Вол’джина удивило, что Тиратан уже поднялся с постели, когда тролль прибыл с фигурами и доской для дзихуи. Человек добрался до окна и прислонился к нему, прямо как когда-то сам Вол’джин. Тролль отметил, что трость охотника осталась у изножья кровати.

Тиратан оглянулся через плечо.

– Уже и не замечаю признаков бури. Говорят, никогда не видишь стрелу, которая тебя убьет. Я не видел этой бури. Совсем.

– Тажань Чжу сказал, такие бури необычны. Но не редки, – Вол’джин поставил доску на прикроватный столик. – И чем позже приходят, тем свирепее.

Человек кивнул:

– Ничего не вижу, но все еще чувствую. В воздухе разлита прохлада.

– Не стоит ходить босиком.

– Как и тебе, – обернулся Тиратан, слегка неустойчиво, затем облокотился на оконную раму. – Ты решил привыкнуть к холоду. Стоишь до рассвета в снегу на южной стороне – в снегу, что в течение дня укрыт тенью. Достойно уважения, но глупо. Не рекомендую.

Вол’джин фыркнул.

– Звать тролля глупым? Неблагоразумно.

– Надеюсь, ты научишься на моих ошибках. – Человек оторвался от стены и поплелся к кровати. Хромота почти пропала, несмотря на его слабость. Вол’джин повернулся к Тиратану, но не спешил помогать. Тот улыбнулся, ухватился за изножье кровати, чтобы передохнуть. Это тоже входило в игру, которую они вели.

Человек опустился на край кровати.

– Ты опоздал. На тебя переложили мои дела по монастырю?

– Это на пользу моему восстановлению, – отмахнулся Вол’джин, подтаскивая столик, а затем принося стул.

– А теперь ты пришел присмотреть за мной.

Вол’джин вскинул голову.

– Троллям известно чувство долга.

Тиратан рассмеялся.

– Я знаю достаточно троллей, чтобы это понимать.

Вол’джин выровнял доску на столе.

– Знаешь?

– Помнишь, как ты заметил мой тролльский акцент? Ты сказал – Тернистая долина.

– Ты пропустил это. Будто не слышал.

– Я предпочел не отвечать, – Тиратан принял стакан, высыпал черные фигуры и расставил по шесть. – Хочешь знать, как я научился?

Вол’джин пожал плечами – не потому, что не хотел знать, а потому, что понимал: человек расскажет в любом случае.

– Ты прав. Тернистая долина. Я нашел тролля и очень хорошо платил ему на протяжении года. Он сказал себе, что послужит моим проводником. Свои обязанности он выполнял умело. Я перенимал от него язык – сперва без его ведома, потом – в разговорах. У меня есть способности.

– В это я верю.

– Следы – это тоже язык. Я выслеживал его. Каждый день возвращался на пятачок земли, чтобы наблюдать, как пропадают следы. В жаркий сезон, после дождя. Я выучил язык, который говорил, как давно прошел тролль, как быстро, какой в нем был рост.

– А потом ты его убил?

Тиратан собрал черные войска обратно в стакан.

– Не его. Я убивал других троллей.

– Я тебя не боюсь.

– Я знаю. И я убивал мужчин – как и ты. – Человек поставил стакан на стол. – Этот тролль – он называл себя Керен’дал – молился. Так я думал, и я об этом упомянул. Он ответил, что разговаривает с духами… забыл, как он их назвал.

Вол’джин покачал головой:

– Ты не забыл. Он тебе не говорил. Секреты есть секреты.

– Временами он очень раздражался, прямо как ты. Временами он говорил с ними, но не получал ответа.

– Отвечает ли тебе твой Священный Свет, отродье людей?

– Я давно перестал в него верить.

– Потому он тебя и покинул.

Тиратан рассмеялся.

– Я знаю, почему я покинут. По той же причине, что и ты.

Вол’джин удержал на лице маску безразличия, но знал, что выдал себя самим этим действием. С тех пор, как он прошел по воспоминаниям Тиратана, с тех пор, как повидал мир глазами человека, лоа стали далеки и молчаливы. Казалось, будто буря, бушевавшая вокруг монастыря, все еще бушевала в мире духов. Он видел Бвонсамди, Хир’ика и Ширваллу, но только в виде тусклых серых силуэтов, исчезавших под волнами белизны.

Вол’джин все еще верил в лоа, в их предводительство и дары, в необходимость поклонения им. Он был темным охотником. Он мог читать следы с той же легкостью, что и Тиратан, и с той же легкостью мог общаться с лоа. И все же, в буре следы замело, а вихрящиеся ветры унесли слова.

Он пытался до них достучаться. На самом деле, из-за последней попытки тролль и опоздал на встречу с Тиратаном. В своей келье Вол’джин погрузился в состояние покоя, вышел за пределы физической клетки окружающих предметов, но не смог прорваться через барьер бури. Казалось, будто его отвлекают холод и расстояние от дома – а еще то, что до этого он ходил по сну в человеческом теле. Он не мог сфокусироваться достаточно, чтобы пробиться к ним, перекинуть мост через пропасть между собой и лоа.

Словно стоило Бвонсамди выпустить Вол’джина из своей хватки, как лоа потерял к нему интерес.

Тролль вскинул голову.

– И почему ты покинут?

– Страх.

– Я не боюсь.

– Но на самом деле боишься, – Тиратан постучал по виску пальцем. – Я все еще чувствую тебя в своем разуме, Вол’джин. Тебя ужаснул опыт пребывания в моей шкуре. Не потому, что он показался тебе отвратительным, но потому, что ты считаешь меня столь хрупким. О да, это ощущение у меня остается. Горькое, маслянистое, оно не пройдет никогда. Это прозрение, я уверен, буду ценить, но вот ты упустил его важность для себя самого.

Вол’джин неохотно кивнул.

– То, что меня легко сломать, напомнило тебе, как близок к смерти был ты сам. Вот был я – сломанная нога, в ловушке, не в силах сбежать, знаю, что умру. И ты знал то же самое, когда пытались убить тебя. Помнишь, что случилось после?

– Меня нашел Чэнь. Принес сюда.

– Нет-нет, это тебе рассказывали, – человек покачал головой. – А что ты помнишь, Вол’джин?

– Когда я ходил в твоей шкуре, ты пожил в моей?

– Нет. И не согласился бы даже на спор. Хуже знания о том, как я уязвим, только знать, каким неуязвимым считаешь себя ты… Но ближе к делу. Так ты помнишь, что случилось после? Знаешь, как попал туда, где тебя нашел Чэнь? Или хотя бы почему все еще жив?

– Я живу, людское отродье, потому что отказался умирать.

Надоедливый, как муха, человечишка самодовольно рассмеялся:

– Так ты говоришь себе. Но этого ты и боишься. Ты не знаешь. Звено в цепи переживаний между тем, кем ты был, и тем, кем ты стал теперь, разорвано. Ты способен оглянуться на себя прошлого, и способен задаваться вопросом, ты ли это до сих пор, но ответ скрыт в бездне. Ты не можешь знать.

– А ты уверен? – прорычал Вол’джин.

– В том, кто я? – Тиратан снова рассмеялся, но уже с другой интонацией. Теперь в смехе слышались меланхолия и намек на безумие. – Ты видел то, что видел. Желаешь знать остальное? То, чего не видел?

Вол’джин снова выразил согласие кивком, не желая отвечать на слова человека напрямую.

– Я перестал быть Тиратаном Кхортом. Я уполз оттуда. Не человек, а зверь. Возможно, ощутил себя так же, как под взглядом тролля. Раненый, жалкий, гонимый жаждой, голодом. Я, человек, пировавший с лордами и принцами, вкушавший лучшее мясо, что сам ставил на стол, был вынужден выковыривать личинок из трухлявой древесины. Я ел корешки и надеялся, что они меня либо добьют, либо вылечат, но часто обнаруживал, что от них мне только хуже. Я измазывал себя грязью, чтобы отвадить паразитов. Я вплетал ветви и листья в волосы, чтобы прятаться от охотников с обеих сторон. Я сторонился всего и вся, пока не наткнулся на пандарена, собиравшего травы и весело напевавшего себе под нос.

– Твой компаньон. Почему не призвал?

Тут Тиратан замолк. Он потупил взгляд, сохраняя молчание. Тяжело сглотнул, и его голос стал натянутым и тихим:

– Мой компаньон привязал себя к человеку, которым я был. Я не мог обесчестить его своим тогдашним жалким состоянием.

– А теперь?

Человек покачал головой:

– Я больше не Тиратан Кхорт. Мой компаньон теперь не отвечает на зов.

– Все это потому, что ты боишься смерти?

– Нет, я боюсь многого другого, – человек поднял взгляд, и его глаза стали поблескивающими изумрудами. – А смерти боишься ты.

– Меня не страшит умереть.

– Я говорил не только о твоей смерти.

Реплика человека точно вонзила в грудь Вол’джина клинок по рукоять. Он узрел мудрость в сравнении последних событий с цепью, хоть и не хотел этого слышать. Очевидно, ошибки того Вол’джина, каким он был, привели к тому, что его едва не убили. И все же он выжил и научился чему-то, так что не совершит тех же ошибок снова. Но что-то в его разуме извратило эту мысль, и она словно выставила того, кем был тролль, каким-то неправильным, хуже, чем на самом деле. Хотя Вол’джин отвергал эту концепцию и принимал тот факт, что способен оступаться, он не мог отвергнуть мысль, что в изменившихся обстоятельствах уже не может быть тем же троллем, что и прежде.

«Цепь разорвана. Звенья пропали».

Однако с этой утратой пришло понимание общей картины. Вол’джин был не просто троллем. Он был темным охотником. Он был предводителем Черного Копья. Предводителем воинов Орды. И все равно чуть не умер. Означает ли смерть темного охотника удаленность от лоа? И значит ли его смерть, что умрет Черное Копье, что умрет Орда?

«Значит ли это, что умрет мечта моего отца?»

А если умрет его мечта, не станет ли это насмешкой над битвой за освобождение островов Эха от Залазана? Вся та кровь будет пролита напрасно, вся боль – бессмысленна. Событие за событием, все в его жизни и вне ее, уходящее корнями в историю троллей, – всё рухнет.

«Боюсь ли я, что моя неудача, моя гибель приведет к гибели Черного Копья, Орды, самих троллей? – Он представил черный провал между тем, как лежал в луже крови в темной пещере, и тем, как проснулся в монастыре. – Поглотит ли эта бездна все?»

Голос человека был не громче шепота:

– Хочешь услышать кое-что поистине жестокое, Вол’джин?

– Скажи.

– Мы оба с тобой умерли. Мы не те, кем были, – Тиратан посмотрел на свои пустые руки. – Теперь же мы должны создать себя – не воссоздать, а создать. Вот почему это жестоко. Когда мы занимались этим в первый раз, в нас была вся энергия юности. Мы не знали, что достичь нашей мечты невозможно, просто шли и достигали. Нас защищала невинность. Мы проходили всё с воодушевлением и уверенностью. Но теперь их не осталось. Теперь мы более взрослые, более мудрые, более усталые.

– Наше бремя легче.

Человек усмехнулся.

– Твоя правда. Думаю, именно поэтому мне импонирует простота монастырской жизни. Она бесхитростна. Обязанности распределены. Существует шанс показать себя.

Тролль прищурился.

– Ты хорошо стреляешь. Наблюдаешь за лучниками. Почему не стреляешь сам?

– Я еще не решил, будет ли это частью меня, – Тиратан поднял взгляд и открыл рот, потом резко закрыл.

Вол’джин склонил голову.

– У тебя был вопрос.

– То, что вопрос есть, еще не значит, что он заслуживает ответа.

– Спрашивай.

– Преодолеем ли мы свой страх?

– Я не знаю, – Вол’джин угрюмо сжал губы. – Если найду ответ, ты его получишь.

Той ночью, когда Вол’джин лег, и сон унес мир бодрствования прочь, лоа доказали, что не оставили его окончательно. Он обнаружил, что стал одной из тысяч летучих мышей, юркающих в ночи. Он не был с Хир’иком, но мышью явно стал по благоволению лоа. И он полетел с остальными, читая эхо их криков, пронзающих тьму в бесцветном мире, нарисованном звуком.

Вол’джина не удивило, что он вошел в контакт с лоа, потому что бытие темного охотника уже давно стало важной частью его личности. Эту бездну, хоть он и не мог в нее заглянуть, по силам было преодолеть только темному охотнику. Все, что он узнал, что перенес – наверняка это и сохранило ему жизнь для того, чтобы сбежать из пещеры.

«И летучие мыши в этой пещере – они видели бездну, забытое мной время».

Вол’джин надеялся, что, возможно, это видение, пусть и представленное в звуковом зрении мыши, покажет ему бездну. Он надеялся, что цепь еще можно связать воедино, хоть в глубине души и понимал, что это будет не просто.

Но вместо этого Хир’ик в мудрости своей перенес Вол’джина в другое место и другое время. Резкие грани каменных зданий подсказали, что это новые постройки, а не руины. Он предположил, что попал во времена, когда зандалары породили множество племен троллей, и тролли были на пике своей силы. Мыши кружили, а затем угнездились на башнях, окружающих центральный двор, где легионы троллей взяли в кольцо бурную толпу пленных из инсектоидов-акиров.

Амани, лесные тролли, только что прошедшие войны с акирами. Вол’джин хорошо знал историю, но подозревал, что Хир’ик желает напомнить не только о славных временах империи Амани.

И был прав. Тролли копьями загоняли акиров на каменные ступени, где ждали жрецы. Послушники заваливали акиров на алтари, скользкие от крови, брюхом кверху. Затем главный жрец воздевал нож. Клинок и рукоять были изукрашены символами – по одному на каждого лоа. Звуковое зрение позволило найти на навершии лик Хир’ика – за миг до того, как клинок обрушился и вскрыл жертву.

Затем там же, над алтарем, проявился сам Хир’ик. Дух акира вырос эфирным паром из трупа, и бог-летучая мышь вдохнул его. Изящным движением мягких крыльев он поднял себе еще эфира, ярко сияя, проступая все четче.

Вовсе не звуковое мышиное зрение передало это Вол’джину. Все это он видел собственным внутренним зрением – тем, которое оттачивал, будучи темным охотником, и которому привык доверять. Хир’ик показал ему верный способ поклонения. Показал, какой истинной славы и почести заслуживают лоа.

В голове Вол’джина прозвучал голос – высокий и писклявый:

Ты много трудился, чтобы сохранить Черное Копье. Чтобы тролли выжили и поклонялись нам. Этот труд отдалял тебя от нас. Твое тело исцеляется, но не душа. И она не исцелится, если ты не вернешься к истинным обычаям. Отринь свою историю – и пропасть лишь вырастет.

Но уменьшится ли пропасть, если вернуться, Хир’ик? – Вол’джин выпрямился, обращаясь к темноте. Он ждал. Он прислушивался.

Ответа не пришло, и тролль видел в этом скверный знак.