Настоятель Тажань Чжу проявлял чувства, вовсе не характерные для него – на надменном лице мешались неодобрение и напряженная сдержанность, – и это намекало на неприятности, но Чэнь не мог не улыбнуться. Его сердце едва не лопалось от гордости и радости – удвоенных оттого, что Тажань Чжу согласился на его план.

Во многом радость шла от знания, что на старого монаха повлияла Ялия Мудрый Шепот. Чэнь сумел во время работы в Цзоучин, а затем и на обратном пути смешать ингредиенты для чудесного варева. Он был уверен, что напиток станет для Пандарии тем же, чем зелье выздоровления – для Вол’джина. По возвращении Чэню хотелось поделиться напитком со всеми, и, как он теперь понял, именно из-за его неприкрытого воодушевления Тажань Чжу и засомневался в предложении.

То, что Ялия заступилась за него перед настоятелем, чрезвычайно тронуло хмелевара. Она нравилась Чэню. Всегда нравилась. В пути же он нашел еще больше всего, что ему в ней нравилось. А еще нашел повод для надежд, что она ответит взаимностью. Насколько – Чэнь не знал, но его бы порадовало что угодно, ведь из маленьких яиц вырастают могучие черепахи.

Ялию не узнали в Цзоучине, и Чэню показалось странным, что она не стала немедленно искать свою семью. Одну за другой она узнавала новости о них – от Ли Ли и остальных – и выяснила, что они процветают. Даже бабушка еще была жива. И все же Ялия держалась в стороне; отчасти эта отстраненность не подпускала ее и к Чэню.

Хмелевару было непросто понять это желание к отдалению – от семьи, не от него. Сам Чэнь обрел в Пандарии те частички дома, каких ему ранее не хватало. Цзоучин казался очередной из них. Здесь наготове имелись идеальные материалы для маленькой хмелеварни. Стоило увидеть эту деревню, как он задумал ее здесь построить, потому что место было идеальным – и способным приблизить его к Ялии.

В ту первую ночь, заварив чай, он заговорил о ее семье.

Ялия вперилась взглядом в глубины своей чашки.

– У них своя жизнь, мастер Чэнь. Я ушла, чтобы они жили в покое. Я не принесу обратно хаос.

– Разве знание о том, что вы живы и уважаемы, не принесет им покоя? – Он пожал плечами и выдавил улыбку. – Я тревожусь всякий раз, когда не вижу Ли Ли. Ваша семья наверняка беспокоится или… – Чэнь осекся, когда ему в голову пришла мысль.

Она подняла взгляд.

– Или?

– Это была недостойная мысль, сестра Ялия. Не для вас.

– Я бы хотела, чтобы вы ею поделились. Даже если мы решим, что это ошибка, я бы предпочла, чтобы между нами была честность, – она положила свою лапу сверху на его. – Прошу, мастер Чэнь.

Он позволил потрескиванию веток в костерке на миг заполнить тишину. Затем кивнул.

– Я задумался – и лишь потому, что иногда задумываюсь на этот счет о себе, – не свой ли покой вы желаете сохранить вместо их покоя?

Ее ладонь вернулась к чашке. Она держала ее столь неподвижно, что Чэнь видел отражение звезд в чае.

– Монастырь подарил мне покой.

– Никто не знает, как отреагируют другие. Я бы сказал, ваша семья будет рада вас видеть. Возможно, младшая сестра и обидится за то, что ей достались ваши дела по дому, а ваша мать огорчится, что вы не привели ей детенышей побаловать. Кажется мне, даже будь это правдой, это небольшое огорчение в сравнении с радостью от знания, что вы живы и здоровы.

– В тихой ночи и с теплым чаем легче переварить тяжкую мудрость?

– Не знаю. Мне нечасто выпадают тихие ночи, и меня нечасто обвиняют в мудрых поступках, – он отпил чая и позволил себе окунуться в него носом – только чтобы она улыбнулась.

Ялия подняла лапу и смахнула каплю.

– Вы достаточно мудры, чтобы разыгрывать паяца во времена, когда это требуется. Потому думать о ваших словах куда легче. И узреть в них истину.

Чэнь не смог скрыть улыбки, но достаточно приглушил ее, чтобы не показаться гордецом.

– Вы повидаетесь с семьей.

– Да, но завтра. Мне бы хотелось в полной мере получить удовольствие от очередной спокойной ночи с теплым чаем и мудрым другом. Я напомню себе, кто я, чтобы поделиться этим с ними, а не пытаться объяснять, почему я не та, кем должна быть по их мнению.

Следующий день с утра был светлым и теплым, что Чэнь принял за добрый знак. Он отправился с Ялией на встречу с ее семьей. Они превратили часть изумления от возвращения Ялии в воодушевленное приветствие для него – ведь он был прославленным дядей Дикой Собаки Ли Ли. Оказывается, мотивируя работников, она называла его имя и намекала на страшные последствия, будь они такими же лентяями под его управлением.

