11 марта 1940 года, Одесса

Переступив порог кафедры, Зина, пораженная наступившей внутри помещения тишиной, резко остановилась. Несмотря на то, что там находилось достаточно много людей, все они разом замолчали и мгновенно отвернулись, как только увидели ее.

Крестовская была опытным бойцом и знала, что такое затишье наступает перед грозой. Ей вдруг стало по-настоящему страшно — так, что у нее, как она ни старалась это скрыть, затряслись руки. Что могло означать все это? Почему столько преподавателей на кафедре, но никто не поздоровался с ней, никто, ни один человек?

Тут со скрипом приоткрылась дверь кабинета заведующей, оттуда выглянула сама заведующая и, тоже уставившись куда-то в сторону, сухо произнесла:

— Крестовская, зайдите.

Молчание, сопровождавшее Зину, пока она шла, было таким зловещим, что она поневоле услышала дыхание сидящих в самых отдаленных углах людей. Где-то в середине этого страшного пути, каким коротким он ни был, как только она дошла до середины комнаты, ей все стало ясно...

В кабинете кроме самой заведующей находились еще двое — партиец и почему-то секретарша ректора. Она, впрочем, спряталась где-то в углу за шкафом, за огромной пишущей машинкой, и изо всех сил пыталась изобразить, что ее здесь нет.

— Крестовская, вы уволены, — без предисловий сказала заведующая, — и в ваших же интересах написать заявление по собственному желанию.

— Вы... вы не имеете права... — попыталась что-то сказать Зина.

— Это в ваших интересах, — повторила заведующая. — Если мы напишем в трудовой книжке настоящую причину вашего увольнения, вас никуда больше не примут на работу. Поймите это. Мы хотим сделать для вас доброе дело, поэтому предлагаем написать заявление по собственному желанию.

— Ну а какая же настоящая причина моего увольнения? — Больше всего Зину поражало то, что она уже совершенно не нервничает и может говорить абсолютно спокойно.

— Аморальное поведение и антисоветские высказывания, — презрительно бросил партиец.

— Это ложь, — в тон ему отозвалась Зина.

— Да? — злорадно улыбнулся он. —Так вот, если вы сами не напишите заявление, именно это мы напишем в вашей трудовой книжке.

— Пишите, — улыбнулась в ответ Зина.

— А документы будут переданы в НКВД, — он продолжал ехидно скалиться.

— Ну что тут сказать? — Зина пожала плечами. — Вперед! Но учтите — тогда и я напишу.

— И что же? — поднял брови партиец от удивления.

— А то, что среди коллектива ведете провокационные беседы и работаете на румынскую разведку. Думаю, и этого хватит. — Зине было интересно наблюдать, как меняется его лицо.

— Вы... вы... провокаторша! — выпалил партиец, покраснев, как знамя, висевшее на стене кабинета заведующей.

— А вы — лжец! — парировала Зина. — Вы никогда в жизни не напишите подобного в моей трудовой книжке. И знаете почему? Потому, что вы оба прекрасно знаете, что я являюсь информатором НКВД. Что значат ваши слова против моих? Но вам просто очень нужно меня уволить. Зачем — я пока не знаю. И вот так, по-детски, вы решили меня запугать. Ну прямо детский сад!..

— Значит, вы все же хотите остаться? — резко вступила в беседу заведующая. — Вас же все ненавидят, вы не вписались в коллектив. Вы так и не научились вести лекции. Студенты жалуются на вашу раздражительность и капризность. Вы ни с кем не находите общего языка. И вы действительно видите свое будущее в нашем институте?

— Не вижу, — согласилась Крестовская неожиданно для самой себя, — вот правда, никак не вижу. Лучше уж я вернусь работать в морг. Понятно, что преподавателя из меня не получилось.

— Вы не умеете работать с людьми, — встрял партиец, — это не ваше.

— Ну и не ваше! — усмехнулась Зина. — Вы трус. Я не знаю, с кем вы имели дело до меня, но общаться с людьми вы явно не умеете.

— Так же, как и вы, я сотрудник НКВД, — сказал партиец, глядя Зине прямо в глаза.

— Так я не сомневалась, — она пожала плечами, — от вас несет гнилью. И у вас оскал палача.

— Выбирайте выражения! — Бордовое лицо партийца враз позеленело.

— Это вы выбирайте, — хмыкнула Зина. — Мне-то что?

— Так как же мы решим наш конфликт? — вмешалась заведующая. Она нервничала так сильно, что на какую-то долю секунды Зине даже стало ее жаль. Всего лишь трусливая старая женщина, которая боится потерять не любимую работу и даже не свою жизнь, а всего лишь хлебное место. Это было так мерзко, что Зину передернуло.

И внезапно она приняла решение. Собственно, решение это зрело в ней давно, просто, видимо, было нужно, чтобы обстоятельства подтолкнули ее к этому. Надо было лишь сказать правду самой себе... Похоже, Зина прекрасно знала, что рано или поздно так поступит.

Не говоря больше ни слова, она присела к столу. Подвинула к себе бумагу, ручку и написала заявление об уходе из института по собственному желанию. Заведующая и партиец смотрели на нее во все глаза. Закончив писать, Зина отшвырнула от себя заявление.

— Подавитесь! — повернулась она к спрятавшейся секретарше ректора. — Печатайте приказ! Вас же сюда за этим привели, верно?

Пальцы побледневшей секретарши быстро забарабанили по клавиатуре машинки. Развернувшись, Зина вышла из кабинета, больше не произнеся ни слова. И не оглядываясь...

Когда Виктор вернулся домой, Зина сидела на кровати в сплошной темноте. Он задержался, но она не помнила, сколько часов просидела так, уставившись в одну точку, без мыслей в голове.

От Виктора пахло спиртным. Он смутился, когда Зина щелкнула выключателем лампы.

— Ты обещал быть раньше...

— Прости, — Виктор занервничал. — У коллеги был день рождения, он накрыл стол. Пришлось посидеть.

— Ты пьян? — равнодушно спросила она.

— Нет, конечно. Немного вина. Ты же знаешь, я много не пью.

Зина, вздохнув и ничего не ответив, потушила лампу, и комната снова погрузилась в темноту. И тут Виктор не выдержал — он включил люстру, бросился к Зине, обнял ее, прижал к себе, пытаясь поймать ее руки в свои.

— Зиночка, что случилось? Зинуля... Что с тобой? Ради всего святого, не молчи!

— Меня уволили из института, — все так же бесцветно ответила она.

— Как уволили? За что? Боже мой... — Барг как-то по-бабьи всплеснул руками. — Что же теперь делать?

— Я не знаю, — Зина раздраженно пожала плечами. — Пойду проситься обратно в морг.

Виктор подскочил, заметался, забегал по комнате, эмоционально поднимая руки вверх и нервно жестикулируя.

— Что же делать? Надо бороться! Нельзя сдаваться, нельзя это так оставлять!

— Да не мельтеши ты! — Зина с трудом скрывала раздражение. — Это даже хорошо. Я сама написала заявление. С кем мне бороться? С собой?

— Что ты сделала? — От неожиданности Виктор резко остановился.

— Я больше не могу там. Мне скучно, — почти простонала Зина.

— Ты шутишь? — У него округлились глаза.

— Нет. Мне правда скучно.

— А всякими гадостями и глупостями заниматься не скучно? — вспылил Барг.

— Это — нет, — на полном серьезе ответила Зина.

— Ты... ты очень странная. Иногда я даже не знаю, как с тобой говорить... — с трудом произнес Виктор. Зина молчала. Он отвернулся к окну.

И тут она рассмеялась. Для нее смешным вдруг стало абсолютно все — и нелепость ситуации, и взгляд Виктора, и то, что она не может понять любимого... Да и он ее, похоже, не очень хорошо понимает... Зина все смеялась и смеялась! А Виктор, развернувшись, молча смотрел на нее. Затем, не говоря ни слова, вышел из комнаты...

12 марта 1940 года

В Валиховском переулке, как всегда, было пустынно и тихо, и Зина шла очень медленно, с удовольствием смотря на красоту здания старинной инфекционной больницы. Оно было не просто мрачным, как могло показаться на первый взгляд, оно было торжественным, и это вызывало в ее душе какое-то странное благоговение. Это здание было похоже на готическую музыку, застрявшую во тьме веков. Мрачные своды были самим временем, застывшим в камне.

Зина подумала, сколько же видели эти величественные камни! И как бы страшно стало, если бы они могли заговорить...

В это раннее утро, на следующий день после того, как ее уволили из института, Крестовская оказалась в Валиховском переулке не случайно. Она шла в морг.

Это было единственное, что она могла сделать — попытаться устроиться на прежнее место работы. Зина прекрасно понимала, что ни врачом, ни преподавателем ее больше никогда не возьмут.

А с этим местом, с моргом, была связана огромная часть ее жизни, очень важная. Изредка, тайком, даже не признаваясь себе, Зина скучала по той работе, по той таинственной и напряженной атмосфере места, которого боятся все люди на свете. Ей было приятно чувствовать себя таким исключением — не бояться того, что наводило ужас на всех.

Она шла очень медленно, вспоминая свое прошлое — так, словно от этого зависела ее жизнь.

Совсем рядом находилась квартира на улице Пастера, где когда-то жил Виктор Барг. Зина, вздохнув, вспомнила счастливые ночи, проведенные там, и страшную тайну, которую он прятал.

Однако она не могла не отметить, что в этот раз почему-то не защемило ее сердце, как было всегда, словно временные волны, через которые она проплыла, стерли четкость этих воспоминаний... А может, изменения, которые произошли в ней, настолько затронули ее сущность, что Виктор Барг переместился из одной грани ее жизни в какую-то совершенно другую?.. А может, дело было в самом Викторе, в котором Зина все больше и больше теряла саму себя и отчаивалась от мысли, что не может этому противостоять?..

За зданием инфекционной больницы показался двор морга, огражденный низеньким забором. По ночам калитку в воротах всегда освещала тусклая электрическая лампочка. Зина вспомнила, с каким ужасом прошла через эту калитку в первый раз. И единственным человеком, который удержал тогда ее в жизни, был Борис Рафаилович Кац. Воспоминания о нем были столь болезненны, что Зина в своей повседневной жизни старалась до них не дотрагиваться — как будто этого никогда и не было.

В памяти Зины Кац вызывал не грусть, а боль, которая просто разрывала ее сердце. Ни забыть, ни простить эту боль она не сможет уже никогда. Да и кому простить? Думать об этом ей было страшно. Поэтому она и старалась не думать...

Пройдя через узкий, до боли родной дворик, она нажала кнопку звонка. Дверь открыл знакомый санитар.

— Вот это да! Неужто к нам вернулись? — Он так искренне обрадовался, что у Зины сразу потеплело на душе.

— Посмотрим, — улыбнулась она краешком губ. — Валерий Сергеевич у себя?

Кобылянский уже спешил ей навстречу, разглядев ее силуэт на крыльце через узенькое окошко ординаторской. В отличие от бывшего начальства в лице Николая Степановича, новый главный патологоанатом, Валерий Сергеевич Кобылянский, вызывал у Зины самые теплые чувства. Он был очень умным человеком, с хорошим, спокойным характером. И, главное, он был настоящим профессионалом, в отличие от предыдущего.

С Кобылянским Зина очень быстро подружилась и нашла общий язык, и даже захаживала к нему время от времени, когда ее заедала уж очень сильная ностальгия. Заходила поговорить по душам ну и выпить коньячку — с тем, кто мог понять, через что когда-то проходила она сама. А это было редкое качество, порой — абсолютно незаменимое.

— Зинуля! — обрадовался Валерий Сергеевич. — Какими судьбами?

— Да так... Есть разговор, — сразу начала она. — По делу. Ты не занят?

— Собирался делать одно вскрытие. Но очень хорошо, что ты пришла. Ну просто здорово! — Он все не мог скрыть своей радости.

— С чего ты так? — сразу насторожилась Зина, боясь, что до ее друга долетели какие-то ужасные слухи — ведь сплетничали в этом городе все. Недаром говорили, что «Одесса — большая деревня». Здесь все друг друга знали, и все знали обо всех. И, как правило, все это никогда не соответствовало действительности.

— Нет, ничего. Ну заходи, — Кобылянский ввел Крестовскую к себе в кабинет, закрыл дверь, достал из ящика стола армянский коньяк, стаканы, коробку конфет. — Как всегда? — улыбнулся.

— Очень даже не помешает! Сейчас так точно, —усмехнулась Зина.

Выпили. Ароматная жидкость наполнила тело теплом. Сладкий, приторный запах наполнил комнату благоуханием.

— Роскошь пьешь, — сказала Зина, рассматривая на свет остатки янтарной жидкости на дне стакана.

— Роскошь, — согласился Валерий Сергеевич. — Ты же знаешь, мы всегда хорошо будем жить. Клиенты в нашем заведении никогда не переведутся. Самые лучшие пациенты. Так с чем пожаловала?

— Проситься на работу к тебе, — с ходу, без всякой подготовки выпалила Зина. — Возьмешь меня обратно?

— Что случилось? Тебе же так нравилось в институте! — опешил Кобылянский. — Как, что произошло?

— Выгнали меня, — мрачно усмехнулась Зина, — за аморальное поведение.

— Подожди... Может, еще не поздно вернуть?

— Поздно. Нет сил моих там работать больше! Подло это. Очень. Понимаешь, так подло, что совсем уж — никак.

Кобылянский снова налил коньяк, выпили молча.

— Значит, сделаем так, — с грохотом поставил он стакан на стол. — Подработкой я тебя всегда обеспечу. Кое-какие деньги будут, если начнешь работать по ночам. А вот с остальным, к сожалению, могут возникнуть проблемы. Штатное расписание заполнено полностью. Черт, — мотнул он головой, — ну что ты не пришла ко мне в январе!

— Ты хочешь сказать, что мест нет? — удивилась Зина.

— К сожалению. Все забили в январе. По велению сверху, — Кобылянский выразительно закатил глаза. — Но через время все может измениться. Текучесть нашу ты знаешь. Тем более, что набрали идиотов, алкашей, которые ни в зуб ногой. Мне очень хочется, чтобы ты тут работала. Начнешь так, неофициально. А к лету что-нибудь обязательно придумаем!

— Ну спасибо и на этом, — вздохнула Зина, которой очень не хотелось жить за счет Барга.

— Начать можешь прямо сейчас, — лукаво улыбнулся Кобылянский.

— Ты о чем? — удивилась Зина.

— Да вскрытие это, будь оно неладно! — вздохнул Валерий Сергеевич. — Привезли жмурика этой ночью. Я сегодня утром как заступил, так сразу к нему. Поняла, кто привез?

— Спецраспоряжение, — сразу догадалась Зина, которая прекрасно помнила «особые» трупы, которые время от времени подсовывало НКВД.

— Верно, — кивнул Кобылянский, — и я к нему. А там такое... Деревенский дуб вчера дежурил, врач, мать его... Так этот врач, мать его, вместо отсека с гнилыми трупами засунул его в общий холодильник, представляешь? Теперь еще дезинфекцию делать, бумажки писать.

— Сочувствую, — искренне отозвалась Зина, помня, что это такое.

— Я же говорю, идиоты работают, дуболомы. А труп этот... Ну, ты увидишь.

— Я?.. — не поняла Зина.

— Хочу, чтобы ты сейчас мне ассистировала на вскрытии. Мне очень интересно твое мнение, от чего он умер. Готова?

— Еще как! — неожиданно для самой себя обрадовалась Зина. — Подожди... То есть причину смерти ты не определил?

— Мне сказали — разрыв сердца, естественная смерть.

— А что не так? — нахмурилась она.

— Во-первых, ты увидишь труп. Все ткани почернели. А во-вторых — это молодой, крепкий парень от 20 до 25 лет. Красноармеец. Рост 188 сантиметров. Красавец! Ему бы жить и жить. А тут... Какой разрыв сердца?

— Очень странно, — задумалась Зина. — Может, это яд, не оставляющий следов? Из спецлаборатории. Ну, какой-то, — она вовремя прикусила себе язык.

— Вот сейчас и попробуем определить! — похоже, Кобылянский ничего не заметил.

Свет белых ламп бил в глаза. Зина успела уже отвыкнуть от него и от запаха дезинфекции, который нельзя было спутать ни с чем. Валерий Сергеевич откинул простыню, и в первый момент Зина едва не отшатнулась.

Труп действительно выглядел ужасно. Весь почернел, раздулся, короче, был в стадии разложения. Обычный человек, и даже врач, просто потерял бы сознание от этого жуткого зрелища. Но и Зина, и Кобылянский лишь поморщились.

— Откуда его привезли? — нахмурилась Крестовская.

— Из какого-то приграничного с Румынией села. Где-то в Бессарабии. Название не сказали.

— Имя у него есть?

— Нет. Только номер. Ты же знаешь, как их нам дают.

— Где он умер?

— Сказали — купался в Днестре.

— В марте?! — Зина повернулась к Кобылянскому, не поверив своим ушам.

— Я тоже был в шоке, — кивнул тот. — Но сказали, что это была спецоперация, а подробности мне знать не обязательно.

— Но это не утопление! — Крестовская продолжала хмуриться, разглядывая труп.

— Сказали, что когда он вошел в холодную воду, у него разорвалось сердце.

— Ну да, ну да, это было бы возможно... Если бы не возраст и не состояние тела, — задумчиво сказала Зина.

— Что ж, давай смотреть, — вздохнул Кобылянский.

— Мужчина... Возраст от 20 до 25 лет... Рост 188 см, вес приблизительно 80 килограммов... — заученно принялась говорить Зина. Началось вскрытие.

Два часа спустя Зина и Валерий Сергеевич точно так же сидели в кабинете и пили коньяк. Вскрытие было закончено.

— Я не знаю, что тут сказать, — Кобылянский развел руками.

— Я такого тоже никогда не видела, — честно призналась Зина. — Такие симптомы, причем явно выраженные... И ни одного повреждения внутренних органов, никаких следов яда!

— Но это не естественная смерть, — Валерий Сергеевич залпом проглотил коньяк. — Пусть меня хоть расстреляют, это не естественная смерть. А какая? Я не могу сказать. И вот боюсь этого. Серьезно.

— Давай еще раз вместе подумаем, — Зине очень хотелось его успокоить, — перечислим все симптомы.

— Ну давай, — тяжело вздохнул Кобылянский.

— Сильный жар... Я бы сказала, температура около 42, — начала Зина, — множественные гематомы... Ты помнишь, как они выглядели, на руке и на части бедра, там, где не началось разложение? Я бы сказала, что это утрата координации движений. Потому и эта хаотичная россыпь гематом. Человек шатался и падал, не координируя движений. Если бы он находился в реке, я бы могла подумать, что он так пытался выбраться на берег, падая постоянно на бок.

— Умница, — Кобылянский смотрел на нее с восхищением.

— Паралич, — задумалась Зина, — а перед параличом были судороги. От этих судорог наступил паралич. Затем — кома. И после этого — смерть.

— Причем в очень короткий промежуток времени. Тридцать минут, — добавил ее друг.

— Да, — кивнула Зина, — этот несчастный страшно мучился тридцать минут, прежде чем умереть! Какая-то жуткая смерть. От чего можно мучиться тридцать минут? Как все это ужасно! Что может быть причиной смерти?

— Может, яд? — предположил Кобылянский. — Но мы не можем его определить.

— Согласна, — кивнула Зина, — этот парень мог умереть от яда. Но вот как он попал в организм, мы знать не можем. Только не через рот, не с пищей или водой, так как слизистые желудка без повреждений.

— Может инъекция? — пожал плечами Кобылянский. — Вполне. Но мы этого не определим, потому что часть тела у него черная. И разложение...