швырнули с барского плеча нашему толстому предателю это кафе. Вот он и будет теперь заискивать перед тобой изо всех сил, чтобы к немцам подлизаться. Ты для него теперь все!

— Как противно, — вздохнула Зина.

— Глупости! — отрезал Михалыч. — Ты подумай только, как с этим немцем ты сможешь помочь своим!

— Да понимаю я… — огрызнулась Зина, — не тупая. Но… противно-то как! Он же немец, фашист. Меня либо немцы расстреляют, либо наши, когда обратно вернут город, ведь мы победим рано или поздно. Вот меня и расстреляют в нашем НКВД как предательницу — шалаву, что с немцем путалась…

— Ни один волос не упадет с твоей головы, когда наши придут! — веско отрезал Михалыч. — Все будут знать, что ты — партизанка-подпольщица и выполняла партийное задание. Ты Героем Советского Союза станешь за то, сколько ты сделала во время войны!

— Ох, Михалыч, твоими бы устами да мед пить! — рассмеялась Крестовская. — Тоже мне героиня. Ничего особенного я не сделала. Вот те, кто в катакомбах, они делают. Они герои! Ты только подумай, Михалыч, каково это — жить под землей! А я так…

Михалыч одобряюще похлопал ее по руке и прервал разговор, потому что на кухне появилась его новая помощница, взятая на место Зины, — чумазая девчонка лет 18-ти, такая страшная, запуганная и забитая, что напомнила Зине трясущегося, вечно пугливого зайца.

— Еврейка она, — шепнул Михалыч, — я ее спрятал. В гетто на Слободку отправили всю ее семью. А эта — шмыг в кладовку. И тряслась там. Не выдавать же ребенка на расправу! Я хозяину наплел, что молдаванка она, из молдавского села приехала да семью потеряла, куда делись те в Одессе, неизвестно. И он взял ее на твое место работать за еду. Да и спит она здесь же, в кладовке. Значит, и охрана бесплатная, продукты по ночам охраняет. Только с головой у нее что-то. Почти не говорит. И все время трясется, особенно, если в зал выходит. Адой зовут.

Девушка поставила на стол миску с крупой, скользнула взглядом по Зине. Крестовская одобряюще улыбнулась ей. Но девчонка затряслась, словно в нервном припадке, и тут же снова убежала в кладовку.

— Видишь? — Михалыч пожал плечами. — Я ее в зал не выпускаю совсем. Тут еще одна есть, она и обслуживает. А историю девчонки не знает никто. Вот только тебе рассказал.

— Правильно ты сделал, Михалыч, — Зина тяжело вздохнула. — Воздастся тебе там, на небесах. А здесь ее точно никто не тронет.

После обеда, когда в зале уже было довольно много клиентов, раздался автомобильный гудок. Зина выглянула из окна. Перед входом остановился уже знакомый ей автомобиль, из которого выходил Генрих фон Майнц. Выглядел он очень солидно — в полной воинской форме. При его появлении шок случился у всех посетителей кафе. Хозяин вообще вытянулся по стойке смирно. Но немец не обратил на него никакого внимания. Он приветливо помахал рукой Зине, увидев ее в окне. Она тут же, не надевая пальто, выбежала к нему. Генрих открыл дверцу автомобиля, и Крестовская забралась внутрь.

— Ты не рано вышла на работу? — нахмурился он. — Тебя ведь только выписали из больницы.

— Меня назначили администратором! — похвасталась Зина.

— Знаю, — кивнул немец. — Хозяину кафе объяснили, что нехорошо, если после болезни ты будешь работать на кухне.

— Ну да… — нахмурилась Крестовская.

— Не сердись. Я твой друг, и я хотел помочь.

— Вообще-то это правда хорошо! — Зина улыбнулась. — Работа на кухне была ужасной. Теперь намного легче. Да и чувствую я себя замечательно!

— Да? Это отличная новость! Что ж, тогда хочу пригласить тебя на ужин. Надеюсь, ты не против поужинать со мной?

— Поужинать? — Глаза Зины расширились, она лихорадочно думала, что ответить.

— Ну да! Куда бы ты хотела пойти?

— В «Парадиз», — очень быстро сообразила она. — Я никогда не была, но, говорят, там очень красиво. Я, честно сказать, вообще нигде не была.

— Хорошо, — кивнул Генрих. — А теперь иди и скажи хозяину, что ты уходишь, что устала. Я отвезу тебя домой.

Хозяин едва не раскланялся с Зиной, отпуская ее домой. Крестовская с трудом сдерживала смех.

Когда автомобиль остановился, она решилась. Повернулась к немцу:

— Зайдешь?

— С удовольствием. Но минут на 10, не больше. Тем более, у меня есть для тебя небольшой сюрприз.

Шофер открыл багажник, и Генрих вытащил большую черную картонную коробку. Занес ее в квартиру Зины.

Крестовская была спокойна — она была уверена, что в комнате все чисто, убрано, и нет никаких следов Бершадова.

Генрих открыл черную коробку и достал… патефон!

— Вот, это тебе. Будешь музыку слушать, чтобы не скучать в одиночестве. А это — моя любимая пластинка.

— Поставь! — попросила Зина.

Он включил патефон, и комнату заполнили звуки нежной, чувственной баллады. Бархатный голос пел по-немецки.

— Я не знаю языка, — вздохнула Зина, — жаль.

— Я переведу тебе, — улыбнулся Генрих. — Это красивая старинная песня. Мне она очень нравится. Я часто слушал ее. В мирное время… Не могу сказать, что очень люблю музыку, но эта песня особенная. Она о любви. А слова такие: «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».

— Как красиво, — Крестовская смотрела на его лицо, не в силах отвести взгляд.

— Я тоже считаю, что любовь хранится в глазах. И пока твое отражение будет храниться в глазах любящего человека, ты будешь жить вечно.

— Жить вечно? — неожиданно для себя воскликнула Зина, сердце которой вдруг пронзила острая боль. — Здесь?

— Здесь, — он кивнул без тени улыбки. — Любовь и смерть всегда идут рука об руку. Они неразлучны. И я буду жить вечно, если останусь в твоих глазах.

Зина так и не поняла, как это произошло, но только его губы касались ее губ с такой удивительной нежностью, что все ее тело словно стало невесомым, и, воспарив на крыльях, она вдруг поднялась из этой комнаты к небу. Зина чувствовала такую пугающую нежность, что все ее тело горело, словно его обожгла кислота. И она понимала: это неправильно, страшно, преступно… Но все целовала и целовала его, не в силах оторваться от его дыхания, насыщающего ее новой силой. А в голосе все билась и билась страшная, давно услышанная мысль о том, что самый большой ужас всегда происходит во имя любви.

— Мне пора, — он мягко отстранился, держа в своих ладонях ее лицо. — Теперь я буду жить в твоих глазах.

Зина задыхалась. Потрясение было настолько сильным, что она ничего не могла сказать.

— Я заеду за тобой в пять часов. Если ты захочешь, надень красивое платье. Только если ты сама этого захочешь.

И он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Крестовская рухнула на стул как подкошенная. А пластинка на патефоне все продолжала и продолжала крутиться по кругу, разрывая ее душу… «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».

Только когда пластинка крутилась уже в пятый или шестой раз — Зина запускала ее снова и снова, — она вдруг почувствовала, что скатерть на столе стала мокрой. Не замечая этого, она горько плакала. Слезы все продолжали и продолжали течь из ее глаз…

Несмотря на ранний час, в «Парадизе» было полно народу. Расправив складки своего шелкового нарядного черного платья, Зина грациозно опустилась на бархатный стул. Их столик находился возле самой эстрады, в центре зала, и Крестовская поняла, что это почетное место.

На Генрихе снова была парадная офицерская форма, но Зина больше не чувствовала неловкости. Здесь форма казалась уместной, так как большинство посетителей кабаре составляли военные.

Внутри «Парадиза» действительно было роскошно! Крестовская думала о том, какой ужасный контраст представлял этот зал по сравнению с тесной, угарной кухней! Здесь все было богато — бархатная мебель, сверкающий паркет, хрустальные светильники, занавеси с позолотой, зеркала… И нарядная публика — как будто нет и никогда не было никакой войны.

В ведерке со льдом принесли шампанское. Зина обратила внимание на то, как обхаживают официанты ее спутника. Он действительно был важной персоной. Крестовская усмехнулась про себя — какой парадокс! Еще совсем недавно, прикидывая, как выполнить задание Бершадова, она думала, что увлечь вражеского офицера и явиться с ним в ресторан для нее будет совершенно невозможно и недостижимо. А теперь — какая ирония судьбы! Она сидит с немецким офицером, в красивом платье, пьет шампанское, и этот офицер по уши в нее влюблен! Да, это был шаг вперед, действительно стоило себя поздравить!

Впрочем, Крестовская недолго об этом думала и переключила внимание на зал. На эстраде танцевал цыганский ансамбль, затем его сменил инструментальный квартет.

Официанты принесли еду. Им подали картофельное пюре, на котором горкой было выложено поджаренное мясо, щедро посыпанное сыром и зеленью. Порции при этом (Зина все отметила) были маленькие — они давали понять, что финансовые дела «Парадиза» оставляют желать лучшего и в заведении не хватает продуктов. Впрочем, на фоне того голода, который царил в Одессе, эта еда была отличной.

На эстраду вышел какой-то молодой шансонье, запел на ломаном немецком. Крестовская, демонстративно закрыв руками уши, произнесла, засмеявшись:

— А мне рассказывали, что здесь выступает просто замечательный артист, Антон Кулешов! А это что такое? — пристально глядя на немца, произнесла она.

— Да, я о нем слышал. Один из моих друзей очень хорошо с ним знаком, они даже дружат.

— Правда? А как они познакомились? — совершенно естественно удивилась Зина.

— Их познакомил лечащий врач Кулешова, который работает в нашем военном управлении. Оказывается, этот Кулешов был долгое время его пациентом. У нас этот врач возглавляет секретный медицинский отдел.

— Как интересно! — насторожилась Крестовская, стараясь не упустить ни единого слова.

— Да, кстати, вот и он сам! Увидел нас и идет ко мне поздороваться!

Зина не поверила своим глазам! К ним через весь зал шел высокий седой человек во всем черном, невероятно худой, и с таким неестественно белым лицом, что оно казалось испачканным мелом или гипсом.

Зина тут же вспомнила покойную Танечку Малахову и вполне точное ее описание, подходившее к этому человеку. От него действительно веяло каким-то первобытным ужасом. Он вызывал ощущение страха. И если бы Зина не знала, что этот человек врач, она приняла бы его за колдуна.

«Колдун» приблизился к их столику, обменялся рукопожатием с Генрихом. Тот представил:

— Моя спутница — Вера Карелина. А это Герман Мельк. — Врач присел за их столик. Генрих предложил ему шампанское.

— Моя спутница интересуется вашим артистом, Антоном Кулешовым, — сказал. — Кажется, вы дружили?

— Да, Антон был моим близким другом, — произнес Мельк противным, дребезжащим голосом. — Но он не скоро будет выступать.

— Почему? С ним что-то произошло? — спросила небрежно Зина.

— Он уехал… Путешествовать. Знаете, как это бывает у творческих людей? Душит атмосфера, хочется новых впечатлений, и все такое. Вот Антон и уехал. Теперь шлет мне восторженные письма.

Крестовская постаралась, чтобы на ее лице не дрогнул ни один мускул. Шестым чувством она моментально поняла, что этот человек не только знает о смерти Антона Кулешова, но и причастен к ней, поэтому так тщательно ее скрывает.

— С удовольствием посидел бы с вами еще, — сказал странный врач, поднимаясь, — но мне пора. Буду счастлив, если вы посетите мой скромный дом. Я живу на Маразлиевской, бывшей Энгельса. Дом 5, скромная мансарда. Буду рад видеть вас и вашу спутницу! — с эти словами Мельк их покинул.

— Вот уж куда мы точно не пойдем! — рассмеялся Генрих.

— Почему? — не поняла Зина. — Он так любезно пригласил!

— Так он же проводит спиритические сеансы. Он всех на них приглашает. А у меня от этого общения с мертвыми просто дрожь! Не хочу портить себе настроение такой гадостью!

— Спиритические сеансы? Но это же, наверное, интересно! — воскликнула Крестовская.

— Уверяю тебя, ничего интересного, — Генрих галантно поцеловал ей руку. — От него так и веет всей этой мертвечиной, могильным холодом. А я люблю жизнь. Он вообще странный человек. Я слышал, что он по ночам гуляет по кладбищам. Бр-р-р… Лучше держаться подальше от таких, как он!

«Маразлиевская, 5, мансарда» — адрес горел в голове Зины пламенеющими, алыми буквами. Это ведь след, настоящий след!

Она уставилась на высокую черную фигуру, медленно бредущую через зал к выходу. Но Герман Мельк уйти не успел. В зал как раз вваливалась шумная компания — несколько румынских офицеров и мужчины в штатском. Кто-то из румын оказался знакомым Мелька, и он тут же зацепился за них, сел с ними за столик.

— Он действительно активно ищет публику для своих спиритических сеансов! — рассмеялась Зина, наблюдавшая всю эту сцену.

— Сеансы платные. Этим и зарабатывает. Хотя в нашей лаборатории он получает очень даже неплохую зарплату. Но слишком уж любит деньги, — пожал плечами Генрих. — Непонятно, зачем ему это! Странный тип. А в этих, похоже, нашел долгожданных слушателей.

Компания была громогласной, и, похоже, они выпили уже до прихода в «Парадиз». Особенно сильно шумел коренастый крепыш в штатском — он был заметно пьян, больше остальных. Рядом с ним сидел румынский офицер, лица которого Зина не видела.

Но когда крепыш уж совсем сильно расшумелся, она услышала громкий голос офицера, который на ломаном русском произнес:

— Придурок! Успокойся! Кончишь, как Садовой! — Затем последовала длинная тирада на румынском.

Офицер обернулся, и Зина застыла с вилкой в руке! В форме румынского офицера был… Григорий Бершадов! Бершадов! И он свободно говорил на румынском! Откуда у него офицерская форма? Откуда он знает румынский?

Бершадов равнодушным, абсолютно ничего не выражающим взглядом скользнул по соседнему столику, где сидела Зина с немцем, и повернулся к своей компании. Крестовская с трудом удалось сдержать себя в руках.

Из ресторана Зина и Генрих вышли в половине девятого вечера. Компания румын вместе с Германом Мельком все еще оставались в ресторане. К их столику беспрерывно подносили вино.

Автомобиль Генриха привез их на Ленинградскую.

— Снова не могу зайти, — немец выглядел грустным. — Сейчас совещание в штабе, я должен на нем быть. Перенесем наше общение на другой раз.

— Хорошо. Благодарю за прекрасный вечер, — вежливо отозвалась Зина.

Генрих поцеловал ей руку — не больше. Урча двигателем, автомобиль умчался в темноту.