Отец Ялии, Цуэн-ло, почти немедленно распознал истину за ее словами, потому что ему, главе рыбацкой флотилии, приходилось прятаться за похожей маской. Вдвоем с Чэнем они обнаружили общую любовь к пиву и, как типичные мужчины, пытались перепить друг друга. По ходу дела Цуэн-ло согласился, что Хмелеварне Буйных Портеров надо открыть в Цзоучине отделение, и что рыболов профинансирует его в обмен на скромную долю прибыли и бездонную кружку.

Хотя Чэнь проводил время с отцом Ялии, он обращал внимание и на ее общение с семьей. Девушка немедленно удостоилась одобрения племянниц и племянников тем, что могла ломать доски руками и ногами. Они носились по всей деревне с обломками, собрав ватагу детенышей для очередной демонстрации. Некоторые из них были детьми пандаренов, которые в прошлом соперничали за благосклонность Ялии. Чэнь заметил оттенок меланхолии в ее лице, когда они знакомились. Очевидно, они не представляли, кем она являлась.

Ее мать и сестры цокали языками и бранились – вернее, начали делать это сразу после визгов, объятий и плача. Братья торжественно ее обняли, а потом улизнули в соседнюю комнату разделить кружку-другую с Чэнем. Ялия сохраняла самообладание и спокойствие в общении со всеми.

А потом пришла очередь ее бабушки. Старая пандаренка с годами стала хрупкой, согбенной, плоть ее свисала с костей. Ходила она с палочкой – получше, чем Тиратан в самые первые дни после ранения, но ненамного. Старость затуманила ее темные глаза, так что она подняла к лицу Ялии лапу и задержала.

– Ты внучка, которой я отдала мой шарф?

– Да, ама.

– Ты его принесла?

Ялия опустила взгляд.

– Нет, ама.

– В следующий раз принеси, внученька, я по нему скучаю.

Затем старая пандаренка улыбнулась щербатым ртом и обняла Ялию. Воцарилось молчание, когда старушка чуть не исчезла, утонув в руках внучки. Их тела содрогались от безмолвных всхлипов, но все сделали вид, что ничего не заметили.

Вот почему Цуэн-ло громко и непристойно срыгнул, чтобы перевести все внимание на себя. Чэнь, будучи хорошим гостем и дорожа собственной репутацией выдающегося рыгальщика, вскоре после этого тоже сотряс крышу дома. Так женщины не сумели потратить все эмоции лишь на брань в адрес главы семьи, а Ялии и бабушке во время сумятицы досталось несколько мгновений наедине.

В следующие два дня в деревне закончились восстановительные работы и началась подготовка к постройке хмелеварни. Чэнь назначил Ли Ли своей наместницей и завербовал в каменщики братьев Каменные Грабли – они как раз прибыли с обещанным продовольствием. Из них вышли никудышные крестьяне из-за того, что на их полях чаще можно было обнаружить камни, чем турнепс, и братья провели достаточно времени за тяганием валунов с огородов, чтобы работа каменщиков оказалась им по плечу.

Чэнь проводил время за сбором трав в окрестностях и подготовкой пробной варки в деревянной бочке, которую таскал у себя на закорках. В ней и плескался напиток, пока они с Ялией плелись обратно в монастырь. Время от времени он открывал крышку, разводил варево водой, и подбрасывал в смесь то да се.

По дороге Чэнь нахмурился, когда Ялия остановилась у подножия серпантина.

– Я понимаю, что, возможно, должен извиниться, сестра Ялия.

– За что же?

– За то, что обосновался в Цзоучине.

Она покачала головой.

– Вы искали дом и обнаружили, что чувствуете себя в Цзоучине как дома. За что же здесь извиняться?

– Это ваш дом, а я бы не хотел вторгаться в вашу личную жизнь.

Ялия рассмеялась, и Чэнь почувствовал невероятное удовольствие от ее смеха.

– Дорогой Чэнь, мой дом – монастырь. Я люблю Цзоучин – и еще больше люблю сейчас, узнав, что вам он тоже пришелся по душе. Но вам, как страннику, должно быть известно, что истинный свой дом мы носим в себе. Если не можешь провести тихий вечер за чаем и ощутить покой, то этим покоем не наделит ни одно место на карте. Мы ищем его, потому что оно усиливает ощущение покоя. Показывает нам другую его грань и отражает на нас.

Она указала в даль.

– Увидев Цзоучин вашими глазами и воссоединившись с семьей по вашему предложению, я получила еще одно место, что усилит покой. Но вы должны знать, что в тихую ночь, попивая чай с другом, я ощущаю покой еще острее.

Чэню вдруг показалось, что, стань она внезапно деревом и пусти корни на этом самом месте, он бы никуда не сдвинулся из-под ее тени. Вслух он этого, конечно, сказать не мог, а его улыбка не могла этого передать. Так что он поднялся поближе к ней по тропе, жалея, что пиво так громко плещется в бочке, и кивнул:

– В тихую ночь или громкую, с чаем ли, пивом или просто с прохладной водицей – я бы тоже ощутил покой в обществе друга.

Она застенчиво отвернулась от него, но не смогла скрыть улыбки.

– Так вернемся же в очередной наш дом и насладимся этим покоем.

Только когда Ялия сказала свое слово «за», Тажань Чжу согласился разрешить Чэню поделиться его новым напитком с избранными монахами. Ялии среди них не было – Тажань Чжу отобрал пятерых старейшин. То ли настоятель считал, что все обратится в пьяный дебош, то ли просто думал, что именно эти монахи сумеют по достоинству оценить полученные ими новые впечатления. Хмелевар поставил бы скорее на первое.

Вол’джин и Тиратан тоже присоединились к компании, хотя и пришли по отдельности. Чэнь не мог не отметить напряженность и формальность отношений между ними. Возможно, эмоциональный разрыв был не таким уж большим, но, в сравнении с его близостью с Ялией, эти двое казались расходящимися друг от друга континентами.

Чэнь налил каждому гостю скромную порцию.

– Прошу, поймите, это не финальная формула. Я смешал вместе многое, включая часть весеннего пива, которое сварил уже довольно давно и забыл на складе. Я не скажу вам, какого действия добивался. Чего я желаю от вас – знать не только, каково оно на вкус, но и каково по ощущениям. Пробуйте и нюхайте, и это пробудит воспоминания.

Он поднял собственную чашку.

– За дом и друзей. – Пандарен склонил голову сперва перед Тажанем Чжу, потом перед Вол’джином, а затем перед всеми остальными за столом по порядку. Они выпили как один, кроме Тажаня Чжу.

Чэнь покатал напиток на языке. Он легко уловил вкус ягод и оттенки сердечного покоя, но остальные ингредиенты смешались во что-то со сладким и чуть острым – едва-едва – вкусом. Он проглотил, наслаждаясь шероховатостью напитка в горле, затем поставил чашку.

– Это напоминает мне о времени, проведенном в стране за туманом, когда я оказался гостем на ужине трех хищных огров. Они спорили друг с дружкой, на что я больше всего похож по вкусу. Один сказал, что на кролика, раз я пестрый расцветкой, и я сказал: «Тепло». Другой предположил, что на медведя, по очевидным причинам, и я сказал: «Тоже тепло». А третий сказал, что на ворону – у него была странная вмятина в черепе, – и тогда я сказал: «И это тоже тепло». После чего они заспорили.

Монах улыбнулся.

– И вы получили шанс на побег.

– Очень тепло, – ухмыльнулся Чэнь и отпил еще пива. – Я предложил уладить спор соревнованием с призом. Я сказал им поймать кролика, медведя и ворону, приготовить каждого, чтобы у них имелся вкус для сравнения, на что я действительно похож. А сам предложил сварить что-нибудь для каждого мяса, а потом сварить то, что больше всего подойдет ко мне. И они отправились на охоту, каждый за своей дичью. Потом ее приготовили, а я варил напитки. Затем они поели. А я справился, какой напиток лучше идет к какому мясу, после чего они опять заспорили. Тогда они обменялись мясом и напитками. А я, оставшись единственным трезвым после ночного пиршества, наутро отбыл. Эта кружка мне напомнила о свободе, которую я почувствовал на заре.

Монахи рассмеялись и зааплодировали – хихикал только Тиратан. Лишь Тажаня Чжу и Вол’джина не тронула история. Но тролль отпил, кивнул и поставил чашку.

– Это напоминает мне о покое, который можно изведать, сокрушив врагов. С ними умрут их мечты, оставив твое будущее чистым, как утро после дождя. В его свежести слышатся отголоски хруста их костей. Его сладость – удовольствие от их предсмертных вздохов. И тогда я тоже пробую свободу на вкус.

От сравнения тролля все притихли, а монахи – широко раскрыли глаза. Тиратан выпил и улыбнулся.

– Для меня это осень, когда листья алеют и золотятся. Это сбор последнего урожая. Поиск последних ягод, когда все работают, чтобы заготовить припасы на грядущую зиму. Это время единства и радости перед неопределенностью зимы – и все же, со знанием, что тяжелый труд будет вознагражден. Так что для меня это тоже свобода.

Чэнь кивнул.

– Да, вы оба обрели свободу. Хорошо, – он посмотрел на Тажаня Чжу, сидевшего с нетронутой чашкой. – А вы, господин Тажань Чжу?

Самый старый монах из собравшихся посмотрел в кружку, потом поднял – аккуратно, обеими лапами. Принюхался, затем отпил. Снова принюхался, затем отпил еще и поставил чашку обратно.

– Для меня это не воспоминание. Это картина настоящего. Положения вещей в мире, – он медленно склонил голову. – И свободы – для разнообразия. Это предвестие грядущих перемен. Возможно, сокрушенных врагов. Скорее всего, будущей зимы. Но так, как вы никогда не сварите снова этот же самый напиток, так и мир никогда больше не познает этого времени – или же, увы, этого покоя.