Неизменному спутнику

Галине Федоровне

После вчерашней ночи, когда он впервые увидел Валю, после штурма городка и после того, как сегодня он все-таки отыскал ее, Андрееву было приятно ощущать на своем лице горячие женские губы.

Светлые, почти пепельные волосы мягкой накидкой расстилались по плечам. Темные глаза то отдалялись, то приближались, маня и обещая.

Откинув голову и глядя на его лицо, чуть поглупевшее от счастья, она говорила с ним так, словно знакомство их длилось не меньше вечности. Всякому, кто утром сказал бы ей, что через несколько часов она вот так легкомысленно будет вести себя с абсолютно неизвестным мужчиной, Валя, не раздумывая, залепила бы пощечину. Она не может объяснить ни ему, ни себе, что с ней творится.

А он протяжным вздохом отбросил легкие волосы, приник к розовому уху и зашептал. О том, что она самая хорошая, самая красивая на свете, милая, очаровательная… И он счастлив, что говорит ей такие слова взволнованно, искренно. И он верит, что все сказанное ею такое же честное, идущее от души. Значит, они любят друг друга отныне и до конца.

Его правая рука поднялась к воротнику сиреневой шерстяной кофточки и расстегнула верхнюю пуговицу. Но ее рука, как опущенный шлагбаум, преградила ему дальнейший путь.

— Я завтра уезжаю. Понимаете — завтра.

— Знаю. Поэтому не хочу, чтобы было так. Я ваша, Андрюша. Я тоже до вас никогда и никому этого не говорила. Но не надо так… — Она отодвинулась от него.

Взволнованные, молча глядели друг на друга. Женщина — с обидой, лейтенант — с огорчением. В его взгляде читался вопрос: зачем же тогда просила остаться? Ну, посидели с вечера, побеседовали, даже попели, попытались потанцевать на маленьком пятачке… Собрались пожелать хозяйке спокойной ночи. На пожелания всех она отвечала словами благодарности. Но когда Андреев протянул ей руку, Валя удивленно взглянула на него и, не стесняясь присутствующих, сказала:

— Я хочу, чтобы вы остались… Если можно.

Счастливый, Андреев снял шинель.

А теперь, оказывается, он всего-навсего милый собеседник, галантный кавалер.

— Валя?.. — не выдержал молчания Андреев. — Вы не верите, что после войны я вернусь к вам, только к вам?.

На-мл нуту ее, черные глаза спрятались за занавес густых ресниц, и она прошептала:

— Верю.

И снова их глаза встретились. Ее говорили: я верю всему, что вы говорите. После нашей встречи я не боюсь будущего, каким бы оно ни выпало. Но я жалею о том, что принадлежала другому. Он оказался искуснее вас, свое грязное предложение о сожительстве расписал такими акварелями, что у девчонки закружилась голова… Надо ли вам все это знать?..

А его глаза говорили: милая, разве я виноват, что встретил тебя в такое страшное время. Время, когда сегодня я вижу, слышу тебя, а завтра — случайная пуля или осколок снаряда отнимут у меня все это. Может быть, ты думаешь, что поэтому я тороплюсь жить? Нет. Ты не догадалась, о чем я думал? Вот и хорошо. К черту эти мрачные мысли. Я люблю тебя и лучше скажи, что мне делать?

Валя поднялась и попросила:

— Посидите.

Она нежно прикоснулась к его голове и ушла за легкую драпированную ширмочку, отгораживающую ее кровать от остальной комнаты.

Андреев попытался сосредоточить внимание на старом учебнике почвоведения, на пожелтевших листах фикуса, на куске заиндевевшей фанеры, заменившей фрамугу одного окна, но его взор, перебегая с предмета на предмет, непременно наталкивался на ширму, а слух (о, как бы он хотел оглохнуть на эти минуты) жадно улавливал стук туфель о половицу, шуршанье.

— Андрюша, иди сюда.

Ноги сделались непослушными, деревянными. С усилием прошел несколько шагов от дивана к столу. Машинально потушил лампу и, ослепленный резким световым контрастом, продолжал стоять, ожидая, не веря, думая, что ослышался.

— Андрюша?

Из-за крыши-пирамиды соседнего дома показался край ртутно-дрожащей луны, и серебряный свет озарил широкие, — зовущие глаза и шепчущие губы Валентины.

…В домах напротив одно за другим исчезали во мраке окна. Она ему рассказывала:

— …Мне предложили выехать, но я ушла с партизанами. Там у меня был муж. Нельзя сказать, чтобы я — любила его, но, ты меня понимаешь, Андрюша, жить одной среди мужчин… Может быть, другие умеют, но — я не смогла.

Он понимающе кивнул и осторожно сел рядом.

— Потом умерла мама, а нас каратели прижали к болоту, и вдруг здесь Николай пропал. Многие думали, что он попал в трясину и утонул, но я этому не верю; он просто бежал. Понимаешь, бежал. Все бросил… товарищей, борьбу и… меня.

— Почему ты думаешь, что бежал? Может быть, твой Николай сейчас Где-нибудь в рядах армии идет…

— Нет, — перебила Валя. — Он не такой. — Она, улыбаясь, поглядела на тонкие губы Андреева и добавила: — Не такой, как ты. В тебе есть что-то большое, сильное. Ты ведь сильный. Правда? Мне почему-то кажется, что если у тебя отнимут руки и ноги, ты все равно будешь жить. Правда?

— Не знаю, — приподнял плечи Андреев. — Но, наверное, да. Я люблю жить. Жить, не просто поедая хлеб насущный, а жить с сознанием того, что если не сегодня, так завтра ты принесешь людям пользу. Конечно, это пышно, но вот кончится война, и ты сама… — И, не завершив мысли, остановился. — Я забыл, что ты замужем.

— Была, — усмехнулась Валя. — Даже если он вернется, я не буду больше его женой ни за что.

— Почему? — в наивности наклонился к ней Андреев.

Она прямо взглянула ему в глаза и ответила:

— Сам знаешь, дурачок. Потому что встретила тебя.

Он встал и, подойдя к окну, поглядел в темноту. В стекле отразились только глаза, выпирающие из овала лица. Андреев представил, как завтра, если не утром, то в полдень обязательно, его стрелковый батальон покинет этот городок и уйдет к границе, к Германии.

А она останется здесь одна. Как будет жить, где работать, с кем встречаться? Он начинал ревновать ее, о существовании которой даже не подозревал двадцать лет и которую увидел вчера.

Его батальон наступал с правого фланга. Миновав лес, он вышел на равнину. Впереди не было видно ни колючей проволоки, ни других укреплений. Казалось, что враг забыл об этом участке, хотя он и находился не так далеко от города: в бинокль были видны черйые силуэты строений.

«Наверное, надежно заминировали?» — мелькнула догадка у Андреева, и он приказал: — Минеры, вперед!

И в это время из кустарника выбежал человек. Сперва Андреев принял его за подростка, но, увидев на голове пуховый серый платок, угадал девушку. Ветер дул ей в лицо. Выбившиеся из-под платка светлые волосы легко взлетали вверх.

— Стойте! Стойте! — кричала девушка и, подбежав к Андрееву, ближе других стоявшему к лесу, счастливо прошептала: — Наконец-то, пришли, товарищи. — , Подошла вплотную к Андрееву и, поднявшись на носки, обняла его и поцеловала в холодную, колючую щеку. Опешивший лейтенант, опомнившись, хотел ответить ей тем же, но не успел: девушка отступила и пристально глядела на него большими счастливыми глазами.

Она достала из внутреннего кармана телогрейки пакет и передала его командиру батальона. Прочитав письмо, Андреев тепло поглядел на незнакомку и проговорил с уважением:

— Вот вы какая, минер Гордеева.

— Какая же, — смутилась она. — Обыкновенная. — И снова ее черные глаза дольше, чем требовалось в такой обстановке, остановились на его смуглом лице.

— Ну, что скажете, товарищ Гордеева?

И пока она рассказывала о том, что впереди батальона болото, а гати заминированы и поэтому придется идти в обход, Андреев внимательно разглядывал ее.

Батальон двинулся в обход. Впереди шли Гордеева и командир взвода разведчиков лейтенант Сковорода. Чуть поотстав, Андреев. Командир разведчиков, отчаянно жестикулируя, говорил проводнице что-то веселое. Иногда она оборачивалась назад, и Андреев видел на ее лице улыбку. Он завидовал отчаянному и бесшабашному Сковороде. За два года совместной жизни Андреев заметил, что последний без труда заводит знакомства с людьми разных возрастов и положений: с мамашами и их детьми, с тетями и их племянницами. Сковорода считал себя особенно неотразимым при встречах с молодыми. вдовами. И, кажется, считал не без оснований. Сколько раз на переформировании или коротком отдыхе лейтенант Андреев отпускал Сковороду в город или поселок, и тот, возвратившись, вел его в дом, где непременно было вино и женщины… Андреев редко оставался до утра в таком обществе. Выпив пару рюмок, он находил пред? лог и уходил.

А на следующий день, слушая упреки товарища, Андреев, смущаясь, нарочито грубо говорил:

— Пошло все это, брат. Идет война…

— Пошел к черту со своей моральной философией, — резко останавливал его Сковорода. — Мне ее и ты, и. командир полка, и замполит — все читают. Война, война… А я что, не воюю. Воюю и не хуже других. Только, по-моему, каждый за свое воюет.

— Неправда, — горячился Андреев. — Мы воюем за Родину.

— Факт, не за господа бога, — парировал Сковорода. — Только для тебя Родина — это заводы, шахты, для Шамаева — его Таджикистан с. высоченным Памиром, для Мамеладзе — дача под Тбилиси, а для меня Родина — милые русские бабы. Не надо мне античных красавиц Греции и Рима, не надо испанок, немок, чешек… Подай мне русскую, нашу. И за нее, добрую, мудрую, работящую, воюет Ванька Сковорода. Не веришь? Вот перейдем границу, ни одной иностранки не трону.

— Да как же ты будешь без женщин? — недоверчиво смеялся Андреев.

— Зачем без женщин? — не обижался Сковорода. — Свою буду возить.

— Циник ты, Иван.

— Брось, лейтенант, — мирно хлопал он Андреева по плечу. — Скажи лучше, что завидуешь…

Да, временами он завидует командиру разведчиков. Особенно сейчас. Он отгоняет от себя эти. мысли, сворачивает своего дончака с дороги, оглядывает ряды батальона. И, дав команду: «Подтянись», снова едет в нескольких шагах позади Сковороды и Гордеевой.

Вечером, когда батальон подошел к двухэтажному дому учебного хозяйства сельскохозяйственного техникума («Я здесь работала», — сказала Гордеева), в небо взметнулись — сигнальные ракеты, и начался штурм городка. Возле элеватора к батальону присоединился партизанский отряд, и Андреев потерял из виду проводницу.

Наступило первое утро освобожденного городка. Андреев обычно доверял старшинам и командирам рот, редко заходил в дома, где размещались его бойцы. Но сегодня он с непонятным терпением ходил из двора в двор, заглядывал в комнаты, интересовался, как устроились люди, и втайне надеялся встретить еще раз девушку с черными глазами, увидеть её живой, невредимой, сказать просто, что желает всего лучшего в ее жизни, а может быть, расскажет правду о том, что волновался, не зная о ее судьбе, и бесконечно счастлив, что видит ее живой. Сегодня с каким-то особым удовольствием разрешил Сковороде «прошвырнуться», как тот выразился, по городу: надеялся — может, он встретит Гордееву.

Обойдя добрую половину улицы, Андреев, разочарованный, вернулся к себе на квартиру. Его ординарец Мамаев с помощью хозяйки приготовил вкусный обед, но лейтенант, умывшись, прилег на кровать. Есть не хотелось. Хотелось одного — видеть ее, говорить с ней. Может быть, хозяйка знает, где живет Гордеева, которая уходила в партизаны. Спросить? Пойти? «Ну, пойдешь, встретишь (он не допускал мысли, что она могла погибнуть), что скажешь: вот, мол, пришел… Глупо. Стоп, а может быть, она в санбате, ранена и ей нужна помощь?»

Андреев вскочил, торопливо натянул ремни и портупею, и в это время в прихожей послышался голос Сковороды:

— Хозяин дома?

— Дома, дома! — закричал Андреев. — Заходи.

— Сегодня в первый раз в жизни завидую тебе, Андрюха, — убитым голосом произнес Сковорода, появляясь в дверях.

— Нашел? — тревожно спросил Андреев.

— Нашел. Она живет на Пушкинской, дом их уцелел. Я ребятам приказал, они ремонтик кое-какой произвели: окна фанерой забили, двери починили, дровишек ей принесли, печку переложили..

— Ну, что она, не ранена? Одна или с кем живет? Что просила? — Андреев засыпал вопросами Сковороду.

— Да отйяжись ты со своими сантиментами, — добродушно-ворчливо ответил лейтенант. — Говорю же, первый раз в жизни завидую тебе. Такая женщина, такая женщина!

— Почему женщина? — насторожился Андреев. — Ты что-нибудь уже разведал?

В зеленых глазах Сковороды сверкнули злые огоньки.

— Дать бы тебе по морде за эти слова. Как ты о ней — такое можешь думать?

Он отстранил Андреева, упал на кровать в полушубке, валенках и, закрыв глаза рукавом, медленно заговорил:

— Когда ребята закончили ремонт и удалились, она подошла ко мне и хотела пожать руку, а я взял ее за плечо. Знаешь, как я обычно их беру. При этом бывало всякое: одна засмеется, другая покорно прильнет. ко мне, третья бросит в лицо «хам» или «нахал», а случалось, и ляпнет по морде… А Валя только глянула в меня, понимаешь, не на меня — в меня, в мою душу… И я опустил руки.

Она села на диван и спросила:

— Ваня, ты можешь сделать еще одно доброе дело для меня?

— Могу, — ответил я.

— Передай, говорит, лейтенанту Андрееву, это тебе, значит, святоша, если у него будет желание, заходите с ребятами ко мне в гости. Отметим нашу победу!

— Когда? — обрадованно воскликнул Андреев, бросаясь к вешалке.

— Для всех сбор в восемнадцать ноль-ноль, а тебе, наверное, в любое время. Без доклада. — Он вскочил. — Одевайся, чего топчешься.

И вот кончаются последние часы его жизни в этом городке, в згой комнате. Время неумолимо отсчитывает минуты. Неужели его счастью суждено быть таким коротким? А нельзя ли сделать так, чтобы они с Валей теперь не расставались никогда? Пойдет ли она с ним, захочет ли разделить все тяготы тревожных, неуютных военных дорог?

Подолгу не мигая, глядел он на пустынный заснеженный двор, на черные, словно выкрашенные деревья, на громоздкие ворота, раскачиваемые ветром, глядел на тихие спокойно спавшие улицы освобожденного городка.

«Надо ли спрашивать ее, — раздумывал Андреев, — надо ли отрывать от этой тишины, от родных мест, где она выросла, училась, работала?.. Взять ее с собой и не знать ни одного дня, ни одного часа покоя — тревожиться за Валину судьбу. Нет, пусть она остается здесь, а он, если доживет, приедет в отпуск, и они поженятся. — Об этом он скажет ей».

* * *

Утром они расстались. Валя плакала и уже на правах старшей в доме заботливо пихала в его карманы теплые, пахнущие коровьим маслом лепешки. Уже в калитке она спросила:

— Как договорились, получишь отпуск и ко мне?

— Если не убьют, только к тебе.

Площадь постепенно оживала… У ворот штаба полка расположился оркестр капельмейстера. Глущенко. Проходя мимо него, Андреев посоветовал:

— Глущенко, что-нибудь такое, чтоб душу жгло. Без шума, но оглушительное.

— Ту мы бережем, товарищ лейтенант. Новый, может, слышали, «Офицерский вальс»..

— Какая-нибудь пустышка, — вскользь заметил Андреев. — Теперь всякой дряни под песенной маркой сколько угодно.

— Ну, — обиделся Глущенко, — эта песенка подлинная, товарищ лейтенант. Я вам куплетик из нее исполню.

Он наклонился вперед и, поблескивая глазами (заранее торжествовал победу), запел:

В артистическом порыве капельмейстер решил продолжать пение, но Андреев, не слушая его, уже бежал к штабу. У него блеснула мысль: вот подарок, — покидая их маленький город, он пройдет мимо ее ворот. Не один, а с батальоном. Пусть увидит Валя, какие у него люди, пусть она пожелает им всего хорошего в пути. Но перед домом штаба он остановился и высмеял сам себя: «Ну, пижон, ну, мальчишка».

Андреев направился в противоположный конец площади, где строился его батальон. С каким-то тупым остервенением он давил сапогами большие, как театральная вата, хлопья снега, ложащиеся на сырой булыжник мостовой.

— Берегись, — прокричал кто-то за спиной, и, едва он успел отскочить в сторону, как снежная, смешанная с колючим песком пыль ударила ему в лицо. Офицер связи гнал взмыленную лошадь к полковому складу. Лошадь вывела лейтенанта из раздумий. Он остановился и только. сейчас внимательно разглядел происходящее вокруг. Около порожней трехтонки, неистово ругаясь и надрываясь до хрипоты, спорили скорее по укоренившейся привычке, чем по необходимости, интенданты полка. Шофер, худощавый, рябоватый парень, одетый в новую, но уже изрядно промасленную спецовку, равнодушно глядел на споривших, не спеша раскуривая папиросу. Отделение за отделением во главе со старшинами проходили мимо, груженные пайками «НЗ».

Привязанные к водосточным трубам и остаткам заборчиков лошади нетерпеливо долбили копытами мерзлую землю и, не прекращая, жевали серое, сухое, но все равно, ароматное сено. Ожидая своих офицеров, молодцеватые ординарцы после каждой затяжки небрежно сплевывали и перекидывались чаще всего пустыми фразами.

Во дворе против склада расположились ротные кухни. Оттуда ветер навевал запахи бесхитростных солдатских завтраков.

После торжественного смотра приехавший из штаба дивизии полковник зачитал. приказ по полку, в котором среди удостоенных награды за выполнение прошедшей операции числилась и фамилия лейтенанта Андреева.

— Что же вы не рады, товарищ лейтенант? — с человеческой завистью и одновременно с гордостью за своего командира спросил ординарец, когда они ехали со смотра на квартиру.

— Почему не рад. Конечно, рад, — улыбался Андреев, — но если бы ты знал, чего я хочу, то такими глупыми вопросами меня не награждал.

— А чего же вы хотите? — заинтересовался ординарец.

Офицер посмотрел на него и ничего не ответил. Разве мог сказать он Мамаеву о том, что сегодня ему впервые за два военных года не хочется уходить из городка, хочется остаться здесь на лишний день, даже полдня, ну хоть на час. Нет, об этом никто не должен знать. даже Сковорода, который понял бы Андреева и не осудил его.

Перед выходом к лейтенанту подъехал лихой разведчик.

— А Валя не едет с нами? — удивленно спросил он. прикуривая от трофейной зажигалки Андреева.

— Нет. Я приеду в отпуск, и мы поженимся.

— Разве это нельзя оформить сейчас? — не понял Сковорода. — Взял бы и зачислил ее в медсанбат, у меня там начальник. — свой человек. Он мою Люську запросто принял, и ни один комар носа не подточит. Учись, лейтенант, пока я живой.

Андреев усмехнулся.

— Нет, Ваня. Я вовсе не хочу такой любви.

— Пожалеешь, Андрюха, да поздно будет. — И, отъезжая от комбата, попросил: — Если передумаешь, шепни.

Полк уходил из городка… Звенела на морозе начищенная до золотого блеска медь духового оркестра. Новая музыка, свободная, легкая и в то же время невольно переносившая идущих куда-то в ночь, в разбитый городок, в залу, откуда доносятся звуки сохранившегося старого, немного фальшивящего рояля, к дому, где, скрипя на проржавевших петлях, раскачивается одна половина массивных дубовых ворот, заставляла улыбаться и ласково глядеть на слепящий глаза снег.

Валя стояла среди провожающих. Здесь были знакомые: некоторые по месту довоенной работы, некоторые по совместной жизни в партизанском отряде. Она видела, как Андреев, разговаривая с полным майором, беспокойными глазами искал ее среди стоящих на обочине. Она поднялась на носки и протянула вверх руку. Андреев увидел ее, и его смуглое лицо просветлело. Он поравнялся с Валей, остановил коня и сказал:

— Я буду писать тебе каждый день… Жди меня. — И, наклонясь еще сильнее, сказал тихо, чтобы слышала одна она: — Милая.

В это время мимо проезжал молодой офицер и шутливо бросил на ходу:

— Очередная любовь, Андрюша?

Андреев не обратил внимания на балагура, но глаза Вали вдруг стали испуганными. «Очередная любовь. Я — очередная? А он говорил… Но ведь те, кто воюет с ним, лучше меня знает его. Андреев смеется. Чему? Радуется, что уезжает. Мне так грустно, а ему весело». Она отвернулась.

— Валя? — огорчился Андреев, заметив перемену в ее лице.

— Прощайте, Андрюша, — спрятала она глаза, наполненные слезами. — Спешите, ваш батальон ушел.

— Валя? — еще раз обратился он к ней, но она, опустив низко голову, выбиралась из толпы.

— Товарищ лейтенант, — осадил во$ле него лошадь ординарец. — Вас командир полка требует.

Андреев в последний РОЗ взглянул НО Валю и, пришпорив коня, поскакал в голову колонны.

* * *

На следующее утро Валя укладывала в портфель чудом уцелевшие конспекты лекций, учебники Прянишникова, Вильямса. Она верила, что в ближайшее время в техникуме начнутся занятия, прерванные нашествием. Надо было начинать работать. И она решило во что бы то ни стало добраться до учхоза, но подумала и поняла, что будет лучше, если она сходит в районо или в райисполком, на худой конец. Там скажут, когда и куда следует явиться, чтобы начать мирную жизнь, о которой она столько мечтала.

Она подошла к зеркалу. Оттуда на нее глянуло плоское желтоватое лицо с нахмуренными бровями.

— Разве я поступила дурно? — спросила настоящая Валя у той, в зеркале, и, не. дождавшись ответа, продолжала: — Ведь я, любила его. И даже сейчас, когда мне стало известно, что я очередная любовь Андреева, я все равно люблю его: большого, сильного, красивого. Я даже верю, что он напишет, объяснит…

Мысли о вчерашнем лейтенанте прервал тяжелый стук в дверь. Валя быстро вскочила и, на ходу поправляя нерасчесанные после постели, длинные волосы, побежала открывать.

— Здесь Гордеева живет? — спросил, равнодушно подросток..

— Да. А что?

— Повестка ей. Наверное, это вам, — поправился подросток, глядя на протянутую руку женщины. — Из военкомата.

Валя расписалась на корешке. Закрыла дверь, прочла текст повестки.

— К девяти, — испуганно прошептала она, увидав, что стрелки ходиков показывают половину десятого.

В жарко натопленной комнате Валю принял капитан. Он вежливо осведомился о ее здоровье и только после этого спросил, кем она была в партизанском отряде.

— Минером, — ответила Гордеева, еще не зная, зачем ее пригласили сюда.

— О! — воскликнул капитан. — Минер. Такая золотая специальность, — он умиленно взглянул на Валю, — у такой, так сказать, красивой девушки. Нам вот так нужны минеры. — Военком провел ладонью по красной, толстой шее. — Масса мин вокруг, а минеров мало, так сказать, в обрез. Так как? Поможете нашим осоавиахимовцам?

— Извините, товарищ капитан, я должна объяснить. Я преподаватель техникума, — возразила Валя. — Нужно продолжить учебный год.

— Ерунда товарищ — как вас? — Гордеева, сущая ерунда. Вы туда не попадете — все заминировано. Сначала нужно Очистить территорию учхоза, а потом уж начинать занятия. Организуйте однодневные курсы со своими людьми.

На том участке, где работало отделение Гордеевой, разминирование шло успешно. Остались самые безопасные места — совхозный элеватор и усадьба дорстроя.

Выдался на редкость солнечный, со слабым морозом день. В обеденный перерыв Валя, усталая, похудевшая, с неожиданно посеревшими глазами, не спеша спускалась к неглубокой балке, на дне которой под тонким матовым льдом бежала маленькая, летом пересыхающая речушка. Ею овладело страстное желание остаться одной, сесть на недавно спиленное дерево, устремить взор в одну точку и думать… О чем именно, она не знала. Да это было и не так важно. «Лишь бы одной и думать. Стряхнув с помертвелой старческой коры молодой, еще не пожелтевший снег, Валя устало опустилась и увидала, как над ней, казалось, задевая крутой склон балки, бегут легкие, пушистые, прозрачные облака.

И вдруг она поймала себя на мысли о том, что думает об одном и том же: «А что сегодня делает Рн?»

Вот уже около недели Валя задает себе этот неразрешимый вопрос. Она твердо была уверена в том, что в один из обыкновенных вечеров, когда она придет домой, в постовом ящике окажется маленький бумажный треугольник. Но вечера проходили, а письма не было.

Подойдя к усадьбе дорстроя, она невольно обратила внимание на маленький бугорок с врытым столбиком — могилу воина, а может быть, мирного жителя, погибшего во время боев или оккупации. Половина столбика была заснежена, и Валя, с трудом отодрав толстую корку снеговой наросли, присела на корточки, чтобы прочитать, кто же здесь похоронен. Фамилия была незнакомая, но почему-то сейчас очень близкая и родная для нее. Это, наверное, потому, что на другом конце города, возле скорченной железной ограды небольшой часовенки, есть еще один такой же бугорок, с таким же столбиком, там лежит ее мать; и еще, наверное, потому, что она тоже начинает с некоторых пор верить в смерть Николая.

Валя даже не заметила, как солнце, перевалившись за невысокие пологие возвышенности, окрасило снег и все пространство над головой в ярко-красный цвет. Торопливо наступали холодные сумерки. На небе, как светлячки в августовском поле, замерцали крошечные звезды. С востока подул пронизывающий ветер. Ей вдруг захотелось побывать на своем участке поля, где совсем недавно она, сначала студентка, а затем преподаватель, с веселой гурьбой здоровых, немного насмешливых девушек и парней собирала и ела сладкую, желтящую губы морковку.

Может, она не заметила, а может, на самом деле кто-то украдкой поставил совсем недавно крест со свастикой и стальной каской на верхушке. Валю возмутило такое соседство. Оглядываясь, она хотела найти ответ на вопрос: кто посмел поставить чужеземный крест? Но поблизости никого не было. Задыхаясь от гнева, она сорвала каску и швырнула ее в сторону.

Красные, слепящие огни брызнули из-под земли, и только потом до ее сознания долетел глухой взрыв мины…

Сколько она лежала в снегу, час, два?..

* * *

Андреев уже четвертый раз вставал с кровати, осторожно ступая босыми ногами по полу и засветив зеленоватый огонек карбидного фонаря, принимался за начатое письмо. Что произошло в жизни Гордеевой после его отъезда, Андреев не знал, но ему почему-то казалось все эти дни и ночи, что Валя из-за его нерешительности стала несчастной. И как ни пытался себя в этом разуверить молодой офицер, сердце по-прежнему мучила щемящая боль.

«Нет, — думал Андрей, уверенно беря ручку и наклоняясь над чистым листком бумаги, — надо просто объяснить ей все происшедшее в тот неудачный день. Она поймет…»

Прямо в окно глянуло ошинованное серебром колесо луны. Ему показалось, что луна как-то криво усмехается и, немного покачиваясь, дразнит. Он быстро встал и задернул ситцевую штору.

«Дурак, — ругал себя Андреев, — не послушался тогда Сковороду. Была бы со мной, выяснила, что слова проезжавшего лейтенанта — юмор, окопный юмор и не больше».

Снова склонился над бумагой. Пусть знает, что она для него одна, единственная. А молчал неделю потому, что часть все время была в бою, гнала фашистов с родной земли. Ведь чем раньше наступит победа, тем быстрее они встретятся.

Ручка легко побежала по бумаге.

…Бесконечно долгими казались короткие зимние дни. Думалось ночами разное. То письмо по небрежности курьеров упало в снег и теперь его растоптали так, что он сам не узнает своего почерка, то военная цензура зачеркнула все, что писалось от сердца, и ненужная бездушная бумага заставит Валю недоумевать и злиться, или, чего меньше всего ждал лейтенант, оно вернулось и лежит в соседнем блиндаже полевой почты. Чем дальше уходил день отправки письма, тем чаще заходил на почту Андреев.

Его батальон только что занял небольшой разъезд, соединяющий узловую станцию с районным центром. Усталые после боя, бойцы располагались на ночлег в помещении полустанка и блиндажах, вырытых немцами вдоль полотна железной дороги.

В маленьком почти не разрушенном домике начальника разъезда Мамаев кипятил чай и подогревал на чугунке банку мясных консервов..

Андреев сидел тут же на корточках. Он поспешно поворачивал голову на каждый шорох за дверью. И когда шаги или скрип санных полозьев удалялись, шептал: «Опять нет».

Уже к рассвету в дверь осторожно постучали. Ординарец вскочил с разостланной шинели, но Андреев, который не ложился (на столике горел фонарь, а на горбушке хлеба лежала раскрытая книга), жестом руки остановил его, сам открыл дверь и впустил позднего путника.

— Только что привез, товарищ лейтенант, — оправдывался связной. — Помню наказ. Не хотел беспокоить, да заметил свет. Что ж сердце до утра томить, думаю, рано или поздно, а узнает. Вот возьмите.

На постаревшем взлохмаченном по углам конверте стоял почтовый жирный штамп «Возвращается за выбытием адресата» и подпись, неразборчивая и потому злящая, будто подписавший не захотел узнать и сообщить, куда выбыл адресат.

Письмо сжег, а конверт спрятал в планшетку. Потом погасил свет и вышел.

Вдоль насыпи со стремительной быстротой катился будто выпрыгнувший из старинной русской сказки большой снежный колобок-белобок. Колючий ветер, прерывая плотную кисею снегопада, одичавшей дворняжкой кидался на грудь и в лицо. Иногда со свистом подлетал к ушам, и тогда Андреев ясно слышал: «Поезжай… Она-а-а…»

* * *

— Говорите спасибо бойцам, а не мне, — сказал молодой хирург, помогая Вале влезть в машину. — Главное, соблюдайте режим, и тогда, я уверен, через два-три месяца забудете о костылях.

— В первую очередь вам спасибо, — Гордеева прижала к груди сухие, пожелтевшие руки. — . Если бы не вы, обитать мне на крестовых хуторах. Я вас на всю жизнь запомню. До свидания.

Она взглянула на небо. Глаза невольно прижмурились. Апрельский солнечный день был в разгаре. Валя, осторожно укутывая больную ногу стеганым одеялом, улыбнулась.

— Доктор, я сейчас на церковь глянула, и меня осенила мысль. Вы только не сердитесь. В бога я не верю, но обещаю: если доведется бывать мне в церкви — свечу вам поставлю. Во-от такую. А когда попадете в наш город, обязательно заглядывайте на Пушкина, два.

Подходили выписавшиеся. Шофер нетерпеливо высовывался из кабины. Провожавшие крепко жали — товарищам руки, неуклюже обнимались, целовались, обещали писать чуть ли не ежедневно, разбиться в лепешку, но встретиться, поговорить, выпить за все.

Наконец. все уселись, и водитель, предупредив пассажиров, как надо вести себя в дороге, просигналил. Мощный «студебеккер» почти бесшумно покатился по асфальту.

Валя закрыла глаза. Разговаривали соседи, в ноздри проникал едкий дым махорки, шипела резина скатов, где-то за — углом бойко заливался трамвайный звонок.

* * *

…Паровоз заметно прибавлял скорость. Андреев, глядя в окно, старался отыскать хотя бы один знакомый ориентир на этой местности.

— Ничего не узнаю. Представляете? — обратился он к — молчаливому спутнику, лежавшему с книгой в руках. — Осенью бывал в этих местах, и вот, представляете: ничего не могу узнать. Помню, домов не было, разъезды разрушены. Сейчас как-то все преобразилось. Чувствуется труд тыловиков.

Пассажир неохотно повернул голову к окну.

— Да нет, ничего не нахожу нового. Около года не был здесь. Все как прежде. — Он отложил книгу и, немного подумав, добавил — Между прочим, старший лейтенант, это хороший признак, что в моих краях (я ведь здешний) мало что изменилось.

— Почему? — полюбопытствовал Андреев.

— Как почему? Вот тебе раз. Это даже приятно. Может, и она, моя славная супруга, осталась прежней.

— Вы к жене? Извините за неуместный вопрос.

— Ничего, ничего, — успокоил его пассажир. — Это самый уместный вопрос в данной обстановке. О чем говорить двум женатым мужчинам, едущим в отпуск…

— Я не женат, — заметил Андреев, стараясь не обидеть неожиданно разговорившегося товарища по купе.

— Ничего, ничего. Вы еще женитесь. — И он засмеялся.

Вечером они пили чай, и каждый, доставая из чемодана яства, старался блеснуть своими перед другим.

— Даже в один город. Ну, это меня просто подымает, — не умолкал пассажир. — Милости прошу ко мне тогда в гости. Вы надолго, товарищ старший лейтенант?

— Давайте просто, товарищ младший лейтенант, — предложил Андреев, — по-товарищески. Меня зовут Андреем.

— Очень приятно. Николай.

Уже засыпая, он еще раз напомнил:

— Андрюша, не забудь в гости. Только вот на последнее письмо она мне не ответила, ну, это дело л; егко поправимое. Обиделась. За одну мелочь. Я в последний раз так быстро уехал, что и не простился с ней…

Андреев долго лежал с открытыми глазами. Под коричневым дерматиновым потолком тускло мерцал огонек ночной лампочки. Жалкие, желтоязычные полоски света едва-едва достигали его лица и растворялись в белках широких карих глаз. Внизу однотонно, надрывисто бесконечно кричали колеса: «Напрасно, напрасно…» Неожиданно этот звук сменялся противоположным: «Нет, нет…» И так долгодолго спорили одни и те же колеса, то затихая, то снова звеня, пробуждая дремлющего Андреева.

Утром их поезд прибыл вг город. От восстанавливаемого вокзала они шли вместе. Вот и та площадь. Андреев узнал большой дом с парадным и остановился… Нет, — идти дальше вместе он решительно не хотел. Но как, как обмануть, как незаметно и безобидно покинуть счастливого спутника, друга по купе и, может быть, случайного врага по жизни. Его мучила одна и та же мысль: он или нет? Спросить или не надо? «Спроси». — «Нет, не надо».

— Ну, о чем ты задумался? — ласково улыбнулся Николай. — Я скоро дома… Вон моя, вторая отсюда, улица Пушкина…

— Пушкина, — рассеянно повторил Андреев и торопливо протянул руку товарищу. — Счастливо, а я в другую сторону. Прощайте.

В привокзальном скверике было еще безлюдно. Новые, недавно сделанные скамеечки поблескивали гладко оструганными досками. Маленькие тощие листья тоскливо, раздражая слух, шелестели. Хотелось срывать и срывать их до тех пор, пока сквер не останется таким же пустым, одиноким, как он сам, приехавший в почти незнакомый город офицер Андреев.

Высоко-высоко в небе, выстроенные кильватерными колоннами, куда-то спешили перистые облака, а выше, догоняя облака, безжалостно пронзали их солнечные лучи. И это тоже раздражало, злило Андреева.

«Не забудь в гости», — вспомнил он добрые голубые глаза Николая и, вздрогнув, отвернул лицо, как будто кто-то мог его узнать, наскучить беседой.

До следующего поезда оставалось около суток. Андреев направился к гостинице. Возле дверей приземистого купеческого краснокирпичного дома его кто-то с силой дернул за руку. Андреев повернулся и побледнел. Из-под козырька фуражки потекли струйки холодного пота, обжигая воспаленное лицо.

— За что ты меня обидел? — Немного красный от вина Николай казался еще добрее Его голубые глаза, как хорошее зеркало, отражали незаслуженное оскорбление души.

Рядом с ним, не стесняясь никого, крепко обхватив руку офицера, стояла счастливая, улыбающаяся белокурая женщина.

Андреев, не веря своим глазам, шагнул навстречу жене Николая и, стремительно бросив чемодан и шинель, обхватил короткую шею товарища.

— Коля, Колька, прости…

Из-под густых ресниц медленно выкатывались тяжелые слезинки.

— Николай, — шептал Андреев, все крепче и крепче сжимая его шею. — Коля, если бы ты знал…

— А если бы ты знал, Андрей, как ты меня обидел. Вот это тот самый Андрюша, о котором я тебе говорил, — повернулся он к женщине. — Да вы познакомьтесь. Это моя супруга.

— Катя.

«Никогда не бывает человек так наивен и беспомощен, как в тот миг, когда он искренне раскаивается в своих ошибках», — думала жена Николая, глядя на глуповатого от непонятного счастья нового друга мужа.

Андреев не бежал, он летел, не ощущая под собой весенней напоенной вдоволь талыми водами земли, летел, не обращая внимания на удивленные лица прохожих, летел, не замечая, как преображается весной небольшой позеленевший городок. Вот калитка.

Постучать? Нарушить покой? Андреев поднял сжатую в кулак руку. Сейчас раздастся первый стук. Что он принесет? Может быть, новые сомнения, терзания? Рука медленно опустилась. А вдруг вернулся Николай?.. А вдруг Валя выехала и ему откроет совсем незнакомое заспанное, сердитое лицо?.. Но все-таки он стучит. Тишина. Он стучит чуть громче и настойчивее. Прислушивается, затаив дыхание. Показалось, будто скрипнула в глубине дверь, и снова наступила тишина. Нет, кто-то идет. Андреев ясно слышит человеческое сонное бормотание. Кто-то тяжело ступает по скрипучему полу. Звякает запор, и с легким, знакомым ему писком открывается — дверь. Да, Андреев не ошибся. Вали нет, вместо нее живет какой-то инвалид на костылях.

Сначала показался край нового костыля, а потом к оторопевшему, готовому извиниться. Андрееву приблизилось знакомое-знакомое до боли лицо. Столетьем тянулась пауза. Где и когда он видел этого человека? Откуда у него такие темные, как ламповая копоть, глаза?

— Валя!

Валя дико рванулась вперед, но потом что-то вспомнила и отпрянула, костыль неуверенно покачался и упал, оглашая квартиру грохотом. Андреев протянул руки, и Гордеева оперлась на них.

— …Я вам верю, Андреев, — говорила Валя, глядя, как в открытом окне одна за другой вспыхивают на чистом. небе звезды. — Но вы меня простите, я теперь немного не такая стала, во мне появилось недоверие к людям. Нет, конечно, не ко всем, но к некоторым. Мне кажется, что у нас есть еще низкие, себялюбивые людишки. Они вместе со всеми идут в учреждения, на фабрику, на завод, они, как и все, отрабатывают установленные законом часы, иногда выступают на собраниях, ругают бюрократов, зазнаек, а сами, между тем, порой не замечая этого, бывают и бюрократами и зазнайками и, больше того, ворами и просто подлецами. Им, например, ничего не стоит обидеть жену фронтовика, выписать неправильно наряд, «урвать», как у нас говорят, копейку с государства. Я сейчас Горького читаю. «Фома Гордеев». Слышали? Там Маякин, купец, говорит: подходя к человеку, держи в одной руке мед, а в другой нож.

Андреев заметил, как все чаще поднимается ее грудь, как глаза тупее и тупее вглядываются в сумерки.

— А я, Андреев, как вы помните, подошла к вам, держа в обеих руках мед.

Ей было трудно говорить. Она отстранила костыль и села на подоконник. Андреев молчал. Да он, собственно говоря, и не знал, что еще можно сказать ей, чем доказать всю нелепость происшедшего.

— Вы, Андреев, выпили мед, и вот…

— Нет! — крикнул он. Ему показалось, что он не в комнате и не его, андреевская, судьба вершится сейчас, а здесь поле брани, от его решающего слова зависит судьба вверенных ему полтысячи человек. — Это не я, понимаете, Валя, не я наградил вас костылями. — Он подбежал к ней и, еще не зная будущего, опустил, — ся на колени. Андреев целовал тонкий батист платья, теплые ноги, прижимался горячим лицом к немым деревяшкам костыля, слепо ловил повисшие плетью Валины руки и целовал их. Целовал бесконечно долго, словно они были источником жизни.

Несколько раз он поднимал огорченное лицо. Ему хотелось только встретить ее глаза. Большие, когда-то манящие, обещающие. Пусть они теперь не такие. Ему этого не надо. Андреев хотел видеть только их блеск. Но Валя, откинув голову, казалась безжизненной мумией.

— Простите, Валя. Я ничего не хочу от вас. Только одного слова, — шептал Андреев, глотая комок в горле. Он снова уткнулся лицом в батист. — Мне все время казалось, что я принес вам несчастье. Я писал вам, но письмо возвратилось… Простите меня за то, что я остановился на полпути, не разыскал вас там, в госпитале… Но все эти месяцы я любил только вас, только вас.

Может, час или больше сидел Андреев, не думая ни о чем, ожидая одного слова. Наконец он ощутил прикосновение ее руки. Она нежно гладила его рассыпавшиеся волосы. Ему хотелось схватить эту руку и снова целовать, но он побоялся испугать ее и не дождаться ответа.

— Андреев, — она нагнулась, и ее голос звучал около самого уха. — Андреев, я верю вам. Вы не виновны в морм несчастье. Мне только больно, что все произошло так…

Валя как будто сбросила с себя непосильный груз. Теперь ей стало легко. Она отстранила его голову и, взяв костыль, направилась к двери.

— Вот так, я сказала вам все.

Она включила свет, положила на диван одеяло, потом подумала немного и принесла пуховую подушку.

— Ложитесь здесь, — негромко сказала Валя, и голос ее показался Андрееву бесконечно добрым, таким, как будто между ними ничего не произошло, а если и произошло, то только очень хорошее.

И Андреев понял — Валя простила. Но этого теперь показалось мало. Ему нужно было большего — Валиной любви. Любви, которая сберегала его на фронте, в бескрайних заснеженных полях, любви, ради которой он приехал. А она была. Валина любовь была. По крайней мере, полгода назад. Тогда она предстала перед ним доброй, доверчивой, ласковой. Так почему же та самая любовь сейчас прячется, не верит Андрееву. Почему женщина, хранящая ее, из-за снисходительности к постороннему человеку, а не ради встречи, оставляет его ночевать у себя? Почему?

Потому, что Валя потеряла веру в него, Андреева, любимого человека.

— Вы, Андреев, потушите свет, а то всякая мошкара налетит, — тоном хозяйки сказала Валя, скрываясь за ширмой.

Андреев исполнил распоряжение и, не раздеваясь, лег. Закрыв глаза, он почувствовал, что куда-то проваливается.

— Андреев, вы не спите? — спросила она.

— Нет, а что? — приподнялся на локте Андреев.

— Я хотела поделиться с вами новостью. У меня с Колей началась переписка, а вчера получила телеграмму — скоро, может быть, даже завтра будет дома. Оказывается, вы были правы. Николай воюет в армии. Мне почему-то все время кажется, что вы чуть ли не рядом воюете. Он сейчас начальник боепитания батареи. Орден получил. Может быть, вы слышали фамилию? Тупикин. Андреев? — позвала озабоченно Валя. — Почему вы молчите? Вы же не спите… Вы помните наш разговор о нем в ту ночь?..

Андреев молча встал и пошел к вешалке…

На улице было прохладно. Весенний воздух свежей струей спешил влиться — в легкие каждого, кто хотел жить. Бессчетное множество блестящих звезд осыпало черное, как плодородный чернозем, небо.

Андреев шел к Николаю. Дума в голове была одна. Уехать, уехать сегодня же.

Раньше, обычно после второй рюмки водки, у него начиналось головокружение, а теперь он пил четвертую, и голова оставалась по-прежнему светлой, глаза глядели строго и трезво, он не улыбался каждому пустяку.

Когда в комнате смешался солнечный, пока еще бледный, свет с электрическим, Андреев попрощался с Николаем и, взяв на этот раз неимоверно тяжелый чемодан, пошел на станцию.

* * *

…Тупикин выбрасывал из чемодана все новые и новые платья и. туфли. Шелка, крепы, легко шурша, растекались, словно вода, по недавно вымытому полу. Туфли громко стучали о доски.

Валя, опираясь на костыль, безучастными глазами глядела на голубые, розовые, ярко-зеленые куски материи и красные жилистые руки мужа. Когда чемодан оказался пустым, Николай вскочил и, сжав кулаки, подбежал к жене.

— Одевай все. Будь еще привлекательнее. Нравься офицерам. Молчишь.

Его немолодое, но еще свежее лицо, налитое кровью, покрывали белые пятна. Глаза озверело глядели на костыль.

— Обрадовалась, что муж погиб, — кричал Николай. — Дура! Я не погиб, я живой. Ты видишь, живой и невредимый, а ты, — он презрительно сощурил глаза, — а ты калека и проститутка… Мне рассказали, как ты вела себя здесь. Днем один, вечером другой…

Вале показалось, что ее кто-то бьет по лицу. Она отшатнулась.

— Не смей! — крикнула Валя, защищая лицо рукой. — Ты не имеешь никакого права меня оскорблять. Хам. Уйди отсюда. Уйди сейчас же. Я тебя ненавижу. Теперь я тебя до конца поняла. Ты любил не меня, а вот эти тряпки. Ты и меня избрал только потому, что я в тот вечер охраняла банковские деньги. Я до сих пор никому ничего не говорила о том, что ты бежал, захватив с собой семь тысяч казенных денег. В отряде думают, что эту сумму мы потеряли, когда уходили от карателей. Но я-то знаю…

— Врешь, врешь! — зарычал Тупикин, приближаясь к ней.

— Я позову сейчас соседей.

— Соседей?! — вскипел Николай. — Тебе понадобились соседи, а когда ты тут принимала офицеров, соседи были ни при чем. Нет, — злорадствовал Тупикин, засовывая руки в карманы галифе, — так просто я не покину этот дом. Я по крайней мере буду доволен теперь тем, что набью тебе морду.

Валя отступила к столу и, схватив тяжелую бронзовую чернильницу, тихо сказала:

— Уйди. Честью прошу, уйди.

Николай попятился, но тут же, овладев собой, уже более спокойно произнес:

— Ну, хорошо, я, конечно, уйду. Было. бы бессмысленно после всего оставаться здесь, но давай поговорим на прощанье.

— Мне не о чем говорить с тобой.

Но Николай, не обращая на нее внимания, сел на порожний чемодан.

— Мне больно, Валя, — сказал он тихо. — Я ведь тебя любил. Я там на фронте жил только для тебя. А ты… Ты не смогла оценить меня. — Николай нагнул лысеющую голову и, немного помолчав, так же тихо продолжал: — Все это, что я привез… Ты не знаешь, как оно мне досталось. Дорого, очень дорого. Порой я рисковал отдать богу душу, но все-таки брал, не брал, а честнее — воровал. Для кого? Для тебя. А ты… Ну, что ты? Женщина, которая потеряла все на свете.

— А именно? — спросила Валя, ставя чернильницу на место.

— Мужа, совесть и честь…

— Честь, — усмехнулась Валя, — не понимаю, как может говорить о чести человек, который не имеет представления о ней. Мне это напоминает Пушкина. Может, помнишь, художник и сапожник?

— Нет, не помню. И ты, пожалуйста, сейчас не говори всяких глупостей, не раздражай меня. — Николай встал. — Очень жаль, что меня не свела судьба с этим молодчиком. Уж кому-кому, а ему, наверное бы, досталось. — Он остановился против Вали: — А ты по-прежнему хороша, костыли тебя немного портят. — Тупикин опустился на кучу привезенного шелка. — Ах, Валька, Валька, какая же ты дура… Деньги, тряпки — все это для тебя, ради тебя.

Гордеева увидела, как его большие рыжие ресницы часто захлопали и губы начали вытягиваться. Тупикин рукавом смахнул слезу.

Вдруг он вскочил и, подбежав к Вале, сильно обнял ее.

— Валя, Валенька. — Горячие губы обожгли ее лицо. — Валентина, милая, зачем, зачем все это? — шептал Тупикин. — Лучше бы написала сразу, легче, ей-богу, легче. Куда ты теперь годна с этими палками?

Валя одной рукой слабо обнимала шею мужа.

— Коля, ты не расстраивайся за меня. Я проживу. А что у нас с тобой так получилось — значит, судьба…

— Судьба? — откинул устало голову Тупикин. — Судьба, говоришь? Нет, врешь. Почему другие годами ждут?

— Потому что верят и любят, — равнодушно ответила Валя.

—. А ты, выходит, не верила. Думала — подох. А я назло тебе жив. И буду жить. Но не с тобой. Я найду себе достойную пару, а ты, ты меня извини, оставайся здесь и живи, как тебе хочется.

Он аккуратно сложил все вещи в чемодан и, одевшись, подошел к столу.

— Фото свое возьму. Не хочу, чтобы ты глядела на мою физиономию.

— Конечно, возьми, — согласилась Валя. — Она мне не нужна.

* * *

— Скоро вы нагостились, Андреев, — встретил сошедшего с попутной машины офицера начальник штаба Абакумов.

— Здравствуйте, товарищ подполковник, — сказал Андреев, приятно удивленный второй звездочкой на погонах Абакумова, и, чтобы не дожидаться вопросов, быстро заговорил: — Да скоро. Нет охоты отдыхать, когда такие дела затеваются.

— Какие дела? — спросил Абакумов.

— Наступать скоро будем.

— Это одно, — согласился подполковник, — Орденом вас наградили… Как, довольны?

— Так точно, доволен.

Они ушли к штабу полка.

— Андреев, а как у вас с той девушкой? — спросил Абакумов, останавливаясь перед дверью.

• — Плохо, — честно признался Андреев. — Она меня выгнала.

— Может, после войны все-таки сойдетесь, — сочувственно произнес подполковник. И, помолчав, добавил: — А у нас несчастье. Вчера похоронили Сковороду…

— Ваню? Как же…

— Ходили на операцию и его принесли.

Они вошли к командиру полка.

— Разрешите доложить, товарищ полковник?

— Доложите, — разрешил, обрадованный возвращением молодого офицера, командир полка.

— Старший лейтенант Андреев — прибыл из отпуска.

— Очень рад. Садитесь, Андреев.

Немного помолчали. Оглядели друг друга, улыбнулись одновременно.

— Вот, Федор Николаевич, а мы думали, кого послать. На ловца и зверь бежит. Верно?

— Безусловно, — согласился начальник штаба.

— Сегодня, Андреев, вами я больше чем доволен. Вы прибыли очень кстати. Я всегда верил в вас. Но это дело добровольное. — Лицо полковника вдруг утратило признаки веселости. Небольшие с проседью усы слегка зашевелились, дуги бровей сомкнулись, глаза глядели в настороженное лицо старшего лейтенанта.

Абакумов кивнул полковнику, и тот торопливо открыл сейф.

— Орден ваш… Чуть не забыл… — Он встал и, протянув Андрееву коробочку, тише обычного сказал. — От души поздравляю…

Абакумов, привинтив новую награду на китель, погладил рукой плечо Андреева.

Растроганный офицер сначала ни с того ни с сего начал кланяться и говорить «спасибо», но скоро, овладев собой, отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Да, — после недолгой паузы раздумчиво произнес полковник, — мне, Андреев, трудно расставаться с вами, но я еще раз повторяю, что операция, которую я вам сейчас предложу, — дело добровольное. Скажите, Андреев, вы готовы. выполнить любой приказ командования?

Андреев не ответил. Ему было совершенно ясно, что задание, которое предстоит выполнить, трудное и очевидно (при одной мысли вздрогнул) требующее огромной цены, иноче полковник не говорил бы в таком тоне.

— Может быть, вы подумаете? — спросил Абакумов.

— ДО, это лучше, — подтвердил полковник. — Идите, а к десяти дайте ответ.

Андреев не шевельнулся.

— Вы слышали, Андреев?

— До, я все слышал. Один вопрос. Это та операция, откуда не вернулся лейтенант. Сковорода?

Полковник медленно опустил голову.

— Я готов, — вытянулся Андреев.

…Далеко позади остался передний край. Они уже давно миновали первый эшелон немцев. Казалось, что у сегодняшней ночи не будет конца. Мелкий, колючий, как патефонные иголки, дождь бил прямо в лицо. Ему тоже, козалось, не будет конца. От сплошной черноты мокрой ночи с каждым движением вперед но душе откладывалось какое-то неприятное ощущение. Чего-то пройденного, но, кок думалось людям, не совсем удачного прошлого, а может быть, так себя чувствовал только Андреев. Он приостановился на мгновение и повернулся к ползшему за ним Мамаеву.

— Как самочувствие? — шепнул Андреев.

— Честно? Неважное, — сознался ординарец. — Плохо человеку, когда он еще жив, а знает, что скоро умирать. Все ему кажется, что не так жил, не так работал, любил не так. Жизнь, она, Андрей Ильич, по-моему, не того хочет, когда выпускает на свет божий новорожденного. Это, может, моя философия. Но, по-моему, именно так решает жизнь. Я вот сейчас ползу за вами и все думаю: ему уже за двадцать, он офицер, командует целым батальоном, а чего-то не так живет, что-то мешает ему жить так, как надо.

— Это как же надо? — спросил строго Андреев, отползая во тьму.

— А надо по-иному. Если ты воюешь, то и воюй, а любовь, да еще хуже, влюбленность тыловикам оставь…

— Глупость это, — вмешалась в рассуждения ординарца ползущая за ними связистка Лида Мокрова. — Один казахский мудрец сказал: «Любовь твой спутник, без любви ты не человек».

— «Мудрец», — передразнил ее Мамаев. — Он мудрецом в свой темный век слыл, а ты его в нашу эпоху пихаешь.

— Тише, — предостерегающе прошипел Андреев. Сквозь нудный шорох дождевых капель он расслышал тихое, убаюкивающее пение воды. Где-то совсем близко протекала река. Андреев взглянул на светящийся циферблат часов. Скоро четыре. Значит, они у цели. Шестеро мокрых, угрюмых, почти злых людей, вздрагивая больше от нетерпения, чем от холода, замерли у прибрежных кустов.

— Та-та-та, — точно патефонные иголки, сыпался дождь на поверхность воды.

— Буль-буль-буль, — откликалась река.

— Кто? — спросил Андреев, не поворачивая головы. Пятеро упрямо молчали.

— Никого? — тем же тоном переспросил он. Снова молчание.

— Мамай?

— Есть, товарищ…

— Не надо. Я не о том. Вот мы с тобой, наверно, последние минуты видимся, и с каждым… Ты верно давеча говорил. Не все мы сделали, что могли. Ты многое правильно говорил, а главное, забыл, или вернее утаил. Почему? Почему ты жил и работал не так, как надо? Чего тебе в жизни не хватало? Я знаю, ты ответишь: детство, мол, серое, юность невеселая, а тут война. Только это не то. Детство у нас было лучше, чем у наших отцов, а они революцию совершили, они голод и холод, вшей и тиф победили. Теперь они говорят: мы отдали стране все, что могли, настала ваша очередь. Скажи, как, по-твоему: Матросов, мальчишка, беспризорник, все сделал и умер с чистой совестью?

— Матросов? Да, все, — твердо согласился ординарец.

— Верно. А мы не все, — Андреев перевел дух, — ты понимаешь, для чего я тебе все это говорю?

— Понял, Андрей Ильич. Я готов.

— Ни черта ты не понял, — вспылил Андреев. — Я сам пойду, а говорил тебе на будущее.

— До будущего еще дожить надо, — философски заметил Мамаев, — а сейчас самое время мне идти.

— Ну, тебе виднее, — не стал спорить Андреев.

Мамаев нащупал руку командира и сказал:

— В случае чего, Андрей Ильич, отпишите моим родителям, что я недаром хлеб ел.

Андреева кто-то осторожно тронул за рукав.

— Товарищ командир, вы меня простите, — робко говорил совсем молодой, месяц назад прибывший в батальон рядовой Васько.

— Что тебе? — повернулся к нему Андреев.

— Вы спрашиваете: «Кто?» Мы молчим. Страшно было, а теперь я понял. Пощупал в кармане комсомольский билет и понял, что я должен был первым ответить вам… Разрешите мне с Мамаевым?

— Иди, — сказал Андреев, сжимая его руку. — Только ты вниз иди. А то вдруг мы ошиблись.

— Есть, — коротко ответил Васько и бесшумно пополз к воде. С берега потянуло холодом. За спиной, в степи, медленно начал расплываться весенний рассвет. Вернулся Мамдев.

— Метрах в ста зенитки, пулеметы. По мосту все время ходят часовые. Только водой можно добраться. Вокруг мины, чуть не напоролся.

Остальные ближе придвинулись к ним. Андреев теперь различал их лица. Они смущенно отводили глаза в сторону.

— Не стыдитесь, товарищи, — ласково проговорил он, — всех бы я и не послал. Вот теперь главное. Решение мое такое. «Ученому и книгу в руки», — говорится в пословице. Волжанину, значит, в воду, а остальным проверить автоматы, приготовить гранаты и туда. — Он протянул руку к мосту. — Держаться до взрыва, а потом — живы останетесь — отходите. Друг друга не ждать.

Как только Андреев спустился в воду, ему показалось, что кровь заледенела, но, значит, есть в человеке что-то сильнее сердца, потому что он, Андреев, двинулся вперед, бесшумно разрезая холодную воду.

Рука со шнуром и аммоналом ныла, наступали минуты, когда ему казалось, что он не доплывет и операция провалится. Он опускал возбужденное лицо в воду, и мысль, живая, здоровая, возвращалась.

Первый выстрел раздался в то время, когда Андреев ясно различал на сером фоне предрассвета темные балкй и сваи длинного и высокого моста.

Выстрел как будто подтолкнул его, и, напрягая последние силы, он онемевшими пальцами свободной руки мертво вцепился в изуродованную поверхность бутового камня. А на берегу в беспорядочную трескотню автоматов вмешались гранаты. Нападение русских в таком тылу было для врага большой неожиданностью. Андреев, задыхаясь и давясь, глотал воду. От первого быка он резким толчком ноги достиг второго. Отсюда ясно вырисовывалась серая чера берега. Прямо из земли тянулись вверх металлические сваи, над головой, угрожающе вздрагивая от взрывов, повисли многотонные башмаки. То, что среди немцев началась паника, Андрееву было совершенно очевидно. Около самого въезда на мост ровными штабелями лежали ящики с боеприпасами, искусно замаскированные от налета авиации.

Стрельба усиливалась. Иногда до ушей Андреева доносился резкий крик команды или приказа. Груз тянул его назад, но он упорно лез наверх, цепляясь за сваи, обжигающие руки.

«Лишь бы не заметили, лишь бы не заметили», — непрерывно билась мысль. Под ногами блеснули лучи солнца. Андреев на животе добрался до досок настила. Укладка шашек аммонала и бикфордова шнура была закончена в секунды. И теперь, когда надо было немедленно спускаться, он почувствовал, что силы иссякли.

Немцы, очевидно, поняли, что против них дерется малочисленный отряд, не преследующий цели проникнуть на мост. Это было ясно по утихающей стрельбе, по тому, что часовые на мосту суетливо забегали, заглядывая через перила вниз. Вода по-прежнему спокойно отражала прыгающие ленты солнечных лучей.

Андреев сделал усилие подтянуться, но руки не смогли удержаться, и он камнем упал в реку.

Всплеск воды приковал внимание находившихся на мосту немцев. Еще не видя упавшего, они открыли бешеную стрельбу..

Взрыв произошел в то время, когда Андреев, отнесенный течением метров на двадцать, показался на поверхности. Какой-то металлический обрубок с воем упал около него, другой, меньших, размеров, ударил pro по голове. Красная кровяная вода залила Андрееву глаза, он, теряя сознание, опускался на дно.

«Так приходит конец», — мелькнула мысль. Но в это время черные, ламповой копоти глаза приблизились к нему, а кто-то очень просительно окликнул его: «Андрюша, найди в себе силы…»

И он, почувствовав под ногами дно, резко оттолкнулся. Потом еще. и еще, пока голова не легла на сырой песок отмели.

* * *

У самой калитки ее встретила полногрудая русоволосая женщина.

— Вам кого? — приятным голосом спросила она.

Гордеева смущенно улыбнулась. Она хотела что-то ответить, но вдруг легко и безразлично махнула рукой.

— Вы что, ищете кого? — допытывалась женщина.

— Да, ищу, — подтвердила Валя.

— Теперь многие ищут, — посочувствовала женщина. — Не нашли?

— Нет. Дайте воды, пить хочется, — попросила Валя, стараясь избавиться от смущения. Сквозь открытую калитку ей был виден уголок молодого сада. Маленькая кудрявая девочка, о чем-то болтая, держала такую же маленькую вишневую ветку. Мужчина в военной форме, делая широкие взмахи руками, бросал в лунку землю. Иногда он не попадал в цель, — и девочка, обиженно надувая розовые яркие губки, сердито кричала:

— Опять! Я вот брошу.

Мужчина говорил ей что-то, но так тихо, что Валя, не могла разобрать не только слов, она даже не слышала его голоса.

— «Извините», — передразнила его девочка, — последний раз, и потом брошу. Все чувяки запачкал.

Женщина вынесла воду и, подавая кружку Гордеевой, заметила ее напряженный взгляд.

— Целый день вместе работают и целый день ссорятся.

— А почему он так странно кидает землю? — спросила Валя, возвращая кружку.

— Слепой, — спокойно, будто всю жизнь провела среди незрячих, ответила женщина. — На войне ослеп. Это сейчас не самое главное. Главное, что жив, а то другие совсем… — добавила женщина, слегка покраснев.

— Давно он ослеп? — не скрывая тревоги, спросила Валя.

— Нет, прошлой весной.

— Весной, — вздрогнула Гордеева, — в мае? — Да.

— Катя, с кем ты там разговариваешь? — крикнул мужчина, поворачивая к ним лицо.

— С прохожей, Андрюша.

…Белые, будто театральные, хлопья ваты повалили с неба. Снег, снег… На площади звенит оркестр, полк идет дальше. На белом жеребце едет Андреев. Вот оно, то же самое лицо. Оно совсем не изменилось. Именно его искала Валя эти месяцы, жила с ним, сидела в переполненном вагоне, подходила к справочному бюро, писала письма своим знакомым и друзьям, даже в этот. город она приехала с ним. Широкие карие глаза напряженно вглядываются в нее, но кроме привычного мрака ничего не видят. А может, видят. А может, видят. Ну, конечно! Он сделал шаг к ней! Валя хотела оттолкнуть эту чужую, отделяющую от нее Андреева женщину, но что-то удержало. ее в немом оцепенении.

— Она своих ищет, — объяснила, не повышая голоса, молодая хозяйка.

— Ничего, найдет, — улыбнулся задорно слепой. — Немцы вот сад у нас сожгли, а мы назло им лучше прежнего рассадим. Главное — жить!

Валя слышала сейчас другой, похожий на этот, голос в своей комнате зимой прошлого года: «Я люблю жить. Жить, не просто поедая хлеб насущный…» Как давно это было!

— Да вы не плачьте, — успокаивала ее незнакомка, — не плачьте. Найдете.

Гордеева молча вытерла незаметно появившиеся слезы.

— Да, теперь мне не надо плакать, — громко сказала она.

Слепой остановился. Он выше поднял голову. Ясно — он что-то уловил, он прислушивается. Значит, Андреев помнит ее голос, помнит все, что разделено месяцами их разлуки.

— Погодите, — шагнув ближе, попросил ее слепой. — Скажите, как вас зовут?

И, прежде чем он успел сделать еще шаг, она покорно прильнула к его горячему лицу.

— Наконец-то ты пришла, — шептал счастливый Андреев. — Я верил. Раз письма не возвращались, значит, ты была на месте.

Валя нежно гладила его волосы. Слезы мешали ей говорить. — Она чувствовала на своих плечах его сильные, дорогие руки. Что ему теперь сказать?

Женщина тихо ушла в дом. Девочка серьезно наблюдала за тем, как мамин брат прижимает к своей — груди совсем чужую тетю. — Она осторожно подошла к ним и дотронулась до Андреева. Он быстро поднял девочку и, — улыбаясь (он раньше никогда так не улыбался), сказал:

— Вот это та самая тетя Валя, о которой я тебе говорил. Валя, почему ты молчишь?

— Она не молчит, а плачет, — ответила за Гордееву девочка и, легко соскользнув с рук Андреева, убежала в дом.

— Вытерла слезы? — спросил Андреев и, уловив ее кивок, сказал: — А теперь послушай, что я тебе скажу…

— Позже, а сейчас давай посидим, послушаем тишину, — сказала Валя, опускаясь на штабель соснового теса.

1947 г.