I

Конец вам уже известен – величественная драма лорда Жестокость, седьмого в своем роду, и колоссальный заговор, устроенный девушкой-кошкой К’мелл. Но вы не знаете начала, того, как первый лорд Жестокость получил свое имя – в честь ужаса и вдохновения, которые его мать, госпожа Гороке, испытала благодаря знаменитой подлинной драме девушки-собаки С’джоан. Иногда эту историю также называют делом «безымянной ведьмы», что само по себе абсурдно, поскольку имя у нее имелось. Это было имя «Элейн», древнее и запретное.

Элейн была ошибкой. Ее рождение, жизнь и карьера – сплошная ошибка. Рубин ошибся. Как такое могло случиться?

Вернитесь в Ан-фанг, на Мирную площадь Ан-фанга, в Исходное место Ан-фанга, где берут начало все вещи. Она была яркой. Красная площадь, мертвая, пустая площадь под желтым солнцем.

Это была Изначальная Земля, сама Родина человечества, где Землепорт пробивается сквозь ураганные облака выше гор.

Ан-фанг располагался возле города, единственного живого города с доатомным названием. Он носил милое, бессмысленное название Мийя-Мифла; здесь линии древних дорог, которых тысячелетиями не касались колеса, вечно тянулись вдоль теплых, светлых, чистых пляжей Старого юго-востока.

Штаб-квартира «Человеческого программирования» располагалась в Ан-фанге, и там произошел сбой.

Рубин дрогнул. Две турмалиновых сети не смогли скорректировать лазерный луч. Алмаз зарегистрировал ошибку. Ошибка и поправка поступили в центральный компьютер.

Ошибка установила в общем реестре рождений Фомаль– гаута III профессию «терапевта-любителя, женского пола, с врожденной способностью корректировать человеческую физиологию посредством местных ресурсов». На некоторых первых кораблях таких людей называли ведьмами, поскольку они исцеляли необъяснимым образом. В группах первых переселенцев подобные терапевты-любители были незаменимы; в сложившихся пост-Рисманских сообществах они стали серьезной помехой. Благодаря хорошим условиям жизни болезни исчезли, несчастные случаи происходили крайне редко, и медицинская работа превратилась в теорию без практики.

Кому нужна ведьма, даже хорошая, когда есть больница на тысячу коек, с рвущимся в бой персоналом… однако лишь семь из этих коек заняты настоящими людьми? (Остальные койки занимали человекоподобные роботы, на которых медики могли тренироваться, дабы не впасть в уныние. Само собой, они могли лечить недолюдей – животных в человеческом обличье, которые выполняли тяжелую и утомительную работу, пережиток почти идеальной экономики, – но животные, даже недолюди, не имели права посещать человеческие больницы. Заботу о больных недолюдях брал на себя Инструментарий – отправляя их на бойню. Было проще вывести новых недолюдей, чем лечить старых. Более того, нежный, заботливый больничный уход мог заронить в них всякие мысли. Например, мысль о том, что они люди. С общепринятой точки зрения это было нехорошо. И потому человеческие больницы пустовали, а недолюдей, которые четыре раза чихнули или которых один раз вырвало, забирали, и больше они никогда не болели. На свободных койках лежали пациенты-роботы, проживавшие бесконечные циклы людских травм и заболеваний.) Для потомственных, обученных ведьм не осталось работы.

Однако рубин вздрогнул; в программе действительно произошел сбой, и для Фомальгаута III был выписан родовой номер на «терапевта-любителя общего профиля, женского пола, для непосредственного использования».

Намного позже, когда завершились все перипетии этой истории, было проведено расследование происхождения Элейн. Когда лазер дрогнул, в машину одновременно попали исходный заказ и поправка. Машина засекла противоречие и передала обе заявки контролеру, настоящему человеку, который занимался этой работой семь лет.

Он изучал музыку, и ему было скучно. Его срок был так близок к завершению, что он буквально считал дни, оставшиеся до свободы. И попутно занимался переаранжировкой двух популярных песен. Одна называлась «Большой бамбук», примитивная вещь, пытавшаяся пробудить в человеке первобытную магию. Другая была о девушке, «Элейн, Элейн», которую песня призывала «не делать больно парню своему невольно». По отдельности ни одна из этих песен не имела значения; однако вместе они повлияли на историю, сперва незначительно, а впоследствии очень сильно.

У музыканта было полно времени, чтобы практиковаться. За все семь лет работы он ни разу не сталкивался с по-настоящему чрезвычайной ситуацией. Время от времени машина присылала ему отчет, но музыкант говорил машине самой исправить ошибки, и та неизменно это делала.

В тот день, когда произошел случай с Элейн, контролер пытался отточить свою игру на гитаре, очень старом инструменте, предположительно пришедшем из докосмического периода. Он в сотый раз играл «Большой бамбук».

Машина сообщила об ошибке первым музыкальным перезвоном. Контролер давным-давно позабыл все инструкции, которые столь дотошно вызубрил семь долгих лет тому назад. Сигнал не имел ни малейшего значения, поскольку машина всегда сама исправляла собственные ошибки, дежурил в это время контролер или нет.

Когда сигнал машины проигнорировали, та перешла к оповещению второй степени. Из динамика в стене комнаты раздался высокий, чистый человеческий голос, принадлежавший какому-то работнику, который умер тысячи лет назад:

– Тревога, тревога! Чрезвычайная ситуация. Требуется коррекция. Требуется коррекция!

Несмотря на солидный возраст, машине еще никогда не доводилось слышать ответа, который она получила теперь. Пальцы музыканта весело, безумно метнулись по гитарным струнам, и он отчетливо пропел совершенно невероятные слова:

Машина поспешно загрузила работой свои банки памяти и компьютеры, высматривая кодовую последовательность «бамбук», пытаясь вписать это слово в имевшийся контекст. Последовательностей не нашлось. Машина вновь затормошила человека.

– Инструкции неясны. Инструкции неясны. Пожалуйста, уточните.

– Заткнись, – откликнулся человек.

– Команда не подлежит исполнению, – сообщила машина. – Пожалуйста, сформулируйте и повторите, пожалуйста, сформулируйте и повторите, пожалуйста, сформулируйте и повторите.

– Да заткнись же, – повторил человек, зная, что машина не подчинится. Он машинально переключился на другую мелодию и дважды пропел первые две строки:

Машина использовала повторение как меру предосторожности: предполагалось, что настоящий человек не повторит ошибку дважды. Имя «Элейн» не являлось правильным числовым кодом, однако текст вроде бы подтверждал потребность в «терапевте-любителе, женского пола». Машина отметила, что настоящий человек скорректировал ситуационную карточку, созданную в результате чрезвычайной ситуации.

– Принято, – сообщила машина.

Это слово запоздало отвлекло контролера от музыки.

– Принято что? – спросил он.

Ответа не последовало. Воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шелестом чуть увлажненного теплого воздуха, скользившего через вентиляционные отверстия.

Контролер выглянул в окно. Отсюда был виден черно-красный кусочек Мирной площади Ан-фанга; дальше лежал океан, бесконечно прекрасный и бесконечно скучный.

Контролер с надеждой вздохнул. Он был молод.

Надо полагать, это не имеет значения, подумал он, беря гитару.

(Тридцать семь лет спустя он обнаружил, что это очень даже имело значение. Сама госпожа Гороке, глава Инструментария, направила заместителя, чтобы выяснить, откуда взялась С’джоан. Когда заместитель установил, что причина была в ведьме Элейн, госпожа отправила его выяснять, каким образом Элейн попала в упорядоченную вселенную. Контролера нашли. Он по-прежнему был музыкантом. И ничего не помнил. Его подвергли гипнозу. Он все равно ничего не вспомнил. Заместитель главы объявил чрезвычайную ситуацию, и музыканту ввели Полицейский препарат № 4 («четкую память»). Музыкант тут же вспомнил глупую ситуацию, но заявил, что это пустяк. Дело передали госпоже Гороке, которая приказала представителям властей целиком поведать музыканту жуткую, прекрасную историю С’джоан на Фомальгауте – ту самую, что вы слушаете сейчас, – и музыкант зарыдал. Это стало его единственным наказанием, но госпожа Гороке велела сохранить эти воспоминания в его голове до конца жизни.)

Человек взял гитару, а машина взялась за работу.

Она выбрала оплодотворенный человеческий эмбрион, дала ему нелепое имя «Элейн», снабдила генетический код выдающимися способностями к ведьмовству, а затем внесла в личную карточку пометки насчет обучения медицине, доставки парусником на Фомальгаут III и выпуск для работы на планете.

Элейн родилась без всякой необходимости, нежеланной, без навыков, способных принести вред или пользу любому живому человеческому существу. Ее ждала печальная, бессмысленная участь.

То, что она родилась незапланированной, само по себе не слишком примечательно. Ошибки случаются. Примечательно то, что ей удалось выжить, не подвергшись изменениям и корректировке, то, что ее не убили защитные механизмы, которыми человечество снабдило общество ради собственной безопасности.

Нежеланная и ненужная, она влачила свое жалкое существование долгие скучные месяцы и бесполезные годы. Ее хорошо кормили и богато одевали, она жила в разных домах. У нее были машины и роботы, чтобы прислуживать ей, недолюди, чтобы выполнять ее приказы, люди, чтобы защищать ее от других людей и – если в том возникнет необходимость – от самой себя. Но она не могла найти работу; без работы у нее не было времени на любовь, а без работы или любви – не было надежды.

Если бы ей повезло встретить правильных специалистов или представителей властей, те изменили или переобучили бы ее. Она стала бы желанной женщиной – но ей не встретилась полиция, а полиции не встретилась она. Она не могла исправить собственную программу, никак не могла. Эту программу заложили в нее в Ан-фанге, далеком Ан-фанге, где берут начало все вещи.

Рубин дрогнул, турмалин не справился, алмаз ошибся. Эта женщина была обречена с самого рождения.

II

Намного позже, когда люди сложили песни о странной истории девушки-собаки С’джоан, менестрели и певцы попытались представить, что чувствовала Элейн, и сочинили для нее «Песнь Элейн». Она далека от оригинала, однако демонстрирует отношение Элейн к собственной жизни до того, как ее поступки положили начало истории С’джоан:

Песня приукрашивает реальность. Женщины не испытывали к Элейн ненависти – они на нее не смотрели. Мужчины не испытывали страха – они тоже ее не замечали. На Фомальгауте III нет такого места, где Элейн могла бы встретить человеческих детей: инкубаторы располагались глубоко под землей, подальше от случайной радиации и капризной погоды. Согласно песне Элейн с самого начала считала себя недочеловеком, родившимся собакой. В действительности это произошло в самом конце, когда история С’джоан уже передавалась от звезды к звезде, обрастая новыми поворотами, свойственными фольклору и легенде. Элейн не теряла рассудка.

(«Сумасшествие» – редкое заболевание, заключающееся в том, что человеческий разум неадекватно воспринимает окружающий мир. Элейн подошла близко к этому состоянию до встречи с С’джоан. Она была не единственной сумасшедшей, но ее случай был редким и подлинным. Ее жизнь, лишенная возможности развиваться, обратилась внутрь себя, и ее сознание ринулось штопором вглубь, к единственной ведомой ему безопасной гавани – психозу. Сумасшествие всегда лучше, чем Х, а Х у каждого пациента свой, личный, тайный и невероятно важный. Элейн сошла с ума в нормальном смысле; заданная и предначертанная ей карьера была ошибочной. «Терапевты-любители, женского пола» были запрограммированы на решительную, автономную, независимую и стремительную работу. Такие условия труда существовали на новых планетах. Эти женщины не были запрограммированы, чтобы консультировать других людей; в большинстве мест консультировать было некого. Элейн выполнила то, что ей предписали на Ан-фанге, все инструкции, вплоть до химического состава своей спинномозговой жидкости. Она была неправильной – и даже не догадывалась об этом. Безумие было намного приятней осознания того, что она не является самой собой, не должна была родиться и обязана своим существованием ошибке дрогнувшего рубина и беззаботного молодого человека с гитарой.)

Она нашла С’джоан – и миры покачнулись.

Они встретились в месте, которое прозвали «краем света», где в подземный город падали лучи солнца. Это само по себе было необычным; однако Фомальгаут являлся необычной и неуютной планетой, где погодные неистовства и людские прихоти доводили архитекторов до яростных замыслов с гротескной реализацией.

Элейн шагала по городу, втайне безумная, высматривая больных людей, которым могла бы помочь. Ее пометили, закодировали, создали, родили, вырастили и обучили для этой работы. Работы не было.

Она была умной женщиной. Ясный ум служит безумию не хуже, чем здравомыслию – а именно, очень неплохо. Ей ни разу не пришло в голову отказаться от своей миссии.

Люди на Фомальгауте III, как и на самой Родной Земле, красивы почти одинаковой красотой; лишь в далеких, малодоступных мирах человеческий род в попытках выжить становится безобразным, истощается или мутирует. Элейн не слишком отличалась от других умных, красивых людей на улицах. Она была высокой и черноволосой, с длинными руками и ногами и коротким туловищем. Она зачесывала волосы назад, открывая высокий, узкий, прямоугольный лоб. Ее глаза были странного темно-синего цвета. Рот мог показаться красивым, но никогда не улыбался, и потому оценить его красоту не представлялось возможным. У нее была прямая, горделивая осанка – как и у всех прочих. Губы привлекали внимание своей пассивностью, а взгляд метался туда-сюда, туда-сюда, подобно древнему радару, высматривая больных, нуждающихся и увечных, которым она жаждала служить.

Как могла она быть несчастной? На счастье у нее не было времени. Она думала, что счастье заканчивается вместе с детством. То и дело там и сям, когда фонтан шептал на солнце или листья распускались взрывной фомальгаутской весной, она удивлялась тому, что другие люди – люди, подобно ей, несущие на своих плечах бремя возраста, положения, пола, обучения и профессионального номера – могут испытывать счастье, в то время как у нее одной нет на это времени. Но она всегда отгоняла эту мысль и шагала по улицам и пандусам, пока не заболят ступни, высматривая работу, которой не существовало.

Человеческая плоть – старше истории, упорней культуры – обладала собственной мудростью. Людские тела помечены архаичными уловками выживания, и на Фомальгауте III Элейн сохранила умения предков, о которых даже не задумывалась, – тех самых предков, что в невероятно давние времена покорили саму ужасную Землю. Элейн была безумна – и в глубине души догадывалась об этом.

Быть может, эта мудрость проснулась в ней, когда она шла от Дороги Уотеррока к ярким эспланадам Торговой полосы. Элейн увидела забытую дверь. Роботы убирались рядом с этой дверью, но из-за старого причудливого архитектурного замысла не могли подмести и отполировать поверхность прямо под ней. Тонкая твердая полоска старой пыли и застывшей политуры словно запечатывала дверь. Очевидно, никто давным-давно ее не открывал.

Согласно общественным законам запретные зоны были помечены обычными и телепатическими знаками. Самые опасные места охраняли роботы и недолюди. Но все незапрещенное было дозволенным. И потому, хотя у Элейн и не было права открывать эту дверь, она также не была обязана этого не делать. Она открыла дверь…

Исключительно из прихоти.

Или так она подумала.

Это имело мало общего с мотивом «Ведьмы!», который позже ей приписали в балладе. Она еще не обезумела и не отчаялась, она еще даже не стала благородной.

Открыв дверь, она изменила собственный мир – и жизнь будущих поколений на тысячах планет, однако сам по себе этот поступок не был примечательным. Усталая прихоть порядком расстроенной и слегка несчастной женщины. Ничего больше. Все прочие описания – это усовершенствование, приукрашивание, фальсификация.

Открыв дверь, Элейн действительно испытала потрясение – но не по тем причинам, которые ей впоследствии приписывали историки и поэты.

Она испытала потрясение, потому что за дверью оказалась лестница, а лестница вела вниз, к залитому солнцем пейзажу – поистине необычному зрелищу в любом мире. Из Нового города Элейн заглянула в Старый город. Новый город возвышался на своей оболочке над Старым городом, и, посмотрев «внутрь», она увидела закат в нижнем городе. Элейн ахнула от неожиданности и красоты этого зрелища.

Там – открытая дверь, за которой другой мир. Здесь – старая, знакомая улица, чистая, симпатичная, тихая и бессмысленная, по которой она сама без всякого смысла прошла в тысячный раз.

Там – что-то. Здесь – знакомый ей мир. Она не знала слов «сказочная страна» или «волшебное место», но если бы знала, обязательно бы их вспомнила.

Она посмотрела направо, налево.

Прохожие не обращали внимания ни на нее, ни на дверь. В верхнем городе только начинал разгораться закат. Нижний город уже расцветили ало-золотые полосы, напоминавшие гигантские языки застывшего пламени. Сама того не замечая, Элейн принюхалась; сама того не замечая, вздрогнула, борясь со слезами; сама того не замечая, нежно улыбнулась – впервые за много лет, – и эта улыбка расслабила ее губы и придала усталому, напряженному лицу подобие красоты. Элейн была слишком занята тем, что оглядывалась.

Люди шли по своим делам. Дальше по улице недочеловек – женщина, возможно, кошка – по широкой дуге обошла настоящего человека, который шагал медленнее. Совсем далеко полицейский орнитоптер, неспешно взмахивая крыльями, облетал одну из башен; если только роботы не навели на Элейн телескоп или не захватили с собой редкого недочеловека-сокола, которых иногда использовали в полиции, им ее не раз– глядеть.

Она шагнула в дверь и закрыла ее за собой.

Она об этом не догадывалась, но из-за ее поступка нерожденные судьбы так и не появились на свет, грядущие века охватило восстание, люди и недолюди погибли при странных обстоятельствах, матери изменили имена нерожденных лордов, а звездные корабли вернулись из мест, о каких человек не мог даже помыслить. Космос, который всегда был здесь, который ждал, пока человек его заметит, наступит быстрее – из-за нее, из-за двери, из-за нескольких следующих шагов Элейн, из-за того, что она произнесет, и ребенка, которого встретит. (Впоследствии поэты расскажут эту историю, но задом наперед, на основании своих знаний о С’джоан и поступках Элейн, разжегших мировой пожар. Простая истина состоит в том, что одинокая женщина вошла в таинственную дверь. Вот и все. Прочее случилось позже.)

Она стояла на верхней ступеньке, спиной к закрытой двери, и перед ней лежал позолоченный закатом незнакомый город. Она видела огромную оболочку Нового города Калмы, которая изгибалась к небу; видела, что дома здесь более старые и не столь гармоничные, как те, что она только что покинула. Элейн не была знакома с понятием «живописности», иначе вспомнила бы о нем. Она не знала ни одного понятия, чтобы описать сцену, мирно раскинувшуюся у нее под ногами.

Людей она не видела.

Далеко, на вершине старой башни, пульсировал пожарный датчик. Помимо него был только желто-золотой город внизу и птица – или крупный лист, сорванный бурей? – что парила неподалеку.

Испытывая страх, надежду, предвкушение и прилив незнакомых желаний, Элейн спустилась вниз с безмолвной неведомой целью.

III

У подножия лестницы, состоявшей из девяти пролетов, ждал ребенок – девочка лет пяти. Она была одета в ярко-голубую тунику, и у нее были рыжевато-каштановые волосы и самые изящные руки, что когда-либо видела Элейн.

Сердце Элейн потянулось к девочке. Та посмотрела на нее и отпрянула. Элейн узнала выражение этих красивых карих глаз, эту мышечную мольбу о доверии, эту боязнь человека. Это был вовсе не ребенок – просто животное в человеческом обличье, возможно, собака, которую впоследствии научат говорить, работать, выполнять полезные задания.

Маленькая девочка поднялась, словно собиралась убежать. Элейн показалось, что девочка-собачка сама не решила, куда побежит: к ней или от нее. Ей не хотелось связываться с недочеловеком – какой женщине захотелось бы? – но не хотелось и пугать маленькое создание. В конце концов, оно было совсем юным.

Мгновение они смотрели друг на друга, маленькое существо – нерешительно, Элейн – спокойно. Затем девочка-собака заговорила.

– Спроси ее, – сказала она, и это был приказ.

Элейн удивилась. С каких это пор животные отдают приказы?

– Спроси ее! – повторило юное создание и показало на окно, над которым была надпись: «ПОМОЩЬ ПУТЕШЕСТВЕННИКАМ». Потом девочка убежала. Голубая вспышка туники, белая – сандалий, и она исчезла.

Озадаченная Элейн молча стояла в пустом, заброшенном городе.

– Можешь подойти ко мне, – обратилось к ней окно. – Сама знаешь, что так и поступишь.

Это был мудрый, зрелый голос опытной женщины – голос, в котором бурлили пузырьки смеха, в котором слышалась тень сочувствия и энтузиазма. Приказ был не просто приказом. Он с самого начала был веселой личной шуткой, которую разделили две умные женщины.

Элейн не удивилась, когда с ней заговорила машина. Всю свою жизнь она слушала записи. Однако сейчас она засомневалась.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросила она.

– Да и нет, – ответил голос. – Я «Помощь путешественникам» – и я помогаю всем, кто приходит сюда этим путем. Ты заблудилась, иначе тебя бы здесь не было. Положи руку в мое окно.

– Я имела в виду, ты человек или машина? – уточнила Элейн.

– Смотря с какой стороны взглянуть, – произнес голос. – Я машина, но когда-то, очень давно, была человеком. На самом деле госпожой Инструментария. Но мой час пробил, и мне сказали: «Вы не станете возражать, если мы снимем компьютерный оттиск вашей личности? Он очень пригодится в справочных бюро». Разумеется, я согласилась, и с меня сняли эту копию. Я умерла, и мое тело отправили в космос со всеми причитающимися церемониями, но я также осталась тут. Было весьма необычно сидеть в этой штуковине, смотреть по сторонам, беседовать с людьми, давать хорошие советы и заниматься делом, пока не построили Новый город. Так что скажешь? Я – это я или не я?

– Я не знаю, мадам. – Элейн отступила.

Приветливый голос лишился веселых ноток и стал повелительным.

– Дай мне руку, чтобы я могла установить твою личность и сказать, что тебе делать.

– Пожалуй, я поднимусь по лестнице и вернусь за дверь, в верхний город, – сказала Элейн.

– И лишишь меня первой за четыре года беседы с настоящим человеком? – осведомился голос в окне. В нем слышалась требовательность, но также были теплота и веселье; а еще одиночество. Оно и решило дело. Элейн подошла к окну и положила ладонь на карниз.

– Ты Элейн! – воскликнуло окно. – Ты Элейн! Миры ждут тебя. Ты из Ан-фанга, где берут начало все вещи, с Мирной площади в Ан-фанге, на самой Старой Земле!

– Да, – ответила Элейн.

Голос вибрировал от возбуждения.

– Он ждет тебя. Он ждет тебя очень, очень давно. И маленькая девочка, которую ты встретила. Это была сама С’джоан. История началась. «Великая мировая эпоха началась заново». И когда она завершится, я смогу умереть. Прости, моя дорогая. Я не хотела сбивать тебя с толку. Я госпожа Панк Ашаш. А ты Элейн. Твой номер изначально оканчивался на семьсот восемьдесят три, и ты не должна была даже оказаться на этой планете. Все важные персоны здесь оканчиваются на цифры пять и шесть. Ты терапевт-любитель, и ты в неправильном месте, но твой любовник уже спешит к тебе, а ты никогда еще не влюблялась, и все это так волнительно.

Элейн быстро огляделась. Старый нижний город набирал красноту и терял золото вместе с закатом. Ступени за спиной Элейн казались ужасно высокими, дверь наверху – крошечной. Быть может, замок защелкнулся, когда Элейн ее закрыла. Быть может, ей никогда не удастся покинуть старый нижний город.

Должно быть, окно каким-то образом наблюдало за ней, потому что голос госпожи Панк Ашаш стал нежным.

– Присядь, моя дорогая, – произнес он. – Когда я была собой, я вела себя намного вежливей. Но я уже давным-давно не я. Я машина – и все же ощущаю себя собой. Присядь и прости меня.

Элейн вновь огляделась. Позади стояла придорожная мраморная скамья. Элейн покорно села. В ней снова вскипело счастье, испытанное на вершине лестницы. Если эта старая мудрая машина так много знает о ней, быть может, она посоветует, что ей делать. Что голос имел в виду под «неправильной планетой»? Под «любовником»? Под «он уже спешит к тебе» – или что там произнесло окно?

– Переведи дыхание, милая, – произнес голос госпожи Панк Ашаш. Пусть она была мертва сотни или тысячи лет, но по-прежнему говорила с властностью и любезностью именитой госпожи.

Элейн сделала глубокий вдох. Увидела огромное алое облако, напоминавшее беременную китиху, которое готовилось коснуться края верхнего города, высоко в небесах и далеко над морем. Задумалась, есть ли у облаков чувства.

Голос снова что-то говорил. Что он сказал?

Очевидно, он повторил вопрос.

– Ты знала, что идешь сюда? – спросил голос из окна.

– Конечно, нет. – Элейн пожала плечами. – Я просто увидела дверь, заняться мне было особо нечем, и я ее открыла. А в доме оказался целый новый мир. Он выглядел странно и весьма красиво, и потому я спустилась. Вы бы поступили иначе?

– Не знаю, – честно ответил голос. – Я действительно машина. Я очень давно не была собой. Быть может, я бы и поступила так же, когда была жива. Я этого не знаю, но знаю разные вещи. Быть может, я вижу будущее, а может, мне так кажется, потому что машинная часть меня очень хорошо просчитывает вероятности. Я знаю, кто ты и что с тобой случится. Советую причесаться.

– Зачем? – спросила Элейн.

– Он идет, – ответил радостный старый голос леди Панк Ашаш.

– Кто идет? – спросила Элейн почти раздраженно.

– У тебя есть зеркало? Мне бы хотелось, чтобы ты взглянула на свои волосы. Они могут стать еще красивей. То есть они и сейчас красивые. Но ты должна выглядеть наилучшим образом. Идет твой любовник, кто же еще.

– У меня нет любовника, – возразила Элейн. – Мне не дозволено его иметь, пока я не выполню часть дела своей жизни, а я до сих пор не нашла это дело. Я не из тех девиц, что бегут к заместителю главы за мечтами, сначала я должна совершить нечто стоящее. Может, я не слишком выдающаяся личность, но у меня есть самоуважение.

Элейн так рассвирепела, что развернулась на скамье и уселась спиной к всевидящему окну.

От следующих слов – таких трогательно-искренних, таких серьезных – у нее по рукам побежали мурашки.

– Элейн, Элейн, ты действительно понятия не имеешь, кто ты такая?

Элейн вновь крутанулась на скамье. Ее лицо алело в лучах заходящего солнца.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду… – выдохнула она.

– Думай, Элейн, думай, – неумолимо продолжал голос. – Неужели имя «С’джоан» ничего для тебя не значит?

– Надо полагать, это недочеловек, собака. Ведь именно это означает «С», верно?

– Это маленькая девочка, которую ты встретила. – Госпожа Панк Ашаш произнесла эти слова как великое откровение.

– Да, – послушно согласилась Элейн. Она была воспитанной женщиной и никогда не спорила с незнакомцами.

– Погоди минутку, – сказала госпожа Панк Ашаш. – Я выведу наружу свое тело. Не могу сказать, когда в последний раз его надевала, но так тебе будет проще со мной общаться. Прошу прощения за одежду. Она старая, однако, полагаю, с телом все в порядке. Это начало истории С’джоан, и я хочу причесать тебя, даже если мне придется делать это собственноручно. Подожди, девочка, никуда не уходи. Это займет минуту.

Темно-красные облака постепенно чернели. Что оставалось Элейн? Только сидеть на скамье. Она постучала туфлей о тротуар. Вздрогнула, когда старомодные фонари нижнего города зажглись с резкой геометрической внезапностью; они были лишены плавности новых фонарей верхнего города, где день переходит в яркую, чистую ночь без резких цветовых изменений.

Скрипнула дверь рядом с маленьким окошком. Древняя пластмасса осыпалась на тротуар.

Элейн была потрясена.

Наверное, подсознательно она ожидала увидеть чудовище, но увидела очаровательную женщину примерно одного с ней роста, в странном, старомодном одеянии. У незнакомки были гладкие черные волосы – и никаких признаков недавней или текущей болезни, следов жестоких увечий прошлого, явных нарушений зрения, походки или жестикуляции. (Элейн не могла проверить обоняние и вкус, но это был медицинский осмотр, заложенный в нее с самого рождения, список, по которому она проверяла каждого встреченного взрослого человека. Ее создали «терапевтом-любителем, женского пола» – и она отлично справлялась, даже когда лечить было некого.)

Тело действительно было потрясающим. Должно быть, его стоимость равнялась сумме сборов за сорок или пятьдесят планетарных посадок. Человеческий облик был передан без изъянов. За губами скрывались настоящие зубы; гортань, небо, язык, зубы и губы, а не микрофон в голове, формировали слова. Это тело воистину было музейным экспонатом. Возможно, оно копировало госпожу Панк Ашаш при жизни. Улыбка на лице казалась ликующей. На госпоже был наряд давно минувшей эпохи – торжественное прямое платье из тяжелой синей материи с вышитым золотым квадратным узором по подолу, поясу и лифу. Также имелся плащ цвета темного, потускневшего золота с таким же вышитым квадратным узором, только синим. Волосы были зачесаны наверх и закреплены украшенными драгоценностями гребнями. Робот выглядел совершенно естественно, вот только с одной стороны его покрывала пыль.

– Я устарела, – с улыбкой произнесла госпожа Панк Ашаш. – Давным-давно я не была собой. Но я подумала, дорогая, что тебе будет проще беседовать с этим старым телом, а не с окном…

Элейн безмолвно кивнула.

– Ты ведь понимаешь, что это не я? – резко спросило тело.

Элейн покачала головой. Она не понимала; ей казалось, будто она не понимает ничего.

Госпожа Панк Ашаш устремила на нее пристальный взгляд.

– Это не я. Это тело робота. Ты смотрела на него как на живого человека. И я – тоже не я. Иногда это причиняет боль. Ты знала, что машины могут испытывать боль? Я могу. Но… я – это не я.

– Кто вы? – спросила Элейн у красивой старой женщины.

– Прежде чем умереть, я была госпожой Панк Ашаш. Как и говорила. Сейчас я машина – и часть твоей судьбы. С помощью друг друга мы изменим судьбу миров и, быть может, даже вернем человечеству человечность.

Элейн ошеломленно уставилась на нее. Это был необычный робот. Он казался человеком и говорил с такой теплой властностью. И это существо, чем бы оно ни было, это существо, похоже, многое о ней знало. Никому больше не было до нее дела. Матери-кормилицы в Детском доме на Земле сказали: «Очередное дитя-ведьма, и прехорошенькое, с ними проблем не бывает», – и позволили ее жизни идти своим чередом.

Наконец Элейн смогла взглянуть в лицо, которое в действительности не было лицом. Обаяние, веселье, выразительность никуда не делись.

– Что… что мне теперь делать? – запинаясь, выговорила Элейн.

– Ничего, – ответила давно усопшая госпожа Панк Ашаш. – Просто встречай свою судьбу.

– Вы имеете в виду моего любовника?

– Какое нетерпение! – очень по-человечески рассмеялась запись мертвой женщины. – Какая поспешность. Сперва любовник, потом судьба. В юности я была такой же.

– Но что мне делать? – вновь спросила Элейн.

Ночь окончательно вступила в свои права. Уличные фонари озаряли пустые, грязные улицы. В нескольких дверных проемах – на расстоянии не ближе квартала – виднелись прямоугольники света или тени: света, если они были далеко от фонарей и ярко сияли собственными огнями; тени, если они находились совсем рядом с фонарями, и те приглушали их сияние.

– Иди в эту дверь, – сказала добрая старая женщина.

И показала на ничем не примечательный участок белой стены, где не было никакой двери.

– Но здесь нет двери, – возразила Элейн.

– Если бы здесь была дверь, – сказала госпожа Панк Ашаш, – ты бы не нуждалась во мне, чтобы предложить тебе войти в нее. А ты во мне нуждаешься.

– Почему? – спросила Элейн.

– Потому что я ждала тебя сотни лет, вот почему.

– Это не ответ! – огрызнулась Элейн.

– Ответ, – улыбнулась женщина, и ее добродушие совсем не походило на спокойствие робота. Это были мягкость и сдержанность зрелого человека. Она посмотрела Элейн в глаза и произнесла выразительно и тихо: – Я знаю, потому что знаю. Не потому, что я мертва – это больше не имеет значения, – но потому, что я очень старая машина. Ты войдешь в Желто-коричневый коридор, и будешь думать о своем любовнике, и выполнишь свою работу, и люди станут за тобой охотиться. Но все закончится хорошо. Ты понимаешь?

– Нет, – сказала Элейн, – нет, не понимаю. – Но она протянула руку к милой старой женщине, и госпожа взяла ее ладонь. Прикосновение было теплым и очень человеческим.

– Тебе не нужно это понимать. Просто делай. Ты это сделаешь, я знаю. А потому приступай.

Элейн попыталась улыбнуться, но она тревожилась, осознанно волновалась сильнее, чем когда-либо в жизни. Наконец с ней, с ее личным «я» происходило что-то настоящее.

– Как мне войти в дверь?

– Я ее открою, – улыбнулась госпожа, выпустив руку Элейн. – И ты узнаешь своего любовника, когда он споет тебе поэму.

– Какую поэму? – спросила Элейн, чтобы выиграть немного времени, напуганная дверью, которой даже не существовало.

– Она начинается словами: «Я узнал тебя, и любил тебя, и завоевал тебя в Калме…» Ты ее узнаешь. Входи. Сперва будет хлопотно, однако потом ты встретишь Охотника, и все изменится.

– Вы сами когда-нибудь бывали там?

– Конечно, нет, – ответила милая старая госпожа. – Я машина. Все это место защищено от мыслей. Ни туда, ни оттуда не могут пробиться ни зрение, ни слух, ни мысли, ни слова. Это убежище, оставшееся со времен древних войн, когда малейший след мысли мог погубить все. Вот почему лорд Энглок построил его задолго до моего рождения. Но ты можешь войти. И войдешь. Вот дверь.

Старая госпожа-робот не стала ждать. Одарила Элейн странной, кривой дружелюбной улыбкой, наполовину гордой, наполовину извиняющейся. Крепкими пальцами стиснула левый локоть Элейн. Они сделали несколько шагов к стене.

– Здесь и сейчас, – произнесла госпожа Панк Ашаш и толкнула Элейн к стене.

Элейн содрогнулась – и, не успев опомниться, оказалась на той стороне. Словно рев битвы, на нее обрушились запахи. Воздух был горячим. Свет – тусклым. Это напоминало картину с Планетой боли, затерянной в космосе. Впоследствии поэты пытались описать Элейн у двери в поэме, которая начиналась со строк:

Истина была намного проще.

Обученная, прирожденная ведьма, Элейн сразу все поняла. Все эти люди, по крайней мере, все, кого она видела, были больны. Они нуждались в помощи. Нуждались в Элейн.

Но над ней горько пошутили, потому что никому из них она не могла помочь. Никто из них не был настоящим человеком. Они были животными, тварями в человеческом обличье. Недолюдьми. Грязью.

И все ее тело было пропитано запретом помогать им.

Она не знала, почему мышцы ног заставили ее шагнуть вперед, но это произошло.

Эта сцена запечатлена на многих картинах.

Госпожа Панк Ашаш, ушедшая в прошлое всего несколько мгновений назад, казалась далеким воспоминанием. И самого города Калмы, Нового города, в десяти этажах над головой Элейн, будто никогда не существовало. Это, это было реальностью.

Она смотрела на недолюдей.

И на этот раз, впервые в ее жизни, в ответ они смотрели прямо на нее. Она никогда прежде такого не видела.

Они не испугали ее – лишь удивили. Элейн чувствовала, что испуг придет после. Возможно, скоро, но не сейчас и не здесь.

IV

Существо, напоминавшее женщину средних лет, подошло к ней и рявкнуло:

– Ты смерть?

Элейн изумленно уставилась на него.

– Смерть? Что ты имеешь в виду? Я Элейн.

– Будь ты проклята! – сказало существо-женщина. – Ты смерть?

Элейн не знала слова «проклята», но не сомневалась, что «смерть», даже для этих созданий, означает всего лишь «конец жизни».

– Конечно, нет, – ответила она. – Я просто человек. Женщина-ведьма, как бы меня назвали обычные люди. У нас нет ничего общего с вами, недолюдьми. Совсем ничего.

Элейн видела, что у существа-женщины была огромная грязная копна мягких каштановых волос, раскрасневшееся потное лицо и кривые зубы, обнажившиеся, когда оно улыбнулось.

– Они все так говорят. Они не знают, что они – смерть. Как по-твоему, от чего мы умираем, если не от зараженных болезнями роботов, которых присылаете вы, люди? Когда вы это делаете, мы все умираем, а потом другие недолюди вновь находят это место, и устраивают здесь убежище, и живут в нем несколько поколений, пока машины смерти, твари вроде тебя, не пронесутся по городу и не убьют нас снова. Это Город глупцов, место недолюдей. Разве ты о нем не слышала?

Элейн попыталась пройти мимо существа-женщины, но ее схватили за руку. Такого не случалось за всю мировую историю – чтобы недочеловек схватил настоящего человека!

– Отпусти! – крикнула Элейн.

Существо-женщина отпустило ее руку и повернулось к остальным. Его голос изменился. Теперь он был не пронзительным и возбужденным, а низким и озадаченным.

– Я не могу понять. Может, это настоящий человек. Хорошенькая шутка. Заблудился здесь, среди нас. А может, она смерть. Не могу понять. Что скажешь, Мой-милый-Чарли?

Тот, к кому она обратилась, шагнул вперед. Элейн подумала, что в другое время и в другом месте этот недочеловек мог бы сойти за привлекательного мужчину. Его лицо светилось умом и настороженностью. Он посмотрел прямо на Элейн, словно никогда не встречал ее прежде – что соответствовало действительности, – и продолжил смотреть столь пронзительным, странным взглядом, что ей стало не по себе. Когда недочеловек заговорил, его голос был отрывистым, высоким, чистым и дружелюбным; в этом мрачном месте он казался пародией, словно животное запрограммировали говорить голосом человека, увещевателя по профессии, вроде тех, что можно было увидеть в боксах-сказителях, откуда они сообщали людям послания, не хорошие и не важные, а просто умные. Его привлекательность сама по себе была уродством. Элейн подумала, уж не козел ли он по природе.

– Добро пожаловать, юная леди, – произнес Мой-милый-Чарли. – Теперь, когда ты здесь, как ты собираешься отсюда выбраться? Мейбл, если мы станем крутить ей голову, – сказал он недоженщине, которая первой обратилась к Элейн, – и повернем раз десять, она отвалится. И тогда мы проживем еще несколько недель или месяцев, прежде чем наши повелители и создатели отыщут нас и казнят. Что скажешь, юная леди? Следует ли нам тебя убить?

– Убить? Ты имеешь в виду, оборвать мою жизнь? Вы не можете. Это противозаконно. Даже Инструментарий не имеет на это права без суда. Вы не можете. Вы всего лишь недолюди.

– Но мы умрем, если ты вернешься обратно за дверь, – возразил Мой-милый-Чарли, сверкнув своей быстрой, умной улыбкой. – Полиция прочтет в твоем сознании про Желто-коричневый коридор, и нас зальют ядом, или здесь распылят болезнь, чтобы мы и наши дети погибли.

Элейн уставилась на него.

Жаркий гнев не отразился на его улыбке и убедительности, однако мускулы в глазницах и на лбу выдавали ужасное напряжение. Результатом было выражение, какого Элейн никогда прежде не видела: самоконтроль за гранью безумия.

Он уставился на нее в ответ.

Она не слишком его боялась. Недолюди не могли откручивать головы настоящим людям; это противоречило всем правилам.

Тут она призадумалась. Быть может, правила не работали в таких местах, где животные-преступники вечно ждали внезапной смерти. Стоящему перед ней существу вполне хватит силы повернуть ее голову десять раз по часовой стрелке или против. Она помнила уроки анатомии и почти не сомневалась, что в процессе голова отвалится. Элейн посмотрела на существо с интересом. Животный страх из нее изжили, однако она обнаружила, что испытывает крайнее отвращение к обрыванию жизни при случайных обстоятельствах. Возможно, ей помогут «ведьмовские» навыки. Она попыталась представить, что перед ней человек. В голове возник диагноз: «гипертония: хроническая агрессия, текущее состояние озлобленное, ведет к перевозбуждению и неврозу; недоедание; возможно, гормональные нарушения».

Она попробовала иную тактику.

– Я меньше вас, и вы можете с тем же успехом «убить» меня позже, – сказала она. – Почему бы нам не познакомиться? Я Элейн, меня направили сюда с Земли, Родины человечества.

Эффект был впечатляющим.

Мой-милый-Чарли отшатнулся. У Мейбл отвисла челюсть. Остальные уставились на Элейн. Несколько самых сообразительных существ принялись нашептывать что-то соседям.

Наконец Мой-милый-Чарли ответил:

– Добро пожаловать, госпожа. Могу ли я называть тебя госпожой? Думаю, нет. Добро пожаловать, Элейн. Мы твой народ. Мы сделаем все, что ты скажешь. Конечно, ты вошла внутрь. Тебя прислала госпожа Панк Ашаш. Сотни лет она говорила нам, что с Земли явится некто, настоящий человек с именем животного, а не числом, и что мы должны подготовить дитя С’джоан, дабы она взяла нити судьбы в свои руки. Прошу, садись. Хочешь воды? Чистой посуды у нас нет. Все мы здесь – недолюди, и на всем здесь есть наши отпечатки, скверна для настоящих людей. – Ему пришла в голову мысль. – Крошка-крошка, в твоей печи есть новая чашка? – Очевидно, кто-то кивнул, потому что он продолжил: – Возьми ее щипцами и принеси нашей гостье. Новыми щипцами. Не касайся ее. Наполни ее водой с верха маленького водопада. Чтобы питье нашей гостьи было неоскверненным. Чистым. – Он просиял от гостеприимства, одновременно нелепого и неподдельного.

Элейн не отважилась сказать, что не хочет пить.

Она ждала. Они ждали.

Ее глаза привыкли к темноте. Она видела, что главный коридор выкрашен в желтый, потускневший и грязный, и контрастирующий светло-коричневый цвета. Какой человеческий разум мог выбрать столь ужасное сочетание? Судя по всему, с этим коридором сливались другие; по крайней мере, она заметила освещенные арочные проходы, из которых быстро выходили люди. Нельзя выйти быстро и естественно из неглубокой ниши, и потому Элейн не сомневалась, что эти проходы куда-то вели.

Недолюдей она тоже могла видеть. Они очень походили на людей. Здесь и там попадались существа, вернувшиеся к животному состоянию, – человек-конь с мордой своего предка, женщина-крыса с обычными чертами лица, если не считать двадцатисантиметровых белых усов, похожих на нейлоновые, по дюжине с каждой стороны. Одна женщина выглядела совсем как человек – красивая девушка, сидевшая на скамье в десяти метрах дальше по коридору и не обращавшая внимания ни на толпу, ни на Мейбл, ни на Моего-милого-Чарли, ни на саму Элейн.

– Кто это? – поинтересовалась Элейн, кивнув на красивую девушку.

Мейбл, избавившись от напряжения, охватившего ее, когда она спросила у Элейн, не «смерть» ли та, теперь проявляла общительность, выглядевшую странно в таком месте.

– Это Кроули.

– Чем она занимается? – спросила Элейн.

– У нее есть гордость, – ответила Мейбл, ее гротескное красное лицо было веселым и энергичным, вялый рот при разговоре брызгал слюной.

– Но разве она ничем не занимается? – снова спросила Элейн.

– Здесь никто не должен чем-то заниматься, госпожа Элейн… – вмешался Мой-милый-Чарли.

– Называть меня «госпожой» противозаконно, – сказала Элейн.

– Прошу прощения, человеческое существо Элейн. Здесь никто не должен чем-то заниматься. Мы все противозаконны. Этот коридор мыслеупорный, и ни одна мысль не может ни проникнуть внутрь, ни выйти наружу. Погоди немного! Посмотри на потолок… Вот оно!

Красный всполох пробежал по потолку и погас.

– Потолок светится всякий раз, когда кто-то думает об этом месте, – объяснил Мой-милый-Чарли. – Весь туннель снаружи считается «отстойником сточных вод: для органических отходов», и потому слабым отзвукам жизни, которые могут отсюда выйти, не придают особого значения. Люди построили его для своих нужд миллион лет назад.

– Миллион лет назад их не было на Фомальгауте III, – огрызнулась Элейн. И задумалась, почему так поступила. Мой-милый-Чарли был не человеком, а лишь говорящим животным, сбежавшим из ближайшей мусоросжигательной печи.

– Прости, Элейн, – ответил Мой-милый-Чарли. – Мне следовало сказать, давным-давно. Нам, недолюдям, редко выпадает шанс познакомиться с настоящей историей. Но мы пользуемся этим коридором. Кто-то с нездоровым чувством юмора назвал это место Городом глупцов. Мы живем десять, или двадцать, или сотню лет, а потом люди или роботы находят нас и убивают. Вот почему расстроилась Мейбл. Она решила, что ты смерть. Но ты не смерть. Ты Элейн. И это чудесно, чудесно. – Его лукавое, слишком умное лицо лучилось от искренности. Должно быть, его потрясла собственная честность.

– Ты собирался рассказать, в чем предназначение этой недодевушки, – напомнила Элейн.

– Это Кроули, – ответил он. – Она ничего не делает. Никто из нас не должен что-то делать. Ведь мы все обречены. Она немного честнее других. У нее есть гордость. Она презирает всех нас. Ставит нас на место. Заставляет чувствовать себя низшими. Мы считаем ее ценным членом группы. У всех нас есть гордость, в которой нет никакого проку, однако Кроули просто обладает гордостью, но ничего по этому поводу не делает. Она служит вроде напоминания. Если мы ее не трогаем, она нас не трогает.

Вы забавные создания, подумала Элейн. Так похожи на людей, но такие неопытные, словно вам всем пришлось «умереть», прежде чем вы по-настоящему научились жить.

– Я никогда не встречала никого подобного, – сказала она вслух.

Должно быть, Кроули почувствовала, что они обсуждают ее, потому что она кинула на Элейн быстрый взгляд, пылавший ненавистью. На ее красивом лице застыла маска сосредоточенной враждебности и презрения; затем взгляд Кроули сместился, и Элейн ощутила, что ей больше нет места в сознании существа, что ее осудили и забыли. Она никогда не видела столь непроницаемого личного пространства. И все же по человеческим меркам это создание, вне зависимости от его природы, было очень одиноким.

Свирепая старая карга, покрытая серым, как у мыши, мехом, подбежала к Элейн. Старуха-мышь была той самой Крошкой-крошкой, которой дали задание. Длинными щипцами она держала керамическую чашку. В чашке была вода.

Элейн взяла чашку.

Шестьдесят или семьдесят недолюдей, включая маленькую девочку в голубом наряде, которую Элейн встретила снаружи, смотрели, как она пьет. Вода была вкусной. Элейн осушила чашку до дна. Все выдохнули, словно ждали этого момента. Элейн хотела было поставить чашку на землю, но старуха-мышь ее опередила. Она щипцами перехватила посуду, чтобы не осквернить прикосновением недочеловека.

– Правильно, Крошка-крошка, – сказал Мой-милый-Чарли. – Теперь мы можем поговорить. Так мы встречаем странников: сперва гостеприимство, потом беседа. Я буду с тобой честен. Возможно, нам придется убить тебя, если все это окажется ошибкой, но, поверь, я сделаю это быстро и без всякой злобы. Хорошо?

Элейн не видела в этом ничего хорошего – и так и сказала. Она представила, как ей откручивают голову. Не говоря о боли и унижении, это казалось отвратительным – окончить жизнь в канализации, с тварями, которые даже не имели права на существование.

Не дав ей шанса возразить, Мой-милый-Чарли продолжил:

– Представь, что все выйдет как надо. Представь, что ты – Эстер-Элейн-или-Элеанор, которую мы ждали, человек, который сделает что-то для C’джоан и принесет нам помощь и свободу – или, кратко говоря, жизнь, настоящую жизнь. Как мы тогда поступим?

– Я не знаю, кто вбил вам в головы эти мысли насчет меня. Почему я – Эстер-Элейн-или-Элеанор? Что я сделаю для C’джоан? Почему я?

Мой-милый-Чарли уставился на нее, будто не верил своим ушам. Мейбл нахмурилась, словно не могла подобрать нужных слов, чтобы озвучить свое мнение. Крошка-крошка, юркнувшая в толпу с мышиной внезапностью, оглянулась, точно ожидала, что кто-то позади нее подаст голос. Она не ошиблась. Кроули повернула голову к Элейн и с невероятным высокомерием произнесла:

– Я не знала, что настоящие люди бывают невежественны или глупы. Похоже, к тебе относятся оба определения. Мы все получаем информацию от госпожи Панк Ашаш. Поскольку она мертва, у нее нет предрассудков насчет нас, недолюдей. И поскольку ей нечем заняться, она просчитала для нас миллиарды вероятностей. Все мы знаем, к чему сводятся большинство из них: внезапная смерть от болезни или газа, а может, доставка на бойню в больших полицейских орнитоптерах. Однако госпожа Панк Ашаш обнаружила, что, возможно, явится человек с именем, похожим на твое, со старым именем, а не цифровым, что этот человек встретит Охотника, что вместе с Охотником научит недодитя С’джоан посланию и что это послание изменит миры. Сотни лет мы называли ребенка за ребенком С’джоан. Теперь ты явилась. Может, ты – та самая. На мой взгляд, ты не слишком компетентна. Что ты умеешь?

– Я ведьма, – ответила Элейн.

Кроули не смогла сдержать изумления.

– Ведьма? В самом деле?

– Да, – смиренно сказала Элейн.

– Я бы на такое не пошла, – сообщила Кроули. – У меня есть гордость. – Она отвернулась, и на ее лице застыла маска вечной боли и презрения.

Мой-милый-Чарли прошептал стоявшим рядом с ним, не заботясь о том, услышит Элейн его слова или нет:

– Это чудесно, чудесно. Она ведьма. Человеческая ведьма. Возможно, великий день настал! – И почтительно обратился к Элейн: – Элейн, пожалуйста, посмотри на нас.

Элейн посмотрела. Если не задумываться о том, где она находилась, казалось невероятным, что пустой старый нижний город Калма лежал сразу по ту сторону стены, а оживленный новый город – всего на тридцать пять метров выше. Этот коридор сам по себе был миром. Ощущался как мир, с омерзительными желто-коричневыми цветами, тусклыми старыми фонарями, смесью людской и животной вони из-за отвратительной вентиляции. Крошка-крошка, Кроули, Мейбл и Мой-милый-Чарли были частью этого мира. Они были настоящими – но находились снаружи, снаружи, с точки зрения Элейн.

– Отпустите меня, – сказала она. – Однажды я вернусь.

Мой-милый Чарли, который явно был здесь лидером, произнес, будто в трансе:

– Ты не понимаешь, Элейн. Единственный возможный для тебя «уход» отсюда – это смерть. Другого пути нет. Мы не можем выпустить прежнюю тебя за дверь, ведь тебя отправила сюда госпожа Панк Ашаш. Либо ты идешь вперед к своей судьбе – и к нашей судьбе тоже, либо делаешь это, и все получается, ты любишь нас, а мы любим тебя, – мечтательно добавил он, – либо я убиваю тебя своими собственными руками. Прямо здесь. Прямо сейчас. Сперва я могу дать тебе еще глоток чистой воды. Но не более того. Выбирать особо нечего, человеческое существо Элейн. Как ты думаешь, что случится, если ты выйдешь наружу?

– Надеюсь, ничего, – ответила Элейн.

– Ничего! – фыркнула Мейбл, лицо которой вновь стало негодующим. – Примчится полиция на своем орнитоптере…

– И вскроет тебе мозги, – сказала Крошка-крошка.

– И узнает про нас все, – сказал высокий бледный человек, прежде молчавший.

– И через час, самое большее – два все мы будем мертвы, – сказала Кроули со своей скамьи. – Будет ли это иметь для вас значение, мадам и Элейн?

– И они отключат госпожу Панк Ашаш, – закончил Мой-милый-Чарли, – и даже запись нашей дорогой мертвой госпожи исчезнет, и в мире больше не останется милосердия.

– Что такое «милосердие»? – спросила Элейн.

– Очевидно, ты никогда о нем не слышала, – ответила Кроули.

Старая карга-мышь Крошка-крошка подобралась поближе к Элейн, посмотрела на нее и прошептала сквозь желтые зубы:

– Не позволяй им запугать тебя, девочка. Смерть значит не так уж много, даже для вас, истинных людей, живущих четыре сотни лет, или для нас, животных, которых ждет бойня за углом. Смерть – это когда, а не что. Для всех нас она одинакова. Не надо бояться. Иди вперед – и, быть можешь, отыщешь милосердие и любовь. Они намного ярче смерти, если только удается их отыскать. А когда ты их найдешь, смерть перестанет казаться такой уж важной.

– Я по-прежнему не знаю, что такое милосердие, – сказала Элейн, – но я думала, что знаю, что такое любовь, и вряд ли мой любовник отыщется в старом, грязном коридоре, полном недолюдей.

– Я имела в виду другую любовь, – рассмеялась Крошка-крошка, отмахнувшись рукой-лапой от пытавшейся вмешаться Мейбл. Лицо старой мыши пылало эмоциями. Внезапно Элейн поняла, какой видели Крошку-крошку недомужчины-мыши, когда та была юной, стройной и серой. Энтузиазм вновь наполнил дряхлые черты молодостью. – Я имела в виду не любовь к любовнику, девочка. А любовь к самой себе. Любовь к жизни. Любовь ко всем живым существам. Даже ко мне. Твою любовь ко мне. Ты можешь себе такое представить?

Элейн шатало от усталости, но она попыталась ответить на вопрос. В тусклом свете она посмотрела на сморщенную старуху-мышь в грязных лохмотьях, с маленькими красными глазками. Мимолетное видение юной красавицы-мыши угасло; осталось только гадкое, бесполезное, старое существо с нечеловеческими запросами и бессмысленными призывами. Люди никогда не любили недолюдей. Их использовали как стулья или дверные ручки. С каких это пор дверная ручка взывала к Хартии древних прав?

– Нет, – ровным, спокойным голосом ответила Элейн. – Я не могу представить, что когда-нибудь полюблю тебя.

– Я так и знала, – триумфально произнесла Кроули со своей скамьи.

Мой-милый-Чарли тряхнул головой, словно желал прояснить зрение.

– Ты хотя бы знаешь, кто правит Фомальгаутом III?

– Инструментарий, – ответила Элейн. – Но, может, хватит разговоров? Отпустите меня или убейте. Во всем этом нет никакого смысла. Я попала сюда уже уставшей, а теперь устала в миллион раз сильнее.

– Проводите ее, – сказала Мейбл.

– Хорошо, – согласился Мой-милый-Чарли. – Охотник здесь?

Ему ответила девочка С’джоан, стоявшая позади собравшихся:

– Он вошел с другой стороны, когда она вошла спереди.

– Ты мне солгал, – сказала Элейн Моему-милому-Чарли. – Ты сказал, что есть только один путь.

– Я не лгал, – возразил он. – Есть только один путь для тебя, или для меня, или для друзей госпожи Панк Ашаш. Тот путь, которым ты пришла. Другой путь – это смерть.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что он ведет прямиком на бойни, принадлежащие людям, которых ты не знаешь, – ответил он. – Лордам Инструментария, живущим здесь, на Фомальгауте III. Это лорд Фемтиосекс, который справедлив и безжалостен. Лорд Лимаоно, который считает недолюдей потенциальной угрозой и опасной затеей. Госпожа Гороке, которая не умеет молиться, но размышляет о тайне жизни и которая проявляла доброту к недолюдям, при условии, что эта доброта не выходила за рамки закона. И госпожа Арабелла Андервуд, чье правосудие не в силах постичь ни один человек. – Мой-милый-Чарли, усмехнувшись, добавил: – Или недочеловек.

– Кто она? Откуда у нее это странное имя? В нем нет номера. Оно такое же нелепое, как ваши имена. Или мое, – сказала Элейн.

– Она из Старой Северной Австралии, мира струна, который на время прислал ее в Инструментарий, и она следует законам своей родины. Охотник может пройти по залам и бойням Инструментария – но сможешь ли ты? Смогу ли я?

– Нет, – ответила Элейн

– Тогда вперед, – сказал Мой-милый-Чарли, – к смерти или великим чудесам. Позволь показать тебе путь, Элейн?

Та молча кивнула.

Старуха-мышь Крошка-крошка потрепала Элейн за рукав, в ее глазах горела странная надежда. Когда Элейн проходила мимо скамьи Кроули, гордая красавица с застывшим, ледяным, суровым лицом посмотрела прямо на нее. Девочка-собака С’джоан следовала за небольшой процессией, словно ее позвали.

Они шли вниз, и вниз, и вниз. В действительности они не могли спуститься на полкилометра. Но бесконечная желто-коричневость, странные силуэты противозаконных, беспризорных недолюдей, зловоние и тяжелый, загустевший воздух создавали у Элейн впечатление, будто она оставляет позади все известные миры.

На самом деле так оно и было, но ей это не пришло в голову.

V

Коридор оканчивался круглой дверью из золота или латуни.

Мой-милый-Чарли остановился.

– Дальше я идти не могу, – сказал он. – Тебе и С’джоан придется продолжить путь вдвоем. Это заброшенный вестибюль между туннелем и верхним дворцом. Охотник там. Иди. Ты человек. Это неопасно. Недолюди обычно там гибнут. Иди.

Он подтолкнул ее за локоть и открыл сдвижную дверь.

– Но девочка… – начала было Элейн.

– Она не девочка, – возразил Мой-милый-Чарли. – Она просто собака – точно так же, как я не человек, а козел, улучшенный, подрезанный и подстриженный для придания человеческого облика. Если ты вернешься, Элейн, я буду любить тебя, как Бога, или убью. По обстоятельствам.

– Каким обстоятельствам? – спросила Элейн. – И что такое «Бог»?

Мой-милый-Чарли улыбнулся мимолетной лукавой улыбкой, одновременно лживой и приветливой. Возможно, она была его отличительной чертой в обычные времена.

– Про Бога ты узнаешь в другом месте, если узнаешь. Не от нас. Не жди, что я тебе расскажу. А теперь иди. Через несколько минут все закончится.

– А С’джоан? – не уступала Элейн.

– Если ничего не получится, мы всегда сможем вырастить новую С’джоан и дождаться новой тебя, – ответил Мой-милый-Чарли. Госпожа Панк Ашаш нам это обещала. Иди же!

Он грубо толкнул ее, и она, споткнувшись, шагнула за дверь. Яркий свет ослепил Элейн, чистый воздух показался сладким, как свежая вода в первый день после кокона космического корабля.

Маленькая девочка-собака вошла вместе с ней.

Дверь, золотая или латунная, с лязгом закрылась за спиной.

Элейн и С’джоан стояли неподвижно, бок о бок, и смотрели вперед и вверх.

Эта сцена запечатлена на многих картинах. Большинство из них изображают Элейн в лохмотьях, с искаженным, страдающим лицом ведьмы. Это совершенно не соответствует действительности. Она была в повседневной юбке-брюках и блузке, с двумя одинаковыми наплечными сумками, когда вышла с другой стороны Города глупцов. Это был обычный наряд для Фомальгаута III тех времен. Она не сделала ничего, чтобы испачкать свою одежду, а значит, вышла такой же, как вошла. Что до С’джоан… всем известно, как выглядела С’джоан.

Их встретил Охотник.

Их встретил Охотник, и возникли новые миры.

Он был невысоким, с курчавыми черными волосами, черными глазами, в которых плясали смешинки, широкими плечами и длинными ногами. Его шаг был уверенным и быстрым. Он держал руки по швам, но его ладони не выглядели загрубелыми и мозолистыми, как должны выглядеть ладони того, кто обрывает жизни, пусть даже это жизни животных.

– Входите и садитесь, – поприветствовал он их. – Я ждал вас обеих.

Спотыкаясь, Элейн шагнула вперед и вверх.

– Ждал? – выдохнула она.

– Ничего загадочного, – ответил он. – У меня работает монитор. Который показывает туннель. Соединения защищены, и полиция не может к нему подключиться.

Элейн замерла. Маленькая девочка-собака замерла на шаг позади нее. Элейн попробовала выпрямиться в полный рост. Рост у них с Охотником был примерно одинаковый. Однако он стоял на несколько ступенек выше ее. Ей удалось сдержать эмоции и произнести ровным голосом:

– Значит, ты знаешь?

– Что?

– Все, о чем они говорили.

– Конечно, знаю, – улыбнулся он. – Почему нет?

– И о том, что мы любовники? – запинаясь, произнесла Элейн. – Об этом тоже?

– Об этом тоже. – Он снова улыбнулся. – Я полжизни это слышу. Поднимайтесь, садитесь и съешьте что-нибудь. У нас сегодня вечером много дел, если мы хотим, чтобы благодаря нам свершилась история. Что ты ешь, девочка? – ласково спросил он С’джоан. – Сырое мясо или человеческую пищу?

– Я готовая девочка, а потому предпочитаю шоколадный торт с ванильным мороженым, – ответила С’джоан.

– Значит, ты их получишь, – сказал Охотник. – Проходите, вы обе, и садитесь.

Она поднялись по лестнице. Их ждал роскошно накрытый стол, вокруг которого стояли три кушетки. Элейн поискала взглядом третьего человека, который должен был к ним присоединиться. Лишь усевшись, она поняла, что Охотник собирался пригласить за стол девочку-собаку.

Он заметил ее удивление, но никак его не прокомментировал.

Вместо этого он обратился к С’джоан:

– Ты ведь знаешь меня, девочка, да?

С’джоан улыбнулась и расслабилась – впервые с того момента, как Элейн ее увидела. Когда напряжение ушло, стало ясно, что она потрясающе красива. Опасливость, бесшумность, скрытая тревожность – все это были собачьи качества. Теперь ребенок казался полностью человеческим – и не по годам взрослым. На белом лице выделялись темно-темно-карие глаза.

– Я много раз видела тебя, Охотник. И ты говорил мне, что случится, если я окажусь той самой С’джоан. Рассказывал, как я буду нести слово и встречу множество испытаний. Как я могу погибнуть, а могу и выжить, но люди и недолюди тысячелетиями будут помнить мое имя. Ты рассказал мне почти все, что я знаю, – кроме тех вещей, о которых я не могу с тобой говорить. Ты тоже про них знаешь, но ведь ты будешь молчать, правда? – умоляюще спросила девочка.

– Я знаю, что ты была на Земле, – ответил Охотник.

– Не говори этого! Пожалуйста, не говори! – взмолилась девочка.

– На Земле! На самой Родине человечества? – воскликнула Элейн. – Звезды и космос, как ты туда попала?

– Не дави на нее, Элейн, – вмешался Охотник. – Это большой секрет, и она хочет его сохранить. Сегодня ты узнаешь больше, чем когда-либо узнавала смертная женщина.

– Что значит «смертная»? – спросила Элейн, не любившая древние слова.

– Лишь то, что твоя жизнь конечна.

– Это глупо, – возмутилась Элейн. – Всему приходит конец. Посмотри на этих несчастных, грязных людей, которые четыреста лет прожили вне закона. – Она огляделась. Роскошные черно-красные занавеси тянулись от потолка до пола. С одной стороны комнаты стоял предмет мебели, какого Элейн никогда раньше не видела. Он напоминал стол, но с двумя широкими плоскими дверцами спереди, от края до края, и был затейливо украшен неизвестной древесиной и металлами. Однако у Элейн имелись более важные темы для разговора, нежели мебель.

Она посмотрела прямо на Охотника (органических заболеваний не выявлено; старое ранение в левое предплечье; избыточное пребывание на солнце; может нуждаться в коррекции близорукости) и спросила:

– Меня ты тоже поймал?

– Поймал?

– Ты Охотник. Ты охотишься на всяких тварей. Чтобы их убить, я полагаю. Тот недочеловек, козел, который называет себя Мой-милый-Чарли…

– Он никогда так не делает! – воскликнула девочка-собака, С’джоан.

– Не делает чего? – спросила Элейн, сердясь, что ее перебили.

– Он никогда себя так не называет. Так его зовут другие люди, то есть недолюди. Его имя Балтазар, но им никто не пользуется.

– Какое это имеет значение, девочка? – сказала Элейн. – Я говорю о моей жизни. Твой друг заявил, что лишит меня жизни, если чего-то не случится.

С’джоан и Охотник промолчали.

Элейн заметила истерические нотки в собственном голосе.

– Ты это слышал! – Она повернулась к Охотнику. – Ты видел на мониторе.

– Нам троим многое предстоит сделать до исхода этой ночи, – произнес он безмятежным, уверенным голосом. – Но мы этого не сделаем, если ты будешь бояться или тревожиться. Я знаю недолюдей – но я также знаю лордов Инструментария, всех четверых. Лордов Лимаоно и Фемтиосекса, госпожу Гороке. И севстралийку. Они тебя защитят. Мой-милый-Чарли хочет лишить тебя жизни, потому что волнуется, опасается, что туннель Энглока, в котором ты только что побывала, обнаружат. Я могу защитить и его, и тебя. Просто доверься мне на время. Ведь это не слишком сложно?

– Но, – запротестовала Элейн, – человек… или козел… или кто он там, Мой-милый-Чарли, он сказал, что все произойдет сразу, как только я встречу тебя.

– Как что-то может произойти, если ты все время болтаешь? – спросила маленькая С’джоан.

Охотник улыбнулся.

– Это верно, – сказал он. – Достаточно разговоров. Теперь мы должны стать любовниками.

Элейн вскочила.

– Только не со мной. И не в ее присутствии. И я до сих пор не нашла себе работу. Я ведьма. Я должна что-то делать, но я так и не выяснила, что именно.

– Посмотрите сюда, – спокойно произнес Охотник, подойдя к стене и показав пальцем на затейливый круглый узор.

Элейн и С’джоан посмотрели.

– Ты видишь, С’джоан? – настойчиво спросил Охотник. – Видишь? Эпохи вращаются в ожидании этого мгновения, дитя. Ты видишь это? Видишь себя?

Элейн взглянула на маленькую девочку-собаку. С’джоан почти перестала дышать. Она смотрела на чудной симметричный узор, словно это было окно в дивные миры.

Охотник рявкнул во весь голос:

– С’джоан! Джоан! Джоанни!

Девочка не ответила.

Охотник подошел к ней, легко шлепнул ее по щеке, снова крикнул. С’джоан по-прежнему смотрела на затейливый узор.

– Теперь, – сказал Охотник, – мы с тобой займемся любовью. Ребенок отправился в мир счастливых грез. Этот узор – мандала, пережиток невероятно далекого прошлого. Он приковывает человеческий разум. С’джоан не увидит нас и не услышит. Мы не поможем ей достичь ее судьбы, если сперва не займемся любовью.

Прижав ладонь ко рту, Элейн попыталась перебрать в уме симптомы, чтобы сохранить присутствие духа. Не сработало. Ее окутали расслабленность, счастье и покой, каких она не испытывала с самого детства.

– Ты думала, я охочусь телом и убиваю руками? – спросил Охотник. – Никто не сказал тебе, что добыча приходит ко мне сама, что, умирая, животные кричат от наслаждения? Я телепат и работаю по лицензии. Сейчас я получил ее от покойной госпожи Панк Ашаш.

Элейн знала, что разговор подошел к концу. Трепещущая, счастливая, напуганная, она рухнула к нему в объятия и позволила отвести себя к дивану у стены черно-золотой комнаты.

Тысячу лет спустя она целовала его в ухо и шептала ему нежные слова – слова, о существовании которых раньше даже не догадывалась. Должно быть, она услышала их от бокса-сказителя, сама о том не подозревая.

– Ты моя любовь, – говорила она, – мой единственный возлюбленный, мой милый. Никогда, никогда не оставляй меня; никогда не бросай меня. Охотник, я так тебя люблю!

– Мы расстанемся, прежде чем кончится завтрашний день, – ответил он, – но встретимся снова. Ты понимаешь, что прошло лишь чуть более часа?

Элейн вспыхнула.

– И я… – запинаясь, произнесла она, – я… голодна.

– Вполне естественно, – сказал Охотник. – Скоро мы разбудим девочку и вместе поедим. А затем свершится история, если только никто не вмешается и не остановит нас.

– Но, милый, – возразила Элейн, – не можем ли мы продолжить наше занятие, хотя бы на время? Год? Месяц? День? А пока отправим девочку обратно в туннель.

– Нет, – ответил Охотник, – но я спою тебе песню, которая пришла мне в голову, про тебя и меня. Я долго сочинял ее, но теперь она готова. Слушай.

Он взял ее ладони в свои, спокойно, искренне посмотрел ей в глаза. Ничто в нем не выдавало телепатической силы.

Он спел ей песню, которую мы знаем под названием «Я любил тебя – и потерял тебя».

Его пальцы двигались в воздухе, и из-под них лилась тихая музыка, похожая на органную. Элейн прежде встречала музыкальные лучи, но никто никогда не играл на них для нее.

Когда он закончил петь, она всхлипывала. Это было так правдиво, так чудесно, так душераздирающе.

Он держал ее правую руку в своей левой, но сейчас внезапно отпустил и поднялся.

– Сперва работа. Потом еда. Рядом кто-то есть.

Он быстро подошел к маленькой девочке-собаке, которая по-прежнему сидела на стуле и смотрела на мандалу широко распахнутыми сонными глазами. Охотник обхватил голову девочки двумя ладонями и твердо, но нежно заставил ее отвести глаза от узора. Она забилась в его руках, затем полностью очнулась.

– Это было приятно, – улыбнулась она. – Я отдохнула. Сколько времени прошло… минут пять?

– Больше, – мягко ответил Охотник. – Я хочу, чтобы ты взяла Элейн за руку.

Несколько часов назад Элейн запротестовала бы против такой нелепости, как взять за руку недочеловека. Сейчас она молча подчинилась, с любовью глядя на Охотника.

– Вам обеим не нужно знать слишком много, – сказал Охотник. – Ты, С’джоан, получишь все, что есть в наших сознаниях и воспоминаниях. Ты станешь нами обоими. Навсегда. И встретишь свою блистательную судьбу.

Маленькая девочка вздрогнула.

– Это правда тот самый день?

– Да, – ответил Охотник. – Будущие эпохи запомнят эту ночь. А ты, Элейн, – обратился он к ней, – должна просто любить меня и стоять неподвижно. Ты понимаешь? Ты увидишь потрясающие вещи, и некоторые будут пугающими, но они ненастоящие. Просто стой спокойно.

Элейн безмолвно кивнула.

– Во имя Первого забытого, во имя Второго забытого, во имя Третьего забытого, – произнес Охотник. – Ради любви людей, что подарит им жизнь. Ради любви, что подарит им честную, быструю смерть… – Он говорил четко, но Элейн не понимала слов.

Великий день настал.

Она это знала.

Она не знала, откуда знает, но знала.

Госпожа Панк Ашаш проникла через сплошной пол в своем приветливом теле робота. Подошла к Элейн и прошептала:

– Не бойся, не бойся.

Бояться? – подумала Элейн. Сейчас не время для страха. Ведь это так интересно.

Словно в ответ на ее мысли чистый, сильный мужской голос произнес из пустоты:

Пришло время смелого разделения.

С этими словами словно лопнул пузырь. Элейн почувствовала, как смешиваются их личности, ее и С’джоан. С обычной телепатией этот опыт был бы жутковатым. Но это было не общение. Это было существование.

Она стала Джоан. Ощутила чистое маленькое тельце в аккуратной одежке, форму маленькой девочки. Было странно приятным и знакомым в самых отдаленных уголках разума помнить, что когда-то ее тело было таким же – с плоской, невинной грудью, незамысловатой промежностью, пальцами, которые по-прежнему казались отдельным, живым продолжением ладони. Но разум… разум этого ребенка! Он походил на огромный музей, свет в который проникал сквозь роскошные витражные окна и был завален всевозможными красотами и сокровищами, сдобрен странными ароматами, медленно плывшими в неподвижном воздухе. Ум С’джоан восходил к древним временам цветов и роскоши. С’джоан была лордом Инструментария, человеком-обезьяной в космическом корабле, другом милой покойной госпожи Панк Ашаш и самой Панк Ашаш.

Неудивительно, что девочка была одаренной и странной: из нее сделали наследницу всех эпох.

Пришло время сияющей вершины истины утомительного разделения, произнес безымянный, чистый, громкий голос в сознании Элейн. Пришло время для тебя и для него.

Элейн поняла, что отвечает на гипнотические внушения, которые заложила в разум девочки-собаки госпожа Панк Ашаш, – внушения, достигшие полной силы в то мгновение, когда они трое вошли в телепатический контакт.

На долю секунды единственным ее чувством стало изумление внутри самой себя. Она видела только себя – каждую деталь, каждую тайну, каждую мысль, и ощущение, и изгиб плоти. Она удивительным образом ощущала тяжесть грудей, напряжение брюшных мышц, удерживавших ее женский позвоночник в прямом, вертикальном положении…

Женский позвоночник?

Почему она подумала, что у нее женский позвоночник?

И тут она поняла.

Она следовала за разумом Охотника, чье сознание ворвалось в ее тело, упивалось им, наслаждалось, любило снова и снова, на этот раз изнутри.

Откуда-то она знала, что маленькая девочка-собака следит за происходящим внимательно и молчаливо, впитывая каждый нюанс того, каково это – быть настоящим человеком.

Несмотря на охватившее ее исступление, Элейн ощутила стыд. Возможно, она спала, но даже для сна это было чересчур. Она начала закрывать свой разум, и ей пришло в голову, что следует отпустить руки Охотника и девочки-собаки.

Но тут вспыхнул огонь…

VI

Огонь выскочил из пола, неосязаемо обжигая. Элейн ничего не почувствовала… хотя ощущала прикосновение детской руки.

Всем довольные вполне, дамы прыгают в огне, произнес глупый голос из ниоткуда.

Погребальный наш костер полыхает на весь двор, сообщил другой.

Гори, гори ярко, скоро будет жарко, поведал третий.

Внезапно Элейн вспомнила Землю, но не ту Землю, которую знала. Она была С’джоан – и не С’джоан. Она была высоким, сильным человеком-обезьяной, неотличимым от настоящего человека. Он(а) с огромной настороженностью шагал(а) через Мирную площадь в Ан-фанге, Старую площадь Ан-фанга, где берут начало все вещи. Он(а) заметил(а) разницу. Некоторые здания отсутствовали.

Настоящая Элейн подумала: Так вот что они сделали с ребенком – записали ей воспоминания других недолюдей. Тех, что отваживались на смелые поступки и путешествовали.

Огонь погас.

На мгновение Элейн увидела черно-золотую комнату, чистую и целую, а потом в нее хлынул зеленый океан с белой пеной. Вода обрушилась на них троих, но они не промокли. Зелень омывала их, без давления и удушья.

Элейн была Охотником. Огромные драконы парили в небесах над Фомальгаутом III. Она поднималась на холм и пела песню, полную любви и желания. У нее был разум Охотника, его воспоминания. Дракон почувствовал Охотника и спикировал на землю. Колоссальные крылья рептилии были прекрасней заката, изящней орхидей. Их взмахи были легкими, как дыхание младенца. Элейн была не только Охотником, но и драконом; она ощутила, как встретились разумы, и дракон умер счастливым.

Вода исчезла, а вместе с ней – и С’джоан с Охотником. Элейн была уже не в комнате. Она была напряженной, усталой, встревоженной Элейн, высматривавшей на безымянной улице недостижимые цели. Ей нужно было делать то, чего нельзя было сделать. Не та я, не то время, не то место – и я одна, одна, одна, вопил ее разум. Комната вернулась; руки Охотника и маленькой девочки – тоже.

Начал подниматься туман…

Очередной сон? – подумала Элейн. Мы еще не закончили?

Но где-то звучал новый голос, голос, скрипевший, как пила, что режет кость, как измельчитель сломавшейся машины, что по-прежнему крутится на полной скорости. Это был злой, вселяющий ужас голос.

Быть может, это действительно была «смерть», за которую ее приняли недолюди.

Ладонь Охотника выпустила руку Элейн. Элейн выпустила руку С’джоан.

В комнате находилась незнакомая женщина. На ней была перевязь представителя власти и трико путешественника.

Элейн уставилась на нее.

– Ты будешь наказана, – произнес ужасный голос, теперь исходивший от женщины.

– Ч-ч-что? – запинаясь, выговорила Элейн.

– Ты модифицируешь недочеловека без разрешения. Я не знаю, кто ты, но Охотник должен знать, что это запрещено. Само собой, животное придется умертвить, – сказала женщина, глядя на маленькую С’джоан.

То ли приветствуя незнакомку, то ли представляя ее Элейн, Охотник пробормотал, словно не знал, что еще сказать:

– Госпожа Арабелла Андервуд.

Элейн не могла поклониться, хотя и желала.

Маленькая девочка-собака удивила всех.

Я твоя сестра Джоан, сказала она, и я не животное.

Судя по всему, госпожа Арабелла не поверила собственным ушам. (Элейн сама не могла понять, слышит ли слова, произнесенные вслух, или читает их в своем разуме.)

Я Джоан, и я люблю тебя.

Госпожа Арабелла вздрогнула, словно на нее плеснули водой.

– Конечно, ты Джоан. Ты любишь меня. А я люблю тебя.

Люди и недолюди встретятся на условиях любви.

– Любовь. Любовь, ну конечно. Ты хорошая девочка. И ты права.

Ты забудешь меня, сказала Джоан, до тех пор, пока мы не встретимся и не будем любить снова.

– Да, милая. До свидания.

Наконец С’джоан заговорила вслух, обращаясь к Охотнику и Элейн:

– Готово. Я знаю, кто я и что мне нужно сделать. Элейн лучше пойти со мной. Мы скоро увидимся, Охотник… если выживем.

Элейн посмотрела на госпожу Арабеллу, которая замерла, глядя перед собой, словно слепая. Охотник с мудрой, доброй, печальной улыбкой кивнул Элейн.

Девочка повела Элейн вниз, вниз, вниз, к двери в туннель Энглока. Проходя через латунную дверь, Элейн услышала, как госпожа Арабелла спрашивает Охотника:

– Что ты делаешь здесь в одиночестве? Тут странно пахнет. Здесь были животные? Ты что-то убил?

– Да, мадам, – ответил Охотник, когда С’джоан и Элейн шагнули за дверь.

– Что? – воскликнула госпожа Арабелла.

Должно быть, Охотник повысил голос, чтобы тот разнесся далеко, и они его услышали.

– Как и всегда, мадам, я убил любовью, – сказал он. – На этот раз – систему.

Они выскользнули за дверь, а протестующий, властный, требовательный голос госпожи Арабеллы продолжал атаковать Охотника.

Джоан шла впереди. Ее красивое тело было детским, но личность состояла из бодрствующих разумов всех недолюдей, которых в нее записали. Элейн этого не понимала, ведь Джоан так и осталась маленькой девочкой-собакой, однако теперь также стала Элейн и Охотником. Их роли были очевидны: ребенок, переставший быть недодевочкой, вел, а Элейн, человек или нет, шла следом.

Дверь закрылась за ними. Они вернулись в Желто-коричневый коридор. Большинство недолюдей ждало их. На них уставились десятки пар глаз. Тяжелые животно-людские запахи старого туннеля накатывали, подобно густым, медленным волнам. Элейн почувствовала, как в висках зарождается головная боль, но была слишком напряжена, чтобы обращать на это внимание.

Мгновение С’джоан и Элейн стояли лицом к лицу с недолюдьми.

Большинство из вас видели эту сцену на картинах или в театральных постановках. Без сомнения, самая известная из них – фантастическая «картина с одной линией» Сана Шигонанды: почти однотонный серый фон с намеком на коричневый и желтый слева, на красный и черный – справа, а в центре – странная белая линия, почти мазок краски, каким-то образом олицетворяющий потрясенную девицу Элейн и благословенное судьбой дитя Джоан.

Само собой, первым обрел голос Мой-милый-Чарли. (Элейн больше не видела в нем человека-козла. Теперь он казался серьезным, приветливым мужчиной средних лет, отважно противостоявшим плохому здоровью и жизненным тяготам. Его улыбка была обаятельной и убедительной. Почему я не видела его таким раньше? – подумала Элейн. Неужели я изменилась?)

Мой-милый-Чарли заговорил прежде, чем она собралась с мыслями.

– Он это сделал. Ты С’джоан?

– С’джоан ли я? – спросила девочка толпу изуродованных, странных людей, собравшихся в туннеле. – Вы считаете меня С’джоан?

– Нет, нет! Ты обещанная госпожа… ты мост-к-человеку! – воскликнула высокая старуха с желтыми волосами, которой Элейн прежде не видела. Женщина рухнула на колени перед девочкой и попыталась схватить ее за руку. С’джоан спокойно, но твердо убрала руки, и женщина зарыдала, уткнувшись лицом в подол ее платья.

– Я Джоан, – сказала девочка, – и я больше не собака. Вы теперь люди – и если умрете вместе со мной, то умрете людьми. Разве это не лучше, чем было раньше? А ты, Рути, – обратилась она к женщине у ее ног, – поднимись и перестань плакать. Радуйся. В эти дни я буду с вами. Я знаю, Рути, что всех твоих детей забрали и убили, и сожалею об этом. Я не могу вернуть их к жизни. Но я дарю тебе женское естество. Я даже сделала человека из Элейн.

– Кто ты? – спросил Мой-милый-Чарли. – Кто ты?

– Я маленькая девочка, которую ты час назад отправил умереть или выжить. Но теперь я Джоан, не С’джоан, и я принесла вам оружие. Вы женщины. Вы мужчины. Вы люди. Вы можете воспользоваться этим оружием.

– Какое оружие? – донесся из третьего ряда собравшихся голос Кроули.

– Жизнь и жизнь-вместе, – ответила девочка Джоан.

– Не будь дурой, – сказала Кроули. – Какое оружие? Хватит с нас слов. Нас пичкают словами и смертью с тех самых пор, как возник мир недолюдей. Вот что дали нам люди – добрые слова, правильные принципы и хладнокровное убийство, год за годом, поколение за поколением. Не говори мне, что я человек. Это не так. Я бизон – и мне это известно. Животное, подправленное, чтобы выглядеть человеком. Дай мне то, чем можно убивать. Дай мне умереть, сражаясь.

Маленькая Джоан смотрелась нелепо в своем юном, невысоком теле, на ней по-прежнему была короткая голубая туника, в которой ее впервые увидела Элейн. Девочка повелевала толпой. Она подняла руку – и гул тихих голосов, поднявшийся, пока кричала Кроули, снова стих.

– Кроули, – произнесла Джоан голосом, разнесшимся по всему коридору, – теперь с тобой пребудет вечный мир.

Кроули нахмурилась. Ей хватило приличия сделать озадаченный вид, но она промолчала.

– Не говорите со мной, милые люди, – сказала маленькая Джоан. – Сначала привыкните ко мне. Я принесу вам жизнь-вместе. Это больше любви. Любовь – жестокое, грустное, грязное слово, слово холодное и старое. Оно слишком много говорит и слишком мало обещает. Я принесу вам нечто большее, чем любовь. Если вы живете, вы живете. Если вы живете-вместе, вы знаете, что рядом другая жизнь – вы оба, каждый из вас, вы все. Ничего не делайте. Не хватайте, не стискивайте, не владейте. Просто будьте. Вот оружие. Против него бессильны огонь, и пуля, и яд.

– Хотела бы я поверить тебе, но не знаю как, – сказала Мейбл.

– Не надо мне верить, – ответила маленькая Джоан. – Просто жди, