«Она обманула меня», – эта мысль преследовала Пэрли всю дорогу из Шривпорта в Новый Орлеан и за два дня пути длиной в семьсот километров чуть не свела его с ума.

Пэрли и Джинджер сидели на деревянной скамейке центрального железнодорожного вокзала «Юнион-стейшн» на Южной Рампарт-стрит и молчали, вдыхая неповторимые запахи этого места. Огромные лопасти двух вентиляторов у них над головами медленно вращались, перемалывая тяжелый воздух, пахнущий озоном, табачным дымом и едкими испарениями химикатов, которыми надраивали черно-белые мраморные плитки.

«Воздух наэлектризован, точно перед грозой, – подумал Пэрли. – Наверное, всему виной эта непрекращающаяся вокзальная суматоха. А может, так пахнут поезда после долгих перегонов?»

За аркой, ведущей к перрону, как пчелиный улей, гудела толпа, а на путях, где стояли угрюмые паровозы, что-то постоянно лязгало и с грохотом падало. Носильщики – негры в красных фуражках и темно-синих мундирах с золочеными пуговицами – сновали туда-сюда, помогая пассажирам с багажом.

«До чего у них все четко, точно в армии, – размышлял Пэрли, покуривая сигарету. – Даже тот дед, похоже родившийся еще в Гражданскую войну, выглядит живчиком и всегда готов прийти на помощь остальным».

Захрипел громкоговоритель, и певучий мужской голос объявил о прибытии экспресса из Мемфиса. Они с Джинджер дожидались другого поезда. Пэрли раздавил сигарету в темно-коричневой пепельнице и тут же закурил вторую. Он не проронил ни слова с тех самых пор, как они добрались до вокзала. Наконец Джинджер не выдержала и спросила:

– Ты по-прежнему на меня злишься?

Решив помучить ее еще немножко, Пэрли ничего не отвечал. Он с неподдельным интересом наблюдал за носильщиком, толкавшим тележку, доверху нагруженную чемоданами. За носильщиком вразвалочку шли джентльмены в белых костюмах и соломенных шляпах. Следом за джентльменами семенили ухоженные, словно сошедшие со страниц глянцевого журнала, хохотушки-дамочки, без умолку щебетавшие о предстоящем путешествии.

«Как же так? – недоумевал Пэрли. – Экономика страны на дне, а эти, понимаешь ли, вовсю шикуют!»

Богачи Нового Орлеана мириться с жарой не хотели, каждое лето они паковали чемоданы и стаями мигрировали на север страны. Пэрли искренне пожелал, чтобы поезд сошел с рельсов и похоронил всю эту развеселую компанию, так и благоухавшую новенькими хрустящими долларами, под грудой искореженного раскаленного металла.

Некоторое время он сидел и смаковал возникавшие в разгулявшемся воображении картинки, а затем его мысли переключились на погоду. Жара, установившаяся во второй половине августа, была просто невыносимой. Пэрли казалось, что если и есть ад на Земле, так он здесь, в Новом Орлеане. Ни дуновения ветерка, ни намека на прохладу. Миссисипи, напоминавшая бесконечный поток грязи, едва отражала лучи солнца. Залезть в реку означало верную смерть: охладить она вряд ли могла, а вот сжечь плоть вокруг костей – это пожалуйста. Поездка из Шривпорта в Новый Орлеан должна была стать увлекательным путешествием, но изнуряющая жара все испортила, несмотря даже на то, что в путь Пэрли и Джинджер отправились на комфортабельном «форде». Автомобиль обошелся им в сто долларов, которые они взяли из той суммы, что выручили за продажу «паккарда». Джинджер убедила Пэрли, что новая машина – на самом деле это была модель 1930 года выпуска с четырьмя цилиндрами и пятью тысячами километров пробега на одометре – для успешного воплощения плана им просто необходима. «О человеке судят по автомобилю», – сказала она. Пэрли эти слова пришлись по нраву, и сделка состоялась. Заодно сбыли с рук и «окленд». Его оценили в двадцать долларов, что, по сути, было очень даже неплохо. А черный седан «форд» выглядел и вправду замечательно: ни вмятин, ни царапин.

Пэрли переменил позу, окинул взглядом блестевшее чистотой здание вокзала, выпустил колечко дыма и с вызовом произнес:

– Может, и злюсь!

– Возьми себя в руки, – убедившись, что их никто не слышит, заявила Джинджер. – Хватит уже дуться. Ну что ты в самом деле, как маленький!

– Какого черта! – так резко воскликнул Пэрли, что у его спутницы испуганно дрогнули губы. – Какого черта ты ни словом не обмолвилась про третьего, а? Ты же говорила, что двести кусков мы поделим пополам!

– Мы и так их поделим. Парень не в доле, он получит только небольшое вознаграждение! Без него мы все запорем! – оправдывалась Джинджер.

– Откуда мне знать, что на уме у этого деревенщины? А может, я не хочу с ним работать?

– Ты должен мне доверять. Я делаю это ради успеха нашего предприятия… – возразила Джинджер и примолкла: мимо прошел долговязый носильщик, толкавший тележку с багажом, и проплыла пожилая чета. Затем она наклонилась к Пэрли и прошипела: – Нам нужен помощник! Мой племянник – парень надежный да плюс ко всему еще и сильный! Если это тебя утешит, то с Донни я связалась только после того, как обо всем условилась с тобой. Ты, конечно, можешь и дальше ныть, но Донни нам просто необходим.

– Лично я в этом сомневаюсь, – усмехнулся Пэрли.

– Донни будет нам хорошим подспорьем! – воскликнула Джинджер, выхватила у собеседника сигарету, затянулась и выпустила дым через ноздри. – Размер его вознаграждения мы обсудим чуть позже. Но поверь мне, Пэрли, ты не пожалеешь!

– А все подробности плана, как я понимаю, ты отправила племянничку телеграммой, да? Чтобы каждый встречный-поперечный оценил твой замысел во всей красе.

– Не говори ерунду. Я же не дура, в конце концов! «Донни, приезжай, для тебя есть работенка» – вот какую телеграмму он получил. Да он даже своей матери, моей родной сестре, лишнего не сболтнет.

– Похоже, вы уже не раз работали вместе.

– Конечно работали! А иначе я и не позвала бы его. Как я уже и сказала, Донни будет нам хорошим подспорьем, – повторила Джинджер, еще раз затянулась и, блаженно улыбнувшись, вернула сигарету Пэрли.

– А твоя сестричка тоже промышляет аферами?

– Может, и промышляет. Но в это дело я ее впутывать не буду. У нее и так хлопот полон рот.

– Судя по всему, у вас та еще семейка, да? – спросил Пэрли, затягиваясь.

– А ты, можно подумать, благородных кровей! – парировала Джинджер и вдруг схватила его за щеку и заворковала: – У-тю-тю-тю! Милому маленькому мальчику не понравилось, что большая плохая Джинджер взяла в дело еще одного пособника… И теперь бедняжка возмущенно дерет глотку, совершенно не понимая, что тетушка Джинджер действует ему же во благо…

– Прекрати немедленно! – огрызнулся Пэрли и убрал ее руку.

Джинджер захихикала: все это напомнило ей «Утиный суп», популярную комедию с участием братьев Маркс.

У Пэрли от возмущения кровь закипела в жилах. Он уже раскрыл было рот, чтобы устроить Джинджер сцену, как снова захрипел громкоговоритель и певучий мужской голос объявил, что поезд из Джексона прибывает на второй путь.

– А вот и мой любимый племянничек! – воскликнула Джинджер. Она хихикнула, потрепала своего спутника по щеке и поднялась со скамейки.

Пэрли тоже встал, но напарница положила ему на плечо руку и велела:

– Лучше жди нас здесь.

– Хочешь напомнить парню, чтобы он не называл тебя по имени?

– Пэрли, попридержи свою проницательность: она нам скоро понадобится, – сказала Джинджер и устремилась к перрону.

Мужчина с ангельским лицом шагнул было следом, но затем передумал и уселся докуривать сигарету. Глянув на Джинджер, он в очередной раз подумал, что от роковой блондинки в красном платье не осталось и следа. По перрону шла простая милая девушка, одетая в строгое темно-фиолетовое платье с лавандовой оборкой. Незатейливая прическа, скромный макияж – одним словом, его сообщница походила на библиотекаршу или учительницу, встречавшую своего дедушку, приехавшего из глубинки.

«А ведь хороша чертовка», – хмыкнул про себя Пэрли и затянулся, поглядывая на бегающих взад-вперед людей. Время от времени локомотив выпускал пар, и ветерок уносил эти облачка на перрон, превращая их, к вящему удовольствию Пэрли, в жуткие призрачные фигуры, медленно проплывавшие среди пассажиров.

Наконец вернулась Джинджер. Рядом с ней шел молодой человек лет двадцати с потертым коричневым чемоданом. Тетушка что-то пела ему на ухо, и вид у нее при этом был весьма самодовольный. Пэрли затушил сигарету и встал.

Донни Бэйнс – так представила племянника Джинджер, но еще не факт, что это было его настоящее имя, – выглядел как неотесанный деревенщина. Сильно выступающая нижняя челюсть и низкий лоб придавали ему сходство с неандертальцем. Голову парня венчала копна огненно-рыжих волос, однако виски были чисто выбриты.

«Ростом примерно метр семьдесят два, широкоплечий, бедра узкие – одним словом, борец», – прикинул Пэрли.

Точно в подтверждение его догадке, глубоко посаженные глазки Донни, выглядывавшие из-под массивных надбровных дуг, находились в постоянном движении и рыскали вокруг в поисках драки. Одевался парень незатейливо: пара коричневых башмаков, рыжевато-коричневые брюки с темно-коричневыми заплатами на коленях и простая рабочая рубашка голубого цвета с закатанными рукавами, обнажавшими жилистые руки. Когда Джинджер и Донни подошли ближе, Пэрли перехватил взгляд молодого человека. Тот надвигался, не сводя с него маленьких злых глазок, а на лице ясно читалось: «Только дай мне повод, и уж я надеру тебе зад».

Пэрли растянул губы в фальшивой улыбке и, едва тетушка с племянником оказались в зоне слышимости, сказал:

– Ага! Тот самый Донни, надо полагать?

Донни даже не улыбнулся в ответ. Он смотрел на протянутую руку Пэрли и не пожимал ее до неприличия долго. А затем вперился в нового знакомого карими, почти черными глазками и крепко, аж до хруста, сжал ему руку. Пэрли не на шутку перепугался за свои костяшки, но виду не подал и лыбиться не перестал.

– Ну, чё как? – поприветствовал его племянник Джинджер.

Если бы полная грязи, ила, глины и бог знает чего еще река Миссисипи вдруг заговорила, то ее голос звучал бы точно так же, как у этого неандертальца. Во рту у Донни блеснул серебряный зуб. Остальные зубы были желто-коричневыми и как будто сточенными.

«Меньше надо грызть кости поверженных сородичей!» – подумал Пэрли.

– Хорошо доехал? – спросила парня Джинджер.

Донни пожал плечами – мол, к чему этот лишний треп – и не ответил.

– Голоден?

– Можно и пожрать.

Пэрли решил про себя, что, пожалуй, всем фермерам в округе следует поостеречься: этому неандертальцу ничего не стоит свалить ударом кулака лошадь, а затем обглодать ее.

– Хорошо, по дороге заедем куда-нибудь перекусить.

Донни кивнул, осмотрел тетушку с ног до головы и сказал:

– Клянусь, выглядишь совсем не так. Никогда не признал бы. – А затем сморгнул раз-другой, словно собираясь с мыслями, и прибавил: – Лады, значит, ты – Джинджер, он – Пэрли. А я кто же буду?

– А ты останешься Донни, лишние сложности нам ни к чему.

Не прошло и нескольких секунд, как парень решил показать Пэрли, кто есть кто. Он резко развернулся на пятках в сторону выхода на Южную Рампарт-стрит и со всего размаху ударил чемоданом носильщика, катившего пустую тележку. Негр покачнулся, а тележка, проскрежетав колесами по полу, укатилась прочь.

– Смотри, куда прешь, черномазый! – заорал Донни.

Носильщиком оказался тот самый долговязый негр, недавно проходивший мимо.

«Совсем юнец, небось ему еще и двадцати не исполнилось, – подумал Пэрли. – А тощий какой! Этот неандерталец в два счета его по земле размажет».

Носильщик, восстановив равновесие, посмотрел на обидчика. И это было с его стороны ошибкой. Хотя в глазах негра светились испуг и удивление, Донни все равно вспылил.

Он в мгновение ока побагровел. Сначала вспыхнула шея, а затем багрянец, заливая краской лицо, добрался и до корней огненно-рыжих волос, казалось запылавших еще ярче.

– Эй, ниггер, хорош на меня пялиться! – сжав кулаки, заорал Донни, надвигаясь на носильщика.

«Ну все, приехали: сейчас этот рыжий придурок все запорет».

– Тише, Хайнц, – прошептала Джинджер и положила ладонь на грудь племяннику, словно бы желая успокоить закипавшую в его сердце кровь. Приговаривая: «Тише, Хайнц, тише», она встала между Донни и носильщиком.

– Пускай опустит свои гребаные глаза! – крикнул Донни, и снова что-то заклокотало в его голосе, напоминая Пэрли старую грязную Миссисипи.

Горевшими от ярости глазами задира пристально смотрел на носильщика и, дрожа всем телом, готовился броситься в бой. Но негр все-таки опустил взгляд и тихим учтивым голосом произнес:

– Да, сэй.

Ссутулившись и вжав голову в узкие плечи, носильщик двинулся к тележке, в любой миг ожидая удара в спину. Добравшись до тележки, он поправил красную фуражку и пошел к перрону.

– Успокойся, – шептала Джинджер. – Все кончено. Забудь. Угомонись уже!

– Этот ниггер сам напросился! – орал Донни, брызжа слюной, налипавшей хлопьями пены на нижнюю губу. – Этот ублюдок сам так и нарывался, чтобы я выбил из него все его черное дерьмо!

– Ну, будет! Угомонись уже! – повторила Джинджер и погладила его по груди. – Милый, так нельзя: на нас люди глазеют, а мы ведь не хотим привлекать лишнее внимание, правда?

Донни не отвечал: его тело буквально сотрясалось от клокотавшей внутри ненависти.

– Кажется, самое время выкурить сигаретку, – сказал Пэрли и достал пачку «Честерфилда».

Этой безобидной фразы хватило, чтобы неандерталец снова завелся. Сверкнув серебряным клыком, он двинулся на Пэрли. Драться Донни было так же необходимо, как другим людям дышать.

– Вы только посмотрите на него: Макс Бэр собственной персоной, – промурлыкал Пэрли с издевательской улыбочкой. – Еще шаг, недоумок, и я вышибу тебе мозги.

Донни остановился: то ли его остудила хладнокровная решимость, прозвучавшая в голосе Пэрли, то ли упоминание знаменитого боксера-тяжеловеса – сказать было трудно. Но как только Джинджер взяла племянника под руку и повела к выходу, гневный багрянец с его лица начал медленно сходить.

«Забавно, что Джинджер назвала парня Хайнц, – думал Пэрли, закуривая сигарету. – Очень ему подходит: покраснел, как кетчуп „Хайнц“. Кажется, ей не в новинку успокаивать Донни».

Пэрли какое-то время молча шел позади них, пуская колечки дыма, а затем с усмешкой произнес:

– Джинджер, малышка, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Захлопни пасть, – огрызнулась Джинджер, и они вышли из здания вокзала, оказавшись под ослепительным солнцем Нового Орлеана.