Мне нужна на время псина,

Чтобы временно трудиться

Там, где временное место,

Вроде Матушки-Землицы!

I

Были планеты Дугласа-Оуяна, которые вращались вокруг своего солнца единым кластером, скользя по одной орбите, не похожие ни на одну другую известную планету. Были джентльмены-самоубийцы на Старой Земле, которые рисковали жизнью – хуже того, рисковали вещами более ценными, чем их жизнь – ради геофизики, неведомой настоящим людям. Были девушки, которые влюблялись в таких мужчин, какой бы суровой и жуткой ни была их личная участь. Был Инструментарий, который постоянно трудился, чтобы человек остался человеком. И были граждане, которые гуляли по бульварам до Переоткрытия Человека. Граждане были счастливы. Это была их обязанность. Если их заставали печальными, то утихомиривали, и одурманивали, и исправляли, пока они вновь не становились счастливыми.

Это история троих из них: игрока, взявшего себе имя Солнечный Мальчик, который решился отправиться в Зону и перед смертью встретился лицом к лицу с самим собой; девушки Сантуны, которая реализовала себя тысячью способов, прежде чем умерла; и лорда Сто Одного, самого ветхого днями, который все это знал – и даже не подумал предотвратить.

Эта история пронизана музыкой. Мягкой, сладкой музыкой Земного правительства и Инструментария, нежной, как мед, и под конец тошнотворной. Дикими, противозаконными пульсациями Зоны, запретной для большинства людей. И безумными фугами и непристойными мелодиями Округа, который был закрыт для людей на протяжении пятидесяти семи веков – и который случайно обнаружили, в который проникли! И с этого начинается наша история.

II

Несколько веков назад госпожа Ру сказала: «Были найдены обрывки знания. В самом начале человечества, даже до летательных аппаратов, мудрец Лаодз провозгласил: «Вода ничего не делает, но проникает повсюду. Бездействие находит путь». Позже древний лорд произнес: «В основе всех вещей лежит музыка. Мы танцуем под ее мелодии всю свою жизнь, пусть наши уши никогда не слышат звуков, что направляют нас и заставляют двигаться. Счастье может убить человека мягко, как увиденные во сне тени. Сперва мы должны стать людьми – и лишь потом счастливыми, иначе наши жизнь и смерть будут напрасны».

Лорд Сто Один выразился более прямо. Он изложил истину нескольким близким друзьям:

– Наша популяция сокращается на большинстве миров, включая Землю. Люди рожают детей, но не слишком охотно. Я сам стал тройным отцом двенадцати детей, двойным отцом четверых и, полагаю, единственным отцом еще многих. Я желал работать – и принимал это за желание жить. Но это не одно и то же. Большинство людей хотят счастья. Хорошо, мы дали им счастье. Жуткие, бессмысленные столетия счастья, за которые всех несчастливых исправили, или приспособили, или убили. Невыносимое, бесплодное счастье без укола печали, вина ярости, жарких паров страха. Кто из нас хоть раз ощущал кислый, ледяной вкус застарелой обиды? Ради этого люди по-настоящему жили в Древние дни, когда делали вид, будто счастливы, а в действительности кипели от горечи, гнева, ненависти, злобы и надежды! Те люди размножались, как сумасшедшие. Они заселяли звезды, мечтая прикончить друг друга, тайно или в открытую. Их игры имели отношение к убийству, или предательству, или запретной любви. Теперь у нас нет убийств. Мы не можем вообразить любовь, которая была бы запретной. Представьте себе Грязи с их дорожной сетью. Куда бы мы ни полетели сегодня, мы непременно увидим эту сеть колоссальных шоссе. Они разрушены, но по-прежнему здесь. Эта гнусность отлично видна с Луны. Не думайте о дорогах. Подумайте о миллионах машин, что ездили по этим дорогам, о людях, переполненных жадностью, яростью и ненавистью, проносящихся друг мимо друга на своих ревущих двигателях. Говорят, что только на этих дорогах гибло пятьдесят тысяч человек в год. Мы бы назвали это войной. Что за люди они были, раз носились день и ночь напролет и строили вещи, позволявшие другим людям носиться еще быстрее! Они отличались от нас. Должно быть, они были дикими, грязными, свободными. Жаждавшими жизни так, как не жаждем ее мы. Мы с легкостью можем перемещаться в тысячу раз быстрее них, но кому это сегодня нужно? Зачем? Везде все одинаково, не считая пары солдат или лаборантов. – Он улыбнулся друзьям и добавил: – И лордов Инструментария вроде нас с вами. Мы путешествуем по делам Инструментария. Не по делам обычных людей. У обычных людей нет особых дел. Они выполняют работу, которую придумываем для них мы, чтобы они были счастливы, в то время как роботы и недолюди трудятся по-настоящему. Они гуляют. Занимаются любовью. Но они никогда не бывают несчастливы.

– Они и не могут быть!

Госпожа Ммона была не согласна.

– Жизнь не может быть такой ужасной, как ты описываешь. Мы не просто думаем, что они счастливы; мы знаем это. Мы телепатически заглядываем прямо к ним в мозг. Мы отслеживаем их эмоциональные паттерны при помощи роботов и сканеров. Тем не менее такие случаи бывают. Люди постоянно становятся несчастными. А мы постоянно их исправляем. И время от времени происходят серьезные несчастные случаи, которые даже мы не можем исправить. Когда люди несчастны, они кричат и плачут. Иногда они даже перестают разговаривать и просто умирают, что бы мы для них ни делали. Ты не можешь утверждать, что все это ненастоящее!

– Могу, – ответил лорд Сто Один.

– Можешь что? – воскликнула Ммона.

– Могу утверждать, что это счастье ненастоящее, – сказал он.

– Как ты можешь так поступать перед лицом доказательств? – крикнула она ему. – Наших доказательств, о которых мы, Инструментарий, договорились давным-давно? Мы сами их собрали. Неужели мы, Инструментарий, тоже ошибаемся?

– Да, – ответил лорд Сто Один.

На этот раз умолк весь круг.

Сто Один воззвал к ним:

– Взгляните на мои доказательства. Людям все равно, являются ли они единственными отцами и матерями или нет. Так или иначе, они не знают, какие дети их. Никто не отваживается на самоубийство. Мы делаем их слишком счастливыми. Но тратим ли мы время на то, чтобы делать говорящих животных, недолюдей, такими же счастливыми, как люди? И совершают ли недолюди самоубийства?

– Разумеется, – ответила Ммона. – В них заложено совершать самоубийство, если они слишком сильно портятся и простой ремонт не помогает или если они не могут выполнять назначенную им работу.

– Я имел в виду не это. Совершают ли они самоубийства по собственным причинам, а не по нашим?

– Нет, – сказал лорд Нуру-ор, мудрый молодой лорд Инструментария. – Они слишком заняты своей работой и выживанием.

– Сколько живет недочеловек? – спросил Сто Один с обманчивой мягкостью.

– Кто знает? – ответил Нуру-ор. – Полгода, сотню лет, может, несколько сотен.

– Что происходит, если он не работает? – спросил лорд Сто Один с дружески-коварной улыбкой.

– Его убиваем мы или наши роботы-полицейские, – ответила Ммона.

– А животное об этом знает?

– Что его убьют, если не будет работать? – уточнила Ммона. – Конечно. Мы говорим всем одно и то же. Работай – или умрешь. Какое отношение это имеет к людям?

Лорд Нуру-ор умолк, и мудрая, печальная улыбка появилась на его лице. Он начал догадываться о хитроумном, ужасном выводе, к которому подводил их лорд Сто Один.

Но Ммона этого не поняла и продолжала настаивать на своем.

– Мой лорд, – сказала она, – вы утверждаете, что люди счастливы. Вы признаете, что им не нравится быть несчастными. Похоже, вы желаете поднять проблему, у которой нет решения. К чему жаловаться на счастье? Разве это не лучшее, что Инструментарий может сделать для человечества? Это наша миссия. Вы хотите сказать, что мы с ней не справляемся?

– Да. Мы не справляемся. – Лорд Сто Один окинул комнату невидящим взглядом, словно рядом никого не было.

Он был старейшим и мудрейшим из них, и потому они ждали, пока он заговорит.

Он тихо выдохнул и снова улыбнулся им.

– Вам известно, когда я умру?

– Разумеется, – ответила Ммона, задумавшись на полсекунды. – Через семьдесят семь дней. Но вы сами назначили время. И вам прекрасно известно, мой лорд, что не в наших обычаях обсуждать личные вопросы на собраниях Инструментария.

– Прошу меня извинить, – сказал Сто Один, – но я не нарушаю закон, а излагаю свою точку зрения. Мы дали клятву хранить человеческое достоинство. И тем не менее мы убиваем человечество мягким, безысходным счастьем, которое запретило новости, подавило религию, превратило всю историю в государственную тайну. На мой взгляд, перед нами свидетельство того, что мы не справляемся и что человечество, которое мы поклялись пестовать, тоже не справляется. Теряет в жизнеспособности, силе, численности, энергии. У меня еще осталось немного времени. Я собираюсь в этом разобраться.

– И куда вы отправитесь разбираться? – спросил лорд Нуру-ор с печальной мудростью, словно заранее знал ответ.

– Я отправлюсь в Зону, – ответил лорд Сто Один.

– В Зону… о нет! – воскликнули несколько голосов. И один голос добавил: – Но у вас иммунитет.

– Я откажусь от иммунитета и отправлюсь туда, – сказал лорд Сто Один. – Кто может сделать что бы то ни было с человеком, который уже прожил почти тысячу лет – и решил, что ему осталось жить всего семьдесят семь дней?

– Но вы не должны! – воскликнула Ммона. – Какой-нибудь преступник может поймать вас и скопировать – и тогда нам всем будет грозить опасность.

– Когда вы в последний раз слышали о человеке-преступнике? – спросил Сто Один.

– Их немало, здесь и в других мирах.

– Но на самой Старой Земле? – спросил Сто Один.

Она запнулась.

– Я не знаю. Когда-то там должны были быть преступники. – Она оглядела комнату. – Кто-нибудь из вас знает?

Молчание.

Лорд Сто Один пристально посмотрел на них всех. В его глазах светились ясность и свирепость, которые заставляли целые поколения лордов умолять Сто Одного прожить еще хотя бы несколько лет, чтобы помочь им в их трудах. Он соглашался – однако в последнем квартале поборол их всех и выбрал день своей смерти. При этом он не лишился ни капли власти. Они съежились под его взглядом, уважительно ожидая его решения.

Лорд Сто Один посмотрел на лорда Нуру-ор и сказал:

– Полагаю, вы догадались, что я собираюсь сделать в Зоне и почему должен туда отправиться.

– Зона – это резервация, где не действуют законы и не выносятся наказания. Обычные люди могут делать там то, что хотят они, а не то, чего, по нашему мнению, им следует хотеть. Судя по тому, что я слышал, вещи, которых они добиваются, весьма мерзки и бессмысленны. Но вам, быть может, удастся постичь суть этих вещей. И отыскать лекарство для усталого счастья человечества.

– Верно, – ответил Сто Один. – Вот почему я спущусь туда после соответствующих официальных приготовлений.

III

Так он и сделал. Он воспользовался одним из самых странных видов транспорта, когда-либо встречавшихся на Земле, поскольку его ноги были слишком слабы. Ему осталось жить всего две девятых года, и он не хотел тратить время на пересадку новых ног.

Он ехал в открытом паланкине, который несли два римских легионера.

На самом деле легионеры были роботами, и в них не было ни капли крови и ни клочка живой ткани. Они были самыми компактными и самыми сложными в изготовлении, поскольку их мозг приходилось размещать в грудной клетке – несколько миллионов невероятно тонких пластин, на которых был записан весь жизненный опыт важного, ценного и давно мертвого человека. Их одели легионерами – вплоть до панцирей, мечей, юбок, наголенников, сандалий и щитов – лишь потому, что лорду Сто Один захотелось следовать за колесом истории. Их тела, целиком из металла, были очень сильными. Они могли пробивать стены, перепрыгивать пропасти, сокрушать людей и недолюдей своими пальцами и метать мечи с точностью управляемой ракеты.

Передний легионер, Флавий, возглавлял в Инструментарии Четырнадцать-Би – подразделение шпионажа, столь секретное, что даже среди лордов лишь немногие точно знали его местонахождение и задачи. Он был (до того, как его, умирающего, записали в разум робота) директором отдела исторических исследований для всей человеческой расы. Теперь он исполнял роль недалекой, добродушной машины, несущей два шеста, пока хозяин не решит включить его могучий разум на полную мощь и не произнесет простую латинскую фразу, не понятную никому из ныне живущих людей: Summa nulla est[7].

Задний легионер, Ливий, был психиатром, который стал генералом. Он выиграл множество сражений, прежде чем решил умереть, весьма скоропостижно, поскольку осознал, что битва сама по себе есть борба за собственное поражение.

Вместе, объединенные с невероятной мощью мозга лорда Сто Один, они были непревзойденной командой.

– Зона, – приказал лорд Сто Один.

– Зона, – веско повторили оба робота, поднимая паланкин за шесты.

– А затем Округ, – добавил лорд.

– Округ, – повторили они невыразительными голосами.

Сто Один почувствовал, как его паланкин накренился назад: Ливий аккуратно положил свои концы шестов на землю, подошел к лорду Сто Один и отсалютовал раскрытой ладонью.

– Могу я пробудиться? – спросил Ливий ровным, механическим голосом.

– Summa nulla est, – произнес лорд Сто Один.

Лицо Ливия ожило.

– Вам не следует туда ходить, мой лорд! Вам придется отказаться от иммунитета и встретиться со всеми опасностями. Пока там ничего нет. Пока – нет. Однажды они вырвутся из этого подземного ада и зададут людям настоящий бой. Но не сейчас. Сейчас они – жалкие создания, варящиеся в своем странном несчастье, занимающиеся любовью способами, которые никогда не пришли бы вам в голову…

– Забудь о том, что, по твоему мнению, пришло бы мне в голову. Какова реальная причина твоих возражений?

– Это бессмысленно, мой лорд! Вам осталось жить считаные дни. Сделайте для человечества что-то благородное и великое перед смертью. Нас могут выключить. Мы бы хотели приобщиться к вашим трудам, прежде чем вы нас покинете.

– Это все? – спросил Сто Один.

– Мой лорд, – произнес Флавий, – меня вы тоже пробудили. Идите вперед, говорю я. Там, внизу, заново творится история. Там есть вещи, о которых вы, величайшие лорды Инструментария, даже не подозреваете. Идите и взгляните, прежде чем умереть. Вы можете ничего не делать, но я не согласен с моим спутником. Там опасно, как могло бы быть опасно в Космосе, если бы мы его отыскали, но там интересно. А в мире, где сделаны все дела и передуманы все мысли, трудно отыскать вещи, которые по-прежнему могут возбудить в человеческом сознании неприкрытое любопытство. Как вам прекрасно известно, я мертв, но даже я, этим механическим разумом, ощущаю тягу к приключениям, стремление к опасности, очарование неведомого. Для начала, они там, внизу, совершают преступления. А вы, лорды, их игнорируете.

– Мы решили их игнорировать. Мы не глупцы. Мы хотели увидеть, что может случиться, – ответил лорд Сто Один, – и нам нужно было дать этим людям время, чтобы выяснить, как далеко они смогут зайти, если лишить их всякого контроля.

– Они рожают детей! – возбужденно сообщил Флавий.

– Мне это известно.

– Они подключили две нелегальные машины для мгновенных сообщений! – крикнул Флавий.

Сто Один остался спокоен.

– Так вот почему наблюдаются утечки в торговом балансе кредитной структуры Земли.

– У них есть кусок конгогелия! – завопил Флавий.

– Конгогелия! – воскликнул лорд Сто Один. – Невозможно! Он нестабилен! Они могут убить себя. Могут причинить вред Земле! Что они с ним делают?

– Музыку, – понизив голос, произнес Флавий.

– Что?

– Музыку. Песни. Приятный шум, чтобы танцевать под него.

– Немедленно отнесите меня туда! – рявкнул лорд Сто Один. – Это нелепо! Держать внизу кусок конгогелия – все равно что уничтожать обитаемые планеты ради игры в шашки.

– Мой лорд, – сказал Ливий.

– Да? – спросил Сто Один.

– Я снимаю мои возражения, – сказал Ливий.

– Благодарю, – очень сухо ответил Сто Один.

– У них внизу есть кое-что еще. Я не хотел, чтобы вы туда шли, и потому умолчал об этом, чтобы не возбудить ваше любопытство. У них есть бог.

– Если ты заготовил лекцию по истории, прибереги ее для другого раза, – сказал лорд Сто Один. – Засыпай и неси меня вниз.

Ливий не шелохнулся.

– Я сказал именно то, что хотел сказать.

– Бог? Что ты называешь богом?

– Личность или идею, способную дать ход совершенно новым культурным паттернам.

Лорд Сто Один подался вперед.

– Ты это знаешь?

– Мы оба знаем, – ответили Флавий и Ливий.

– Мы его видели, – сказал Ливий. – Десятую года назад вы велели нам тридцать часов свободно побродить по окрестностям. Мы взяли тела обычных роботов и случайно забрели в Зону. Когда мы почувствовали конгогелий в действии, нам пришлось спуститься, чтобы выяснить, что происходит. Обычно его используют, чтобы удержать на месте звезды…

– Не надо мне об этом рассказывать. Я сам знаю. Это был человек?

– Человек, – ответил Флавий, – который заново проживает жизнь Эхнатона.

– Кто это такой? – спросил лорд Сто Один, знавший историю, но желавший выяснить, как много известно его робо– там.

– Король, высокий, длиннолицый и толстогубый, который правил человеческим миром под названием Египет задолго до атомной энергии. Эхнатон придумал лучших из ранних богов. Этот человек воспроизводит жизнь Эхнатона, шаг за шагом. Он уже создал религию на основе солнца. Он смеется над счастьем. Люди его слушают. Они шутят над Инструментарием.

– Мы видели девушку, которая его любит, – добавил Ливий. – Она молода, она красива. И я думаю, у нее есть силы, из-за которых в будущем Инструментарий вознесет ее либо уничтожит.

– Они оба делали музыку, – сказал Флавий, – при помощи того куска конгогелия. И этот человек или бог – этот новый Эхнатон, как бы вы ни пожелали его назвать, мой лорд, – он танцевал странный танец. Как будто к трупу привязали веревки и заставили плясать подобно марионетке. На окружавших его людей этот танец оказывал такой же эффект, как лучший гипноз. Теперь я робот, но он встревожил даже меня.

– У этого танца было название? – спросил Сто Один.

– Названия я не знаю, – ответил Флавий, – но я запомнил песню, поскольку у меня фотографическая память. Желаете послушать?

– Определенно, – сказал лорд Сто Один.

Флавий встал на одну ногу, вытянул руки под странными, немыслимыми углами и запел высоким, оскорбительным тенором, который одновременно завораживал и отталкивал:

Прыгайте, милые люди, а я порыдаю по вам.

– Достаточно, – произнес лорд Сто Один.

Флавий отдал честь. Его лицо вновь стало приветливо-невозмутимым. Прежде чем взяться за передние концы шестов, он посмотрел назад и отпустил последнее замечание:

– Стихотворение написано строкой Скелтона.

– Хватит с меня вашей истории. Отнесите меня туда.

Роботы повиновались. Вскоре паланкин ловко запрыгал вниз по пандусам останков древнего города, который раскинулся под Землепортом, чудесной башней, что словно касалась слоисто-кучевых облаков в синей, прозрачной пустоте над человечеством. Сто Один уснул в своем странном транспортном средстве и не замечал, что многие люди-прохожие таращились на него.

Время от времени лорд Сто Один просыпался в незнакомых местах, пока легионеры уносили его все глубже и глубже в бездну под городом, где сладкие давления и теплые, тошнотворные запахи заставляли сам воздух казаться грязным.

– Стойте! – прошептал лорд Сто Один, и роботы остановились.

– Кто я? – спросил он у них.

– Вы изъявили желание умереть, мой лорд, – ответил Флавий, – через семьдесят семь дней, но пока вас по-прежнему зовут лорд Сто Один.

– Я жив? – спросил лорд.

– Да, – ответили оба робота.

– Вы мертвы?

– Мы не мертвы. Мы машины, несущие записи разумов людей, что когда-то жили. Хотите повернуть назад, мой лорд?

– Нет, нет. Теперь я вспомнил. Вы роботы. Ливий, психиатр и генерал, и Флавий, тайный историк. У вас человеческий разум, но вы не люди?

– Верно, мой лорд, – сказал Флавий.

– В таком случае как я могу быть живым – я, Сто Один?

– Вы сами должны это чувствовать, сэр, – ответил Ливий, – хотя разум стариков иногда ведет себя очень странно.

– Как я могу быть живым? – повторил Сто Один, оглядывая город. – Как я могу быть живым, когда знавшие меня люди мертвы? Они пронеслись по коридорам, подобно дымным призракам, обрывкам облаков; они были здесь, и любили меня, и знали, а теперь они мертвы. Возьмем мою жену, Эйлин. Она была красоткой, кареглазым ребенком, который вышел из обучающей камеры совершенным и юным. Время коснулось ее – и она танцевала под его мелодию. Ее тело располнело и состарилось. Мы его подправили. Но, в конце концов, смерть скрутила ее, и она отправилась туда, куда теперь собираюсь я. Раз вы мертвы, значит, можете рассказать, на что похожа смерть, где тела, и разумы, и голоса, и музыка мужчин и женщин проносятся по этим огромным коридорам, этим жестким мостовым – а затем исчезают. Как могли мимолетные призраки вроде меня и мне подобных, каждому из которых отведено лишь несколько десятков или сотен лет, прежде чем могучие слепые ветра времени унесут нас прочь, – как могли фантомы вроде меня создать этот крепкий город, эти чудесные машины, эти яркие огни, что никогда не меркнут? Как мы это сотворили, если уходим столь быстро, каждый из нас, все мы? Вы знаете?

Роботы не ответили. Их системы не были запрограммированы на жалость. Но лорд Сто Один все равно продолжил свою речь:

– Вы несете меня в место дикое, свободное, быть может, злое. Там люди тоже умирают, как и везде, и я должен умереть, так скоро, так ослепительно и просто. Мне следовало умереть давным-давно. Я был людьми, которые знали меня, братьями и товарищами, которые доверяли мне, женщинами, которые меня утешали, детьми, которых я любил столь мучительно и сладко много веков назад. Теперь их больше нет. Время прикоснулось к ним – и их не стало. Я вижу, как все, кого я когда-либо знал, несутся по этим коридорам, вижу их малыми детьми, вижу гордыми, и мудрыми, и преисполненными деятельности и зрелости, вижу старыми и деформированными; время тянется к ним – и они поспешно умирают. Зачем они так поступили? Как я могу жить дальше? Буду ли я помнить после смерти, что когда-то был живым? Я знаю, что некоторые из моих друзей смошенничали и уснули ледяным сном, надеясь на что-то, неведомое им самим. Я прожил жизнь – и я ее знаю. Что такое жизнь? Немного игры, немного учебы, несколько правильно подобранных слов, щепотка любви, укол боли, затем много работы, воспоминания – и грязь, взметающаяся навстречу солнцу. Вот и все, что мы из нее сделали – мы, покорившие звезды! Где мои друзья? Где мое «я», в котором я когда-то не сомневался, если знавшие меня люди унесены временем, словно подхваченные бурей лохмотья, во тьму и забвение? Ответьте мне. Вы должны знать! Вы машины, и вас наделили человеческим разумом. Вы должны знать, чего мы стоим, если взглянуть со стороны.

– Нас построили люди, – ответил Ливий, – и мы делаем лишь то, что они в нас заложили. Как мы можем ответить на подобную речь? Наш разум отвергает ее, каким бы хорошим он ни был. Мы не знаем ни печали, ни страха, ни гнева. Нам известны названия этих чувств – но не сами чувства. Мы слышим ваши слова – но не понимаем, о чем вы говорите. Вы пытаетесь рассказать, на что похожа жизнь? Мы это и так знаем. Ни на что особенное. У птиц и у рыб тоже есть жизнь. Это вы, люди, умеете говорить и сплетать из жизни припадки и тайны. Вы все запутываете. Крик никогда не придавал истине истинности, по крайней мере, для нас.

– Отнесите меня вниз, – сказал Сто Один. – Отнесите меня в Зону, куда много лет не ступала нога ни одного приличного человека. Я хочу оценить это место, прежде чем умру.

Они подняли паланкин и вновь неспешно потрусили по бесконечным пандусам вниз, к теплым, исходящим паром тайнам самой Земли. Люди-пешеходы стали встречаться реже, однако попадались недолюди – в основном гориллы или другие человекообразные обезьяны, – которые волокли наверх укутанные сокровища, похищенные из не внесенных в каталоги хранилищ древнейшего прошлого человечества. Иногда мимо проносился по каменной кладке вихрь металлических колес: разгрузив свои богатства в некой промежуточной точке высоко наверху, недолюди садились в тележки и катились вниз, словно гротескные человеческие дети-переростки древности, у которых когда-то вроде бы имели успех такие игры.

Приказ, произнесенный почти шепотом, вновь заставил двух легионеров остановиться. Флавий обернулся. Сто Один действительно звал их обоих. Они перешагнули шесты и подошли к нему с двух сторон.

– Возможно, я уже умираю, – прошептал Сто Один, – и это был бы крайне неудачный момент. Достаньте мой манекен-мэээ!

– Мой лорд, – ответил Флавий, – нам, роботам, строжайше запрещено касаться человеческих манекенов, и если мы это сделаем, команды предписывают нам немедленно уничтожить себя! Хотите, чтобы мы попробовали? Если так, который из нас? Приказы здесь отдаете вы, мой лорд.

IV

Лорд Сто Один молчал так долго, что даже роботы начали гадать, не скончался ли он в плотном, влажном воздухе и осязаемом зловонии пара и масла.

Наконец лорд Сто Один пошевелился и произнес:

– Мне не нужна помощь. Просто положите мне на колени сумку с моим манекеном-мэээ.

– Эту? – спросил Флавий, подняв маленький коричневый чемоданчик и обращаясь с ним с крайней осторожностью.

Лорд Сто Один едва заметно кивнул и прошептал:

– Аккуратно открой его для меня. Но не касайся манекена, если таковы твои приказы.

Флавий теребил застежку на чемоданчике. С ней было трудно управиться. Роботы не испытывали страха, однако были на интеллектуальном уровне запрограммированы избегать опасности. Пока Флавий пытался открыть чемоданчик, в его мозгу проносились безумные варианты. Сто Один хотел помочь ему, но древняя рука, трясущаяся и слабая, не могла даже дотянуться до застежки. Флавий размышлял о том, что в Зоне и Округе есть свои опасности, но подобное предприятие с манекенами – самое рискованное дело из всех, с которыми ему доводилось сталкиваться в форме робота, хотя при человеческой жизни он держал в руках множество манекенов, включая своего собственного. Это были типовые «манекены, электроэнцефалографические и эндокринные», миниатюрные реплики, показывавшие все аспекты состояния здоровья пациента, для которого были созданы.

– Ничего не поделаешь, – прошептал Сто Один. – Заведите меня. Если я умру, отнесите мое тело назад и скажите людям, что я неверно рассчитал время.

Не успел он договорить, как чемоданчик раскрылся. Внутри лежал маленький голый человечек, точная копия Сто Одного.

– Получилось, лорд! – воскликнул Ливий с другой стороны. – Позвольте, я направлю вашу руку, чтобы вы поняли, что нужно делать.

Хотя роботам запрещено касаться манекенов-мэээ, они могут дотронуться до человека, если тот разрешит. Сильные купропластиковые пальцы Ливия, похожие на человеческие, с многотонной силой зажима, тянули руки лорда Сто Одного вперед, пока те не легли на манекена-мэээ. Флавий, быстрый, плавный и подвижный, удерживал голову лорда на старой, усталой шее, чтобы древний владыка видел, чем заняты его руки.

– Мертва ли какая-либо часть? – спросил у манекена старый лорд на мгновение укрепившимся голосом.

Манекен замерцал, и два непроглядно-черных пятна возникли на внешней стороне верхней части бедра и на правой ягодице.

– Органический резерв? – спросил лорд своего манекена-мэээ, и вновь машина отреагировала на команду. Миниатюрное тело вспыхнуло ярко-фиолетовым, а затем стало равномерно розовым.

– В этом теле еще осталась сила, невзирая на протезы и все прочее, – сообщил Сто Один двум роботам. – Я сказал, заведите меня! Заводите.

– Вы уверены, мой лорд, – спросил Ливий, – что стоит делать это здесь, когда мы одни в глубоком туннеле? Меньше чем за полчаса мы можем доставить вас в настоящую больницу, где вас осмотрят настоящие врачи.

– Я сказал, заведите меня, – повторил лорд Сто Один. – Пока вы этим занимаетесь, я понаблюдаю за манекеном.

– Ваш регулятор на обычном месте, мой лорд? – уточнил Ливий.

– Какая часть оборота? – спросил Флавий.

– На затылке, разумеется. Кожа над ним искусственная и самозатягивающаяся. Одной двенадцатой оборота будет достаточно. У тебя есть нож?

Флавий кивнул. Снял с пояса маленький острый нож, осторожно коснулся им шеи старого лорда, а затем вонзил в плоть, повернув лезвие быстрым, уверенным движением.

– Сработало! – произнес Сто Один таким бодрым голосом, что оба робота отшатнулись. Флавий убрал нож обратно на пояс. Сто Один, еще мгновение назад почти бездыханный, теперь без всякой помощи держал манекена-мэээ. – Видите, джентльмены! – воскликнул он. – Пусть вы и роботы, но все равно можете узреть истину и доложить о ней.

Оба робота посмотрели на манекена-мэээ, которого Сто Один держал перед собой, взяв под мышки большим и указательным пальцем.

– Смотрите, что он покажет, – сказал лорд роботам чистым, звучным голосом, после чего крикнул манекену: – Протезы!

Крошечное тело из розового стало пестрым. Обе ноги потемнели до пурпурно-синего. Синий цвет ног, левого предплечья, одного глаза, одного уха и свода черепа выдавал месторасположение протезов.

– Испытываемая боль! – крикнул Сто Один манекену. Куколка вновь стала светло-розовой. Все детали были на месте, вплоть до гениталий, ногтей на ногах и ресниц. Ни в одной части тела не было ни следа черного цвета боли.

– Потенциальная боль! – крикнул Сто Один. Кукла замерцала. Большая ее часть стала цвета темного грецкого ореха, на фоне которого выделялись насыщенные коричневые области.

– Потенциальный отказ – когда-нибудь! – крикнул Сто Один. К крошечному тельцу вернулся естественный розовый цвет. Маленькие молнии виднелись лишь в основании мозга, но больше нигде.

– Я в порядке, – сообщил Сто Один. – Я могу продолжать работу, как делал последние несколько сотен лет. Оставьте меня в режиме активной жизнедеятельности. Я продержусь несколько часов, а если нет, значит, и терять нечего. – Он убрал манекена обратно в чемоданчик, повесил чемоданчик на дверную ручку паланкина и приказал легионерам: – Вперед!

Легионеры уставились на него невидящим взглядом.

Проследив за ними, Сто Один понял, что они смотрят на его манекена-мэээ. Тот почернел.

– Вы умерли? – спросил Ливий таким хриплым голосом, каким только может говорить робот.

– Вовсе нет! – воскликнул Сто Один. – Я был мертв доли секунды, но сейчас я вновь на время живу. Манекен-мэээ всего лишь отразил суммарную боль моего живого тела. Огонь жизни по-прежнему пылает во мне. Смотрите, сейчас я закрою его… – Куколка вспыхнула бледно-оранжевыми вихрями, когда лорд Сто Один закрывал крышку.

Роботы отвернулись, словно увидели некое злодеяние или взрыв.

– Вниз, парни, вниз! – крикнул лорд, путая их имена, а они вновь взялись за шесты паланкина и понесли его в глубины под жизненно важными органами Земли.

V

Пока они трусили по бесконечным пандусам, ему снились коричневые сны. Приоткрыв глаза, он увидел проносящиеся мимо желтые стены. Посмотрел на свою старую, сухую руку, и ему показалось, что в этой атмосфере он больше похож на рептилию, чем на человека.

– Я попал в клетку сушеного, тусклого черепашьего панциря старости, – пробормотал он, но его голос был слишком слабым, и роботы не услышали. Они бежали вниз по длинному, бессмысленному бетонному пандусу, покрытому пленкой растекшейся древней нефти, и прикладывали все усилия, чтобы не споткнуться и не уронить своего драгоценного хозяина.

В глубокой, скрытой точке пандус разделялся: левое ответвление вело на широкую ступенчатую арену, которая могла вместить тысячи зрителей некоего события, что никогда не произойдет, а правый сужался, шел наверх и сворачивал, вместе с желтыми огнями.

– Стойте! – крикнул Сто Один. – Вы ее видите? Вы слышите?

– Слышим что? – спросил Флавий.

– Бой и ритм конгогелия, исходящие из Зоны? Вихри и вопли невероятной музыки, доносящиеся до нас сквозь мили сплошного камня? Девушка, которую я вижу, ждущая у двери, что ни в коем случае не следовало открывать? Звуки музыки, рожденной звездами и не предназначенной для человеческого уха? Вы слышите? – крикнул он. – Этот ритм. Противозаконный металл конгогелий, так глубоко под землей? Да-да. Да-да. Да. Музыка, которую никто прежде не понимал?

– Я слышу только пульсацию воздуха в коридоре и ваше сердцебиение, мой лорд, – ответил Флавий. – И что-то еще, похожее на механический шум, очень далекий.

– Это оно! – воскликнул Сто Один. – То, что ты назвал «похожим на механический шум», напоминает ли он такт из пяти отчетливых нот?

– Нет. Нет, сэр. Не пяти.

– А ты, Ливий? Будучи человеком, ты обладал выдающимися телепатическими способностями. Сохранилось ли что-то в том роботе, которым ты теперь являешься?

– Нет, мой лорд, не сохранилось. У меня острые чувства, а еще я подключен к подповерхностному радио Инструментария. Ничего особенного.

– Никакого такта из пяти нот? Каждая нота отдельно, немного недотягивает до долгой, исполнена смысла и образов благодаря страшной музыке конгогелия, заточенной вместе с нами в этой слишком твердой скале? Вы ничего не слышите?

Два робота в обличье римских легионеров покачали головами.

– Но я слышу ее, слышу сквозь камень. У нее груди, как зрелые груши, и темно-карие глаза, подобные косточкам только что разрезанных персиков. И я слышу, что они поют, их странные, глупые слова пентапола, которым придала величия кошмарная музыка конгогелия. Прислушайтесь к ним. Когда я повторяю их, они звучат просто глупо, потому что лишены внушающей трепет музыки. Ее зовут Сантуна, и она смотрит на него. В этом нет ничего удивительного. Он намного выше большинства мужчин – и все же превращает эту нелепую песню в нечто пугающее и странное.

– А его зовут Йебайии, но теперь он Солнечный Мальчик. У него вытянутое лицо и толстые губы первого человека, заговорившего об одном боге, одном-единственном, – Эхнатона.

– Фараона Эхнатона, – сказал Флавий. – Когда я был человеком, это имя знали в моем отделе. Это была тайна. Один из самых первых и величайших из более-чем-древних королей. Вы видите его, мой лорд?

– Сквозь этот камень я вижу его. Сквозь этот камень я слышу бред, порожденный конгогелием. Я иду к нему.

Лорд Сто Один сошел с паланкина и слабо, едва слышно заколотил по сплошной каменной стене коридора. Горели желтые лампы. Легионеры беспомощно ждали. Этого врага их острые мечи пронзить не могли. Их когда-то человеческие личности, записанные в миниатюрном мозге, были не в состоянии разобраться в слишком человеческой ситуации: старый-старый мужчина видел безумные сны в далеком туннеле.

Тяжело дыша, Сто Один прислонился к стене и со свистящим хрипом произнес:

– Эти шепоты нельзя не услышать. Неужели вы не слышите пятинотный такт конгогогелия, вновь творящего свою сумасшедшую музыку? Вслушайтесь в слова. Это очередной пентапол. Глупые, бесплотные слова, которым музыка дала плоть, и кровь, и внутренности. Вот, слушайте.

– Их вы тоже не слышали?

– Могу ли я воспользоваться радио и посоветоваться с земной поверхностью? – спросил один из роботов.

– Посоветоваться! Посоветоваться! К чему нам советы? Это Зона, еще час бега – и вы окажетесь в сердце Округа.

Он взобрался в паланкин и скомандовал:

– Бегите, парни, бегите! Еще не больше трех-четырех километров по этому каменному садку. Я вас проведу. Если я перестану давать указания, можете поднять мое тело обратно на поверхность, чтобы мне устроили роскошные похороны и запустили меня в ракете-гробу на орбиту без возврата. Вам не о чем тревожиться. Ведь вы машины, и ничего больше, верно? Верно? – Под конец его голос сорвался на визг.

– Ничего больше, – сказал Флавий.

– Ничего больше, – сказал Ливий. – И все же…

– И все же что? – пожелал знать лорд Сто Один.

– И все же, – ответил Ливий, – Я знаю, что я машина, и знаю, что испытывал чувства, лишь когда был живым человеком. Иногда я гадаю, не зайдете ли вы, люди, слишком далеко. Слишком далеко с нами, роботами. И, быть может, с недолюдьми. Когда-то все было просто: каждое умевшее говорить существо считалось человеком, а каждое не умевшее – нет. Быть может, ваш конец близок.

– Если бы ты сказал это на поверхности, – мрачно произнес лорд Сто Один, – твою голову могли бы выжечь встроенным магниевым факелом. Ты ведь понимаешь, что за вами следят на предмет противозаконных мыслей.

– Конечно, понимаю, – ответил Ливий, – и понимаю, что умер как человек, раз теперь существую в виде робота. Очевидно, смерть не повредила мне тогда, а значит, вероятно, не повредит и в следующий раз. Однако в действительности все это не имеет значения, когда проникаешь в такие глубины Земли. В таких глубинах все меняется. Я не подозревал, что нутро мира окажется столь большим и тошнотворным.

– Дело не в том, как глубоко мы находимся, – раздраженно возразил лорд, – а в том, где мы находимся. Это Зона, где все законы отменены, а далеко внизу лежит Округ, где никогда не было законов. Теперь поторопитесь. Я хочу взглянуть на этого странного музыканта с лицом Эхнатона и хочу поговорить с поклоняющейся ему девушкой, Сантуной. Бегите осторожно. Немного выше и левее. Если я усну, не тревожьтесь. И не останавливайтесь. Я проснусь, когда мы приблизимся к музыке конгогелия. Если я слышу ее сейчас, на таком расстоянии, представьте, на что она будет похожа, когда вы окажетесь рядом!

Он откинулся на спинку паланкина. Роботы взялись за шесты и побежали туда, куда им велели.

VI

Они бежали более часа, иногда притормаживая, чтобы преодолеть текущие трубы или разрушенные пешеходные мостики; когда свет стал слишком ярким, им пришлось достать из сумок солнцезащитные очки, которые смотрелись крайне странно под римскими шлемами двух полностью снаряженных легионеров. (Разумеется, еще более странным являлось то, что глаза у них были вовсе не глазами; они напоминали белые мраморные шарики, плавающие в маленьких чашах с блестящими чернилами и глядящие на мир зловеще-туманным взглядом.) Роботы посмотрели на своего хозяина; тот не пошевелился, и они скрутили край его одеяния в плотную повязку, чтобы защитить ему глаза от яркого света.

В новом свете желтые лампочки коридора стали незаметны. Казалось, будто северное сияние сжали и направили в коридор в подвале давным-давно заброшенного отеля. Роботы не знали природы этого света, но он пульсировал тактами из пяти вспышек.

Музыка и огни стали слишком навязчивыми даже для двух роботов, которые шагали или трусили вниз, к центру мира. Должно быть, вентиляционная система была очень мощной, поскольку внутренний жар Земли не ощущался даже на такой глубине. Флавий не знал, сколько километров отделяют их от поверхности. Он понимал, что это незначительная величина с точки зрения планетарных расстояний – но весьма внушительная для обычной прогулки.

Внезапно лорд Сто Один сел в паланкине. Когда роботы сбавили шаг, он сердито сказал:

– Идите, идите. Я собираюсь завести себя. Мне хватит на это сил.

Он достал манекена-мэээ и осмотрел его в свете миниатюрного северного сияния, разлившегося по коридору. Манекен прошел смену цветов и диагнозов. Лорд был удовлетворен. Твердыми старыми пальцами он приставил острие ножа к собственному затылку и еще больше повысил выработку жизненной энергии.

Роботы сделали то, что им велели.

Огни сводили с ума. Иногда тяжело было даже просто передвигать ноги. С трудом верилось, что десятки или сотни, а то и тысячи человеческих существ преодолели эти неизведанные коридоры в поисках сокровенных рубежей Округа, где было дозволено все. Однако роботы были вынуждены верить. Они сами уже бывали здесь – и едва помнили, как отыскали дорогу в прошлый раз.

А музыка! Она обрушилась на них со всей силой. Такты из пяти нот, вызванивающие тона пентапола, стихотворной формы из пяти слов, которую несколько веков назад придумал безумный кот-менестрель К’пол, играя на своей к’лютне. Сама эта форма подчеркивала и усиливала кошачью резкость в сочетании с человеческим душераздирающим интеллектом. Неудивительно, что люди стремились сюда.

Во всей истории человечества не было деяния, которое нельзя было свершить благодаря одной из мощнейших сил человеческого духа: религиозной веры, мстительного тщеславия и чистейшего порока. Здесь ради порока люди открыли неведомые глубины и нашли им сумасшедшее, отвратительное применение. Их призвала музыка.

Эта музыка была особой. Теперь она поступала к Сто Одному и его легионерам двумя совершенно разными способами: вибрацией сплошной скалы и эхом, разносимым темным, тяжелым воздухом в лабиринте коридоров.

Огни в коридоре по-прежнему были желтыми, но электромагнитная иллюминация, вторившая музыке, затмевала обычный свет. Музыка правила всем, задавала все темпы, сзывала к себе всю жизнь. Это была песня, которой роботы не заметили в свой прошлый визит.

Даже лорд Сто Один, много где побывавший и многое повидавший, никогда прежде такого не слышал.

Это звучало так.

Напор, перебор и плавный повтор нот, лившихся из конгогелия – металла, не предназначенного для музыки, материи и антиматерии, заключенной в тонкую магнитную решетку, чтобы отгонять опасности открытого космоса. Теперь его кусок лежал глубоко в теле Старой Земли, отсчитывая собственные странные ритмы. Восход, полет и жаркий приход музыки, пульсировавшей в живой скале, аккомпанировавшей себе разносимым по воздуху эхом. Обняв, презрев любовный напев, что стонал и стенал в тяжелом камне.

Сто Один пробудился и устремил взор вперед, не видя ничего, но чувствуя все.

– Скоро мы увидим ворота и девушку, – сказал он.

– Ты это знаешь, человек? Ты, никогда здесь не бывавший? – спросил Ливий.

– Я знаю это, потому что знаю, – ответил лорд Сто Один.

– Ты носишь оперение иммунитета.

– Я ношу оперение иммунитета.

– Означает ли это, что мы, роботы, тоже свободны в этом Округе?

– Свободны, насколько этого желаете, – сказал лорд Сто Один, – при условии, что выполняете мои требования. В противном случае я вас убью.

– Если мы пойдем дальше, можно нам спеть песню недолюдей? – спросил Флавий. – Возможно, она немного защитит наш мозг от этой ужасной музыки. Эта музыка исполнена чувств, а у нас их нет, но все же она нас беспокоит. Я не знаю почему.

– Моя радиосвязь с поверхностью прервалась, – не к месту сообщил Ливий. – Мне тоже нужно петь.

– Пойте, вы оба, – разрешил лорд Сто Один. – Но не останавливайтесь, иначе умрете.

Роботы громко запели:

Хотя в песне слышалась варварская, древняя вибрация волынок, эта мелодия не заглушала и не отвергала здравого, дикого ритма конгогелия, теперь обрушившегося на них со всех сторон.

– Очаровательный призыв к мятежу, – сухо заметил лорд Сто Один, – однако я предпочту его в качестве музыки тому шуму, что пробивается из мировых глубин. Шагайте, шагайте. Я должен увидеть эту загадку, прежде чем умру.

– Мы с трудом выносим музыку, что идет к нам сквозь камень, – сообщил Ливий.

– Нам кажется, что сейчас она намного сильнее, чем несколько месяцев назад, когда мы приходили сюда, – добавил Флавий. – Могла ли она измениться?

– В этом и состоит загадка. Мы отдали им Зону, которая вне нашей юрисдикции. Мы отдали им Округ, чтобы они творили в нем, что пожелают. Но эти обычные люди создали или обнаружили некую удивительную силу. Они привнесли на Землю нечто новое. Возможно, мы трое погибнем, прежде чем решим вопрос.

– Мы не можем умереть так, как вы, – возразил Ливий. – Мы уже роботы, и люди, с которых нас скопировали, мертвы давным-давно. Означает ли это, что вы нас выключите?

– Может, я, а может, некая иная сила. Вы против?

– Против? Вы хотите знать, испытываю ли я какие-либо чувства по этому поводу? Я не знаю, – ответил Флавий. – Раньше я считал, что живу настоящей, полноценной жизнью, когда вы произносите: «Summa nulla est» – и включаете нас на полную мощность, но эта музыка обладает силой тысячи паролей, произнесенных одновременно. Меня начинает заботить моя жизнь, и я полагаю, что начинаю ощущать значение слова «страх».

– Я тоже это чувствую, – согласился Ливий. – Прежде мы не знали на Земле такой силы. Когда я был стратегом, кто-то рассказал мне про действительно неописуемые опасности, связанные с планетами Дугласа-Оуяна, и сейчас мне кажется, что опасность такого рода уже рядом, здесь, в этом туннеле. Нечто, чего никогда не создавала Земля. Нечто, чего не делал человек. Нечто, чего не может рассчитать робот. Нечто дикое и очень сильное, возникшее благодаря применению конгогелия. Оглядитесь.

Он мог этого не говорить. Коридор превратился в живую, пульсирующую радугу.

Они преодолели последний изгиб и достигли цели…

Последнего рубежа царства страданий.

Источника злой музыки.

Конца Округа.

Они поняли это, потому что музыка ослепила их, а огни оглушили, их чувства столкнулись друг с другом и запутались. Таково было влияние непосредственной близости конгогелия.

Там была дверь, огромная, с причудливой готической резьбой. Дверь была слишком большой для человека. На пороге стояла одинокая фигурка, чью грудь подчеркивал яркими цветами и тенями ослепительный свет, лившийся лишь с одной стороны двери, справа.

За дверью они видели колоссальный зал, пол которого покрывали сотни дряблых узлов оборванного тряпья. Это были люди без сознания. Над ними и между ними плясала высокая мужская фигура, державшая в руках нечто блестящее. Мужчина рыскал, и прыгал, и крутился, и вращался под пульсацию музыки, которую сам же и создавал.

– Summa nulla est, – произнес лорд Сто Один. – Я хочу, чтобы вы, роботы, работали на максимуме. Вы в состоянии высшей боевой готовности?

– Да, сэр, – хором ответили Флавий и Ливий.

– У вас есть оружие?

– Мы не можем его использовать, – сказал Ливий, – поскольку это противоречит нашей программе, однако его можете использовать вы, сэр.

– Не уверен, – возразил Флавий, – совершенно не уверен. Мы экипированы наземным оружием. Эта музыка, этот гипноз, эти огни – кто знает, что они могут сотворить с нами и нашим оружием, которое не предназначено для использования так глубоко под землей?

– Не бойтесь, – сказал Сто Один. – Я об этом позабо– чусь.

Он достал маленький нож.

Когда лезвие сверкнуло в свете пляшущих огней, девушка в дверном проеме наконец заметила лорда Сто Одного и его странных спутников.

Она заговорила с ним, и ее голос, разнесшийся в тяжелом воздухе, звучал определенностью и смертью.

VII

– Кто ты, принесший оружие к последнему внешнему рубежу Округа? – спросила она.

– Это всего лишь маленький нож, госпожа, – ответил лорд Сто Один, – им я никому не смогу причинить вреда. Я старик и ставлю повыше уровень своих жизненных сил.

Она равнодушно смотрела, как он приставляет острие ножа к собственному затылку и делает три полных, выверенных оборота.

Затем она внимательно оглядела его и сказала:

– Вы странный, мой лорд. Быть может, вы опасны для моих друзей и для меня.

– Я ни для кого не опасен.

Роботы изумленно посмотрели на него: голос лорда обрел глубину и насыщенность. Он действительно задал очень высокий уровень жизненной энергии, оставив себе не больше пары часов жизни, но к нему вернулись физическая мощь и эмоциональная сила времен расцвета. Роботы посмотрели на девушку. Та отнеслась к словам Сто Одного очень серьезно, словно они были неопровержимой истиной.

– Я ношу эти перья, – продолжил Сто Один. – Тебе известно, что они означают?

– Я вижу, что вы лорд Инструментария, – ответила девушка, – но не знаю, что значат перья…

– Отказ от иммунитета. Любой, у кого это получится, может убить меня или причинить мне вред без риска понести наказание. – Он без особого веселья улыбнулся. – Разумеется, у меня есть право защищаться, а драться я умею. Меня зовут лорд Сто Один. Зачем ты здесь, девочка?

– Я люблю того человека… если он еще человек.

Она всхлипнула и смущенно сжала губы. Было странно видеть эти детские губки стиснутыми от секундной душевной слабости. Девушка стояла, обнаженней новорожденного младенца, с лицом, покрытым вызывающей, странной косметикой. Она жила ради миссии любви в глубинах ничто и нигде – и все же осталась девушкой, личностью, человеческим существом, способным, как сейчас, мгновенно войти в контакт с другим человеческим существом.

– Он был человеком, мой лорд, даже когда вернулся с поверхности с тем куском конгогелия. Всего несколько недель назад эти люди тоже танцевали. А теперь они просто лежат на земле. Они даже не умирают. Я сама держала в руках конгогелий и творила с ним музыку. А теперь сила музыки поглощает его, и он танцует без остановки. Он не выходит ко мне, а я не осмеливаюсь войти в то место без него. Быть может, я сама стану еще одной кучкой на полу.

Крещендо невыносимой музыки заставило ее умолкнуть. Она дождалась, чтобы оно закончилось, а комната за дверью пульсировала фиолетовыми вспышками.

Когда музыка конгогелия немного стихла, лорд Сто Один произнес:

– Сколько времени он танцует один и сквозь него проходит эта странная сила?

– Год? Два года? Кто знает? Я спустилась сюда – и потеряла счет времени. Вы, лорды, на поверхности даже не позволяете нам иметь часы и календари.

– Мы сами видели тебя танцующей всего десятую часть года назад, – вмешался Ливий.

Она кинула на роботов быстрый, равнодушный взгляд.

– Вы те самые роботы, что недавно приходили сюда? Сейчас вы выглядите совсем иначе. Напоминаете древних солдат. Представить не могу зачем… Ладно, может, прошла неделя, а может, и год.

– Чем ты здесь занималась? – мягко спросил Сто Один.

– А вы как думаете? – сказала она. – Зачем сюда приходят все остальные люди? Я спасалась от безвременного времени, безжизненной жизни, безнадежной надежды, которые вы, лорды, навязали всем людям на поверхности. Вы позволяете роботам и недолюдям работать, но настоящих людей вы замораживаете счастьем, в котором нет ни надежды, ни выхода.

– Я был прав! – воскликнул Сто Один. – Я был прав, хоть и умру за это!

– Я вас не понимаю, – сказала девушка. – Значит, вы, лорд, тоже пришли сюда, чтобы сбежать от бессмысленной надежды, что спеленывает всех нас?

– Нет, нет, нет, – возразил он, а мятущиеся огни конгогелиевой музыки расчерчивали его лицо невероятными траекториями. – Я всего лишь говорил другим лордам, что нечто подобное творится на поврехности с вами, обычными людьми. И теперь ты в точности повторяешь мои слова. Кстати, кем ты была?

Девушка посмотрела на свое обнаженное тело, словно впервые заметила собственную наготу. Сто Один видел, как густой румянец залил ее лицо, шею и грудь. Очень тихо она сказала:

– Вы не знаете? Здесь мы никогда не отвечаем на этот вопрос.

– У вас есть правила? – спросил он. – У вас, людей, есть правила даже здесь, в Округе?

Она оживилась, поняв, что он задал неприличный вопрос не для того, чтобы проявить бестактность, и охотно ответила:

– Правил нет, но есть договоренности. Кто-то объяснил мне, когда я покинула обычный мир и пересекла границу Округа. Думаю, вам ничего не сказали, потому что вы лорд или потому что все попрятались от ваших странных боевых роботов.

– По пути вниз я никого не встретил.

– Значит, они прятались от вас, мой лорд.

Сто Один посмотрел на своих легионеров, чтобы те подтвердили или опровергли это заявление, но Флавий и Ливий промолчали

Лорд снова повернулся к девушке.

– Я не хотел лезть в чужие дела. Можешь рассказать, что ты за человек? Детали мне не нужны.

– При жизни я была однорожденной, – ответила она. – Я прожила недостаточно долго, чтобы меня обновили. Роботы и подкомиссар Инструментария проверили, можно ли обучить меня для Инструментария. Мозгов больше чем достаточно, сказали они, но никакого характера. Я долго об этом думала. «Никакого характера». Я знала, что не могу убить себя, и не хотела жить, а потому делала счастливое лицо всякий раз, когда считала, что меня сканирует монитор, и отыскала дорогу в Зону. Это была не жизнь и не смерть, а бегство от бесконечного развлечения. Я провела здесь совсем немного времени, – она показала на Зону над ними, – а затем встретила его. Очень скоро мы полюбили друг друга, и он сказал, что Зона не слишком отличается от поверхности. Он сказал, что уже побывал внизу, в Округе, в поисках смешной смерти.

– В поисках чего? – переспросил Сто Один, словно не верил своим ушам.

– Смешной смерти. Это его слова и его идея. Я следовала за ним, и мы любили друг друга. Я ждала его, когда он поднимался на поверхность, чтобы достать конгогелий. Я думала, что любовь ко мне изгнала из его разума мысли о смешной смерти.

– Ты рассказываешь мне всю правду? – спросил Сто Один. – Или это лишь твоя часть истории?

Она неуверенно запротестовала, но он не стал больше спрашивать.

Лорд Сто Один молчал и пристально смотрел на нее.

Она поморщилась, прикусила губу и наконец произнесла, очень отчетливо, пробившись сквозь музыку и огни:

– Прекратите. Вы делаете мне больно.

Не отрывая от нее взгляда, лорд Сто Один невинно произнес:

– Я ничего не делаю.

Там было на что посмотреть. У нее была кожа цвета меда. Даже сквозь свет и тени он видел, что на ней нет никакой одежды. И ни единого волоска на всем теле – ни волос на голове, ни бровей, ни, вероятно, ресниц, хотя об этом он судить не мог. Она нарисовала высоко на лбу золотые брови, придававшие ей выражение вечного насмешливого изумления. Она раскрасила рот золотом, чтобы ее слова лились из золотого источника. Верхние веки она тоже сделала золотыми, но нижние были черными как уголь. Получился образ, чуждый всему опыту человечества: похотливая скорбь в тысячной степени, сухая, вечно неутоленная похоть, женственность на службе далеким целям, человечность, завороженная неизведанными планетами.

Он стоял и смотрел. Если в ней еще осталось что-то человеческое, рано или поздно она возьмет инициативу в свои руки. Так и произошло.

Она вновь заговорила:

– Кто вы? Вы живете слишком быстро, слишком яростно. Почему бы вам не войти и не потанцевать, как всем прочим? – Она жестом показала за открытую дверь, где лежали на полу оборванные, неподвижные людские силуэты.

– Ты зовешь это танцем? – спросил лорд Сто Один. – Я бы выразился иначе. Танцует один человек. Все прочие лежат на полу. Позволь задать тебе точно такой же вопрос. Почему ты сама не танцуешь?

– Мне нужен он, а не танец. Я Сантуна, и когда-то он пленил меня человеческой, смертной, обычной любовью. Но теперь он превращается в Солнечного Мальчика, с каждым днем все больше, и танцует с людьми, которые лежат на полу…

– Ты зовешь это танцем? – рявкнул лорд Сто Один. Покачал головой и мрачно добавил: – Я не вижу никакого танца.

– Вы не видите? Правда не видите? – воскликнула она.

Он вновь упрямо, сердито покачал головой.

Она повернулась к залу и испустила высокий, чистый, всепроникающий вой, который пробился даже сквозь пятинотную пульсацию конгогелия.

– Солнечный Мальчик, Солнечный Мальчик, услышь меня! – крикнула она.

Ступни продолжали отбивать ритм, выплясывая цифру восемь, пальцы – стучать по мерцающему, размытому куску металла, лежавшему в руках танцора.

– Мой любимый, мой возлюбленный, мой мужчина! – снова крикнула она, еще пронзительней и призывней.

Ритм музыки и танца нарушился. Танцор сместился в их сторону, явно замедлившись. Огни в зале, огромная дверь и внешний коридор упрочнились. Теперь Сто Один мог видеть девушку более четко; на ее теле действительно не было ни одного волоска. Танцора он тоже видел; молодой человек был высоким и до изнеможения худым, а металл в его руках мерцал, подобно воде, отражающей тысячи огней. Танцор произнес, быстро и сердито:

– Ты позвала меня. Ты звала меня тысячи раз. Входи, если хочешь. Но не зови меня.

– На этот раз тебя позвала не я, – запинаясь, поспешно ответила Сантуна. – А эти люди… Один из них очень силен. Он не видит танцоров.

Солнечный Мальчик повернулся к лорду Сто Один.

– В таком случае входи и танцуй, если хочешь. Ты уже здесь. Так что можешь и потанцевать. А твои машины, – он кивнул на роботов-легионеров, – танцевать не могут. Выключи их. – И он начал отворачиваться.

– Я не стану танцевать, но взглянул бы на танец, – ответил Сто Один с натянутой мягкостью. Ему совершенно не понравился этот молодой человек с фосфоресцирующей кожей, опасным металлом в руках и самоубийственно небрежной скачущей походкой. Здесь, глубоко под землей, было слишком много света и слишком мало объяснений происходящего.

– Да ты любитель подглядывать! Какая мерзость для такого старикана. Или ты просто хочешь быть мужчиной?

Лорд Сто Один почувствовал разгорающуюся ярость.

– Да кто ты такой, чтобы назвать мужчину мужчиной подобным тоном? Ты сам-то еще человек?

– Кто знает? Кого это волнует? Я подслушал музыку вселенной. Я закачал в эту комнату все вообразимое счастье. Я щедр. Я делюсь им с моими друзьями. – Солнечный Мальчик показал на груды лохмотьев на полу, которые, лишившись музыки, страдальчески зашевелились. Теперь, разглядев комнату более отчетливо, Сто Один понял, что кучи на полу были молодыми людьми, в основном юношами, хотя имелось и несколько девушек. Все они выглядели больными, слабыми и бледными.

– Мне все это совершенно не нравится, – заявил Сто Один. – Думаю, мне следует арестовать тебя и забрать этот металл.

Танцор развернулся на правой пятке, словно собираясь отскочить прочь.

Лорд Сто Один шагнул в комнату следом за Солнечным Мальчиком.

Солнечный мальчик совершил полный оборот, вновь встал лицом к лорду Сто Один и решительно вытолкал того за дверь твердой и необоримой рукой, заставив лорда сделать три шага назад.

– Флавий, забери металл. Ливий, арестуй этого человека, – рявкнул Сто Один.

Роботы не пошевелились.

Сто Один, чьи чувства и сила были на высшем уровне благодаря резкому повороту регулятора жизненных сил, шагнул вперед, намереваясь сам схватить конгогелий. Он сделал лишь один шаг – и замер в дверном проеме.

Он не испытывал подобного с тех пор, как врачи в последний раз отправили его в хирургическую машину, когда обнаружили в черепе рак кости из-за старой-престарой космической радиации и последствий преклонного возраста. Ему сделали протез для половины черепа, и на время операции Сто Один был обездвижен ремнями и лекарственными препаратами. На этот раз не было ни ремней, ни препаратов, однако силы, которые пробудил Солнечный Мальчик, оказались не менее могучими.

Танцор выплясывал огромную цифру восемь среди одетых в тряпье тел, лежавших на полу. Он вновь запел песню, которую робот Флавий повторил на поверхности Земли, – песню о плачущем человеке.

Но Солнечный Мальчик не плакал.

Его аскетическое, худое лицо кривилось в широкой насмешливой ухмылке. Он пел о скорби – однако выражал не скорбь, а глумление, смех, презрение к обычной людской печали. Конгогелий мерцал, северное сияние почти ослепило лорда Сто Один. В центре комнаты стояли два барабана, один с высокими нотами, другой – с еще более высокими.

Бум… бум… дум… дум… рум! – резонировал конгогелий.

Ритиплин, ритиплин, ратаплан, ритиплин! – гремел обычный большой барабан, когда Солнечный Мальчик проплывал мимо и вытягивал пальцы.

Странный Маленький барабан издавал, почти выкаркивал всего две ноты: кид-норк, кид-норк, кид-норк!

Когда Солнечный Мальчик затанцевал обратно к лорду Сто Один, тот подумал, что слышит голос девушки Сантуны, зовущей возлюбленного, но не смог повернуть голову, чтобы убедиться в этом.

Солнечный Мальчик остановился перед лордом Сто Один, его ноги подергивались в танце, большие пальцы и ладони вымучивали гипнотические диссонансы из сверкающего конгогелия.

– Ты пытался обмануть меня, старик. У тебя не вышло.

Лорд Сто Один попробовал заговорить, но мускулы его рта и горла отказались повиноваться. Что же это за сила, которая может предотвратить все непривычные действия, но позволяет сердцу биться, легким дышать, а мозгу (как естественному, так и искусственному) – думать?

Молодой человек продолжал танцевать. Он сделал несколько шагов в сторону, развернулся и вновь пританцевал к Сто Одному.

– На тебе перо иммунитета. Я могу убить тебя. Если я это сделаю, госпожа Ммона, и лорд Нуру-ор, и другие твои друзья никогда не узнают, что с тобой случилось.

Если бы Сто Один мог пошевелить веками, он бы широко распахнул глаза от изумления: суеверному танцору глубоко под землей были ведомы тайные дела Инструментария.

– Не стоит верить своим глазам, даже если видишь четко, – более серьезным тоном произнес Солнечный Мальчик. – Ты думаешь, что безумец нашел способ творить чудеса при помощи куска конгогелия, унесенного глубоко под землю? Глупый старик! Ни один обычный безумец не смог бы принести сюда этот металл, не взорвав его в процессе, а вместе с ним и себя. Ни одному человеку не под силу то, что сделал я. Ты думаешь: если аферист, взявший себе имя Солнечный Мальчик, – не человек, то кто же он? Что приносит силу и музыку Солнца так глубоко под землю? Кто позволяет несчастным мира сего видеть безумные, счастливые сны, пока их жизнь сочится и утекает в тысячи времен тысяч миров? Кто делает это, если не я? Можешь не спрашивать. Я отлично знаю, о чем ты думаешь. Я станцую это для тебя. Я очень добрый человек, пусть и не нравлюсь тебе.

Пока он говорил, его ноги двигались на месте.

Внезапно он унесся прочь, подпрыгивая и перескакивая жалкие человеческие фигуры на полу.

Он миновал большой барабан и коснулся его: ритиплин, ратаплан!

Левая рука задела маленький барабан: кид-норк, кид-норк!

Обе руки вцепились в конгогелий, словно желая разорвать его пополам.

Зал вспыхнул музыкой, засиял громом, когда человеческие чувства смешались. Лорд Сто Один почувствовал, как воздух гладит его кожу, подобно прохладному, влажному маслу. Танцор Солнечный Мальчик стал прозрачным, и сквозь него лорд Сто Один видел пейзаж, который не был земным – и никогда не будет.

– Флуминесцентные, люминесцентные, раскаленные, флуоресцентные, – пропел танцор. – Таковы миры планет Дугласа-Оуяна, семи планет, плотной группой вращающихся вокруг одного Солнца. Миры необузданного магнетизма и вечного пылепада, где поверхности планет меняются под воздействием переменчивого притяжения их собственных переменчивых орбит! Странные миры, где звезды исполняют танцы безумнее любого танца, придуманного человеком; планеты, у которых есть общее сознание, но, возможно, не разум, планеты, которые звали сквозь пространство и время, ища дружбы, пока я, игрок, не спустился в эту пещеру и не нашел их. Когда вы их покинули, мой лорд Сто Один, когда сказали роботу: «Не нравится мне вид этих планет». Так сказал ты, Сто Один, роботу много лет тому назад. «Люди могут заболеть или сойти с ума от одного лишь взгляда на них», – сказал ты, Сто Один, много-много лет назад. «Спрячь информацию в каком-нибудь отдаленном компьютере», – приказал ты, Сто Один, еще до моего рождения. Но это был тот самый компьютер, тот самый, что стоит в углу за твоей спиной, тот, что ты не можешь увидеть, потому что не можешь повернуться. Я пришел в этот зал в поисках смешного самоубийства, чего-то действительно необычного, чтобы придурки хорошенько встряхнулись, обнаружив мое бегство. Я танцевал здесь, в темноте, почти как сейчас, и принял около дюжины разных наркотиков, а потому был диким, свободным и очень, очень восприимчивым. Тот компьютер заговорил со мной, Сто Один. Твой компьютер, не мой. Он заговорил со мной, и знаешь, что он сказал? Ты можешь это узнать, Сто Один, потому что умираешь. Ты выставил свою жизнеспособность на высокий уровень, чтобы сразиться со мной. Я же заставил тебя стоять неподвижно. Смог бы я сделать это, если бы был обычным человеком? Смотри. Я снова стану плотным.

С радугоподобным воплем аккордов и звуков Солнечный Мальчик вновь стиснул конгогелий; внутренний зал и внешний коридор расцвели огнями тысячи цветов, и глубокий подземный воздух пропитался музыкой, которая казалась психотической, поскольку ни один человеческий разум никогда не сочинял ее. Лорд Сто Один, заключенный в собственном теле, и два робота-легионера, замершие в полушаге за его спиной, гадали, действительно ли лорд умирает впустую, и строили предположения, ослепит и оглушит ли его этот танцор перед смертью. Конгогелий скручивался и сиял перед ним.

Солнечный Мальчик протанцевал назад над распростертыми на полу телами, протанцевал странным ритмичным шагом, словно рвался вперед в безумном состязании по ходьбе, в то время как музыка и собственные ноги несли его назад, к центру зала. Он прыгал в странной позе, сильно наклонив голову, будто изучал свои следы на полу, держа конгогелий над собственной шеей, высоко вскидывая ноги в свирепых скачках.

Лорд Сто Один подумал, что снова слышит голос девушки, но не смог различить слов.

Вновь заговорили барабаны: ритиплин, ритиплин, ратаплан! – а потом: кид-норк, кид-норк, кид-норк!

Какофония улеглась, и танцор заговорил. Его голос был высоким и странным, словно плохая запись, воспроизведенная на неправильном аппарате:

– Нечто говорит с тобой. Ты можешь говорить.

Лорд Сто Один обнаружил, что горло и губы вновь шевелятся. Тихо, втайне, как старый солдат, он проверил ступни и пальцы: они не шелохнулись. Он задал очевидный вопрос:

– Кто ты, нечто?

Солнечный Мальчик посмотрел на лорда Сто Один. Танцор стоял прямо и спокойно, лишь его ноги выплясывали дикую, стремительную джигу, в которой никак не участвовали другие части тела. Очевидно, некий танец требовался для того, чтобы поддерживать связь между необъяснимой сферой планет Дугласа-Оуяна, куском конгогелия, более чем человеческим танцором и измученными блаженными фигурами на полу. Но лицо, само лицо было невозмутимым и почти печальным.

– Мне велели показать тебе, кто я, – произнес Солнечный Мальчик.

Он протанцевал вокруг барабанов: ратаплан, ратаплан! Кид-норк-норк, кид-норк, кид-норк-норк!

Он высоко поднял конгогелий и скрутил так, что раздался оглушительный стон. Лорд Сто Один не сомневался, что столь безумный, горестный звук непременно достигнет поверхности Земли во многих километрах над ними, но благоразумная рассудительность заверила его, что это фантазия, порожденная личной ситуацией, и что настоящий звук, которому хватит силы, чтобы достичь поверхности, также обрушит истертый, потрескавшийся камень потолка прямо им на головы.

Конгогелий пробежал весь спектр цветов и остановился на темном, влажном, печеночно-красном, почти черном.

В это мгновение едва ли не полного затишья лорд Сто Один понял, что ему в разум зашвырнули всю историю целиком, не выраженную и не озвученную словами. Подлинная история этого зала вошла к нему в память, так сказать, сбоку. Вот он ничего не знает о ней – а вот уже словно помнит ее большую часть своей жизни.

Он также почувствовал, что освободился.

Лорд Сто Один сделал несколько спотыкающихся шагов назад.

К его огромному облегчению, роботы развернулись, тоже свободные, и пошли за ним. Он позволил им поддержать себя под мышки.

Внезапно его лицо покрыли поцелуями.

Его пластиковая щека ощутила, слабо и смутно, прикосновение, настоящее и живое, женских, человеческих губ. Это была странная девушка – прекрасная, безволосая, обнаженная и золотогубая, – что ждала и кричала у дверей.

Несмотря на физическое изнеможение и внезапный шок вторгшегося в разум знания, лорд Сто Один знал, что должен сказать.

– Девочка, ты звала меня.

– Да, мой лорд.

– Тебе хватило силы смотреть на конгогелий и не поддаться ему?

Она молча кивнула.

– Тебе хватило упрямства, чтобы не войти в эту комнату?

– Не упрямства, мой лорд. Просто я люблю его, моего мужчину.

– Ты ждала, девочка, много месяцев?

– Не все время. Я выхожу в коридор, когда нуждаюсь в пище, или питье, или сне, или отправлении естественных надобностей. У меня даже есть зеркала, и расчески, и щипцы, и краска, чтобы делать себя красивой, такой, какую может пожелать Солнечный Мальчик.

Лорд Сто Один оглянулся. Музыка была тихой, пронизанной не печалью, а какими-то другими эмоциями. Мужчина исполнял долгий, медленный танец, крался и тянулся, перекладывая конгогелий из одной руки в другую.

– Танцор, ты слышишь меня? – крикнул лорд Сто Один, вновь ощутив ток Инструментария в своих венах.

Танцор не ответил и не изменил направления движения. Но маленький барабан внезапно произнес: кид-норк, кид-норк.

– Он и лицо за ним – они ведь позволят девушке уйти, если, уходя, она действительно забудет его и это место. Ведь так? – спросил Сто Один танцора.

Ритиплин, ратаплан, – ответил большой барабан, не подававший голоса с тех пор, как Сто Один освободился.

– Но я не хочу уходить, – сказала девушка.

– Знаю, что не хочешь. Ты уйдешь, чтобы сделать мне приятное. Можешь вернуться, как только я закончу свою работу. – Она молчала, и он продолжил: – Один из моих роботов, Ливий, тот, в которого записан генерал-психиатр, побежит вместе с тобой, но я прикажу ему забыть это место и все, что с ним связано. Summa nulla est. Ты меня слышал, Ливий? Ты побежишь с этой девушкой – и ты забудешь. Ты тоже побежишь и забудешь, моя дорогая Сантуна, однако спустя двое земных суток от этого момента ты вспомнишь достаточно, чтобы вернуться, если пожелаешь и если будешь в этом нуждаться. В противном случае ты пойдешь к госпоже Ммоне и узнаешь от нее, чем тебе следует заниматься до конца жизни.

– Вы обещаете, мой лорд, что два дня и две ночи спустя я смогу вернуться сюда, если пожелаю?

– А теперь беги, моя девочка, беги. Беги на поверхность. Ливий, понесешь ее, если понадобится. Но бегом, бегом, бегом! От этого зависит не только ее жизнь.

Сантуна очень серьезно посмотрела на него. Ее нагота была невинностью. Верхние золотые веки сомкнулись с нижними черными, когда она моргнула, а затем смахнула слезы.

– Поцелуйте меня, и я побегу, – сказала она.

Он наклонился и поцеловал ее.

Она повернулась, бросила последний взгляд на своего любовника-танцора, а затем длинными шагами побежала по коридору. Ливий бежал за ней, изящно, неутомимо. Через двадцать минут они достигнут верхних границ Зоны.

– Ты знаешь, что я делаю? – спросил Сто Один танцора.

На этот раз танцор и стоявшая за ним сила не снизошли до ответа.

– Вода, – сказал Сто Один. – В моем паланкине есть кувшин с водой. Отнеси меня туда, Флавий.

Робот-легионер отнес постаревшего, трясущегося Сто Одного к паланкину.

VIII

Затем лорд Сто Один прибегнул к уловке, которая изменила человеческую историю на много веков вперед, – и, сделав это, выжег огромную каверну в чреве Земли.

Лорд воспользовался одной из самых тайных хитростей Инструментария.

Тройной мыслью.

Лишь немногие посвященные умели мыслить тройственно, если им предоставляли возможность упражняться. К счастью для человечества, лорд Сто Один был из числа этих везунчиков.

Он пустил в ход три мыслительные системы. На верхнем уровне он вел себя рационально, изучая старое помещение; на более нижнем уровне – замышлял безумный сюрприз для танцора с конгогелием. А на третьем, самом нижнем уровне решал, что нужно сделать за время, необходимое для того, чтобы моргнуть глазом, после чего доверял все прочее своей автономной нервной системе.

Вот какие команды он отдал:

Флавий должен перейти в режим беспорядочной тревоги и подготовиться к нападению;

Нужно связаться с компьютером и приказать ему записать все происходящее, все, что узнал Сто Один; также нужно показать ему, как предпринять контрмеры. Больше Сто Одни об этом не думал. Образ действия – костяк возмездия – на тысячные доли секунды вспыхнул в его сознании и погас.

Музыка взревела.

Белый свет обрушился на Сто Одного.

– Ты хотел причинить мне вред! – крикнул Солнечный Мальчик из-за готической двери.

– Хотел, – согласился Сто Один, – но это была мимолетная мысль. Я ничего не сделал. Ты ведь следишь за мной.

– Я слежу за тобой, – мрачно признал танцор. Кид-норк, кид-норк, – поддакнул маленький барабан. – Не покидай моего поля зрения. Когда будешь готов пройти через мою дверь, позови меня или просто подумай об этом. Я тебя встречу и помогу войти.

– Годится, – ответил лорд Сто Один.

Флавий по-прежнему поддерживал его. Сто Один сосредоточился на мелодии, которую создавал Солнечный Мальчик, новой безумной песне, о которой никто и помыслить не мог за всю историю мира. Сто Один подумал, не поразить ли танцора, швырнув в него его же песню. Одновременно пальцы лорда выполняли третий набор действий, о которых его сознание могло больше не беспокоиться. Рука Сто Одного открыла крышку в грудной клетке робота, ведущую прямо к пластинчатой панели управления головным мозгом. Рука сама изменила некоторые настройки, приказав роботу спустя четверть часа убить все формы жизни в зоне досягаемости, за исключением передатчика команд. Флавий не знал, что с ним сделали; Сто Один даже не заметил, что сотворила его собственная рука.

– Отведи меня к старому компьютеру, – велел Сто Один роботу Флавию. – Я хочу узнать, сколько истины в странной истории, с которой я только что познакомился. – Сто Один продолжал размышлять о музыке, которая потрясла бы даже обладателя конгогелия.

Он встал перед компьютером.

Его рука, повинуясь полученному приказу тройного мышления, включила компьютер и нажала кнопку «Записать эту сцену». Старые компьютерные реле со скрипом ожили и подчинились.

– Покажи мне карту, – велел Сто Один компьютеру.

Далеко за его спиной танцор сменил шаг на быструю рысцу жгучего подозрения.

На экране появилась карта.

– Превосходно, – сказал Сто Один.

Он увидел весь лабиринт. Прямо над ними располагалась одна из древних, запечатанных антисейсмических шахт – прямая, пустая труба шириной две сотни метров, тянувшаяся на много километров вверх. Ее закрывала крышка, не дававшая илу со дна океана и воде проникнуть внутрь. Снизу был только воздух, и потому шахту прикрывала пластмасса, которая выглядела как камень, чтобы ни люди, ни роботы не попытались в нее залезть.

– Смотри, что я делаю! – крикнул Сто Один танцору.

– Смотрю, – пропел Солнечный Мальчик, и его голос напоминал недоуменный рык.

Сто Один встряхнул компьютер, провел по нему пальцами правой руки и отдал крайне специфическую команду. Его левая рука, повинуясь тройной мысли, закодировала аварийную панель на боку компьютера двумя простыми, четкими техническими инструкциями.

За спиной лорда Сто Один загремел смех Солнечного Мальчика.

– Ты требуешь прислать тебе вниз кусок конгогелия. Остановись! Остановись, пока не подписал приказ своим именем и титулом лорда Инструментария. Твой неподписанный запрос не причинит вреда. Центральный компьютер наверху решит, что это окружные безумцы шлют бессмысленные требования. – В голосе Солнечного Мальчика зазвучала настойчивость. – Почему машина только что отправила тебе сообщение «получено и исполнено»?

– Не знаю, – любезно солгал лорд Сто Один. – Быть может, они послали мне кусок конгогелия в пару к твоему.

– Ты лжешь! – воскликнул танцор. – Подойди к двери.

Флавий подвел лорда Сто Один к причудливо-прекрасным готическим вратам.

Танцор прыгал с ноги на ногу. Конгогелий испускал тревожное тускло-красное сияние. Музыка рыдала, словно весь гнев и опасения человечества соединились в новой незабываемой фуге, безумном атональном контрапункте Третьему браденбургскому концерту Иоганна Себастьяна Баха.

– Я здесь, – спокойно произнес лорд Сто Один.

– Ты умираешь! – крикнул танцор.

– Я начал умирать еще до того, как ты впервые заметил меня. Я выставил свой регулятор жизненных сил на максимум, когда вошел в Округ.

– В таком случае заходи, – пригласил Солнечный Мальчик, – и ты никогда не умрешь.

Сто Один взялся за край двери и опустился на каменный пол. Удобно уселся и лишь тогда заговорил:

– Верно, я умираю. Но предпочел бы не входить. Я просто посмотрю, как ты танцуешь, пока жду смерти.

– Что ты делаешь? Что ты сделал? – крикнул Солнечный Мальчик. Он перестал танцевать и подошел к двери.

– Обыщи меня, если хочешь, – предложил лорд Сто Один.

– Я ищу, – ответил танцор, – но вижу лишь твое желание достать кусок конгогелия для себя и перетанцевать меня.

Тут Флавий пришел в бешенство. Он помчался к паланкину, наклонился, затем выпрямился и вернулся к двери. В каждой руке он держал по гигантскому шару из твердой стали.

– Что творит этот робот? – воскликнул танцор. – Я читаю твой разум, но ты ничего ему не говоришь! Он использует эти стальные шары, чтобы разрушать препятствия…

Солнечный Мальчик ахнул: его атаковали.

Движением слишком быстрым для человеческого глаза рука Флавия, способная развить усилие в шестьдесят тонн, метнула первый стальной снаряд прямо в Солнечного Мальчика. Солнечный мальчик – или сила внутри него – отпрыгнул в сторону со скоростью насекомого. Шар пробил два одетых в тряпье человеческих тела, что лежали на полу. Одно тело, умирая, выдохнуло: Ву-уф! Другое не издало ни звука: от удара оно лишилось головы. Прежде чем танцор смог заговорить, Флавий метнул второй шар.

На этот раз его остановил дверной проем. Вновь ожили силы, прежде удерживавшие Сто Одного и его роботов. Оказавшись в дверном проеме, шар загудел, замер в воздухе и вновь загудел, когда дверь отбила его обратно в Флавия.

Шар не попал роботу в голову, но уничтожил его грудную клетку, где находился истинный мозг Флавия. Робот со вспышкой отключился, однако даже перед смертью успел в последний раз схватить шар и метнуть в Солнечного Мальчика. В процессе Флавий перестал функционировать, и тяжелый шар, пролетев по безумной траектории, попал лорду Сто Одному в правое плечо. Лорд Сто Один страдал, пока не подтащил к себе своего манекена-мэээ и не отключил всю боль. Затем он осмотрел плечо. От него почти ничего не осталось. Кровь из органического тела и гидравлическая жидкость из протезов смешивались и тягучей, густой струей стекали по боку лорда.

Танцор почти забыл про свой танец.

Сто Один подумал о том, далеко ли ушла девушка.

Давление воздуха изменилось.

– Что случилось с воздухом? Почему ты подумал о девушке? Что происходит?

– Прочти меня, – предложил лорд Сто Один.

– Сперва я станцую и восстановлю силы, – ответил Солнечный Мальчик.

Несколько минут казалось, что танцор с конгогелием вызовет обвал.

Умирающий лорд Сто Один закрыл глаза и обнаружил, что смерть успокаивает. Пламя и шум внешнего мира по-прежнему вызывали интерес, но утратили значимость.

Конгогелий с тысячью переменчивых радуг и танцор стали почти прозрачными, когда Солнечный Мальчик вернулся, чтобы прочесть сознание Сто Одного.

– Я ничего не вижу, – встревоженно сказал Солнечный Мальчик. – Твой уровень жизненных сил слишком высок, и ты скоро умрешь. Откуда идет весь этот воздух? Кажется, я слышу далекий рев. Но его причина не в тебе. Твой робот обезумел. Ты лишь с удовлетворением смотришь на меня и умираешь. Это очень странно. Ты хочешь умереть по-своему, когда мог бы прожить невероятные жизни здесь, с нами!

– Это верно, – ответил лорд Сто Один, – я умираю по-своему. Но станцуй же для меня, станцуй с конгогелием, а я тем временем расскажу тебе твою собственную историю так, как рассказал мне ее ты. Будет приятно разобраться в ней перед смертью.

На лице танцора отразилось сомнение, он было затанцевал, потом вновь повернулся к лорду Сто Один.

– Ты уверен, что хочешь умереть прямо сейчас? Благодаря силе того, что ты зовешь планетами Дугласа-Оуяна, которую я получаю напрямую с помощью конгогелия, ты мог бы неплохо себя чувствовать, пока я танцую, и мог бы умереть, как только пожелаешь. Регуляторы жизненных сил намного слабее мощи, которой я владею. Я могу даже помочь перенести тебя через порог моей двери…

– Нет, – ответил лорд Сто Один. – Просто станцуй для меня, пока я умираю. По-своему.

IX

Так перевернулся мир. Миллионы тонн воды неслись к ним.

Через считаные минуты Зону и Округ затопит, когда весь воздух поднимется вверх. Сто Один удовлетворенно отметил, что над залом танцора проходит вентиляционная шахта. Он не позволил себе тройную мысль о том, что произойдет, когда материя и антиматерия конгогелия погрузятся в бурлящую соленую воду. Нечто вроде сорока мегатонн, предположил он с усталостью человека, который давным-давно решил задачу и теперь, по прошествии времени, мельком вспомнил о ней.

Солнечный Мальчик изображал религию докосмической эры. Он пел гимны, он возводил глаза, воздевал руки и свой кусок конгогелия к Солнцу; он играл на погремушке кружащихся дервишей, на храмовых колоколах Человека на Двух Деревяшках и на других храмовых колоколах святого, который спасся от времени, увидев его и выйдя из него. Кажется, его звали Будда? Затем Солнечный Мальчик перешел к грубым богохульствам, поразившим человечество после падения Старого мира.

Музыка следовала за ним.

Огни тоже.

Целые процессии призрачных теней тянулись за Солнечным Мальчиком, когда он показывал, как старое человечество отыскало богов и Солнце, а затем – иных богов. Он изобразил древнейшую загадку человека: человек делал вид, будто боится смерти, хотя на самом деле это жизнь никогда не понимала смерть.

И пока он танцевал, лорд Сто Один рассказывал ему его собственную историю.

– Ты покинул поверхность, Солнечный Мальчик, потому что люди были глупыми кусками глины, счастливыми и тупыми в своем жалком счастье. Ты сбежал, потому что не мог оставаться курицей в курятнике, стерильно зачатой, безопасно устроенной и замороженной после смерти. Ты присоединился к другим несчастным, ярким, беспокойным людям, которые искали свободы в Зоне. Ты узнал про их наркотики, и алкоголь, и курительные смеси. Ты узнал их женщин, и вечеринки, и развлечения. Этого оказалось недостаточно. Ты превратился в джентльмена-самоубийцу, героя, ищущего забавной смерти, которая заклеймила бы тебя твоей индивидуальностью. Ты спустился в Округ, самое презираемое, забытое место. И ничего там не нашел. Только старые механизмы и пустые коридоры. Кое-где – мумии или кости. Лишь безмолвные огни и тихий шелест воздуха в коридорах.

– Сейчас я слышу воду, – сказал Солнечный Мальчик, продолжая танцевать, – бегущую воду. Ты слышишь ее, мой умирающий лорд?

– Если бы и слышал, не обратил бы внимания. Вернемся к твоей истории. Ты пришел в этот зал. Необычная дверь делала его подходящим местом для забавной смерти, из тех, что нравятся жалким отщепенцам вроде тебя, но глупо умирать, если другие люди не знают, что ты сделал это преднамеренно – и как ты это сделал. В общем, путь наверх, в Зону, где остались твои друзья, был долгим, и потому ты уснул возле этого компьютера. Ночью, пока ты спал и видел сны, компьютер пропел тебе:

– Проснувшись, ты с удивлением обнаружил, что тебе приснился совершенно новый вид музыки. Поистине дикой музыки, которая заставит людей содрогнуться от своей восхитительной порочности. И с этой музыкой ты обрел работу. Украсть кусок конгогелия. Ты был умным парнем, Солнечный Мальчик, до того, как спустился сюда. Планеты Дугласа-Оуяна поймали тебя и сделали в тысячу раз умнее. Вместе с друзьями ты, как рассказал мне сам – или рассказало стоящее за тобой существо полчаса тому назад, – вместе с друзьями ты похитил подпространственную коммуникационную консоль, настроился на планеты Дугласа-Оуяна – и опьянел от этого зрелища. Радужные, люминесцентные. Водопады, текущие вверх. И все такое. И ты действительно достал конгогелий. Он состоит из материи и антиматерии, разделенных двойной магнитной решеткой. С ним присутствие планет Дугласа-Оуяна сделало тебя независимым от органических процессов. Ты больше не нуждался в пище, или отдыхе, или даже воздухе и воде. Планеты Дугласа-Оуяна очень стары. Они использовали тебя в качестве средства связи. Я понятия не имею, что они намеревались сотворить с Землей и с человечеством. Если эта история выйдет наружу, будущие поколения назовут тебя торговцем опасностью, потому что ты использовал естественную человеческую тягу к опасности, чтобы гипнозом и музыкой заманить других людей в ловушку.

– Я слышу воду, – перебил его Солнечный Мальчик. – Я действительно ее слышу!

– Не обращай внимания, – ответил лорд Сто Один, – твоя история важнее. В любом случае, что мы с тобой можем с этим поделать? Я умираю, сидя в луже крови и прочих жидкостей. Ты не можешь покинуть эту комнату с конгогелием. Позволь мне продолжить. Или, быть может, сущность Дугласа-Оуяна, какой бы она ни была…

– Она есть, – поправил Солнечный Мальчик.

– …какая она ни есть, просто тосковала по чувственному общению. Танцуй, парень, танцуй.

Солнечный Мальчик танцевал, и барабаны вторили ему – ратаплан, ратаплан! Кид-норк, кид-норк, норк! – а конгогелий заставлял музыку визжать сквозь сплошной камень.

Звук не утихал.

Солнечный Мальчик остановился и огляделся.

– Это вода. Вода.

– Кто знает? – откликнулся лорд Сто Один.

– Смотри! – вскрикнул Солнечный Мальчик, высоко подняв конгогелий. – Смотри!

Лорду Сто Одному не требовалось смотреть. Он прекрасно знал, что первые тонны воды, тяжелой и мутной от грязи, несутся, пенясь по коридору, к их залу.

– Но что мне делать? – взвизгнул голос Солнечного Мальчика.

Сто Один почувствовал, что это говорит не Солнечный Мальчик, а некий ретранслятор силы планет Дугласа-Оуяна. Силы, которая попыталась подружиться с человеком – однако нашла неправильного человека и неправильную дружбу.

Солнечный Мальчик взял себя в руки. Он танцевал, и от его ног летели брызги. Цвета сияли на поднимающейся воде. Ритиплин, типлин! – пропел большой барабан. Кид-норк, кид-норк, – сказал маленький. Бум, бум, дум, дум, рум, – сказал конгогелий.

Глаза лорда Сто Одного затуманились, но он по-прежнему видел пылающую фигуру безумного танцора.

Это хороший способ умереть, подумал лорд и умер.

X

Высоко наверху, на поверхности планеты, Сантуна почувствовала, как сам континент вздымается у нее под ногами, и увидела, как темнеет восточный горизонт от струи грязевого пара, взлетающей над спокойным, голубым, залитым солнцем океаном.

– Этого не должно случиться вновь, не должно! – сказала она, думая про Солнечного Мальчика, и конгогелий, и смерть лорда Сто Одного. И добавила: – Нужно что-то с этим сделать.

И она сделала.

В последовавшие века она вернула болезни, риск и горе, чтобы усилить человеческое счастье. Она стала одним из главных архитекторов Переоткрытия человека и на пике своей славы была известна как госпожа Элис Мор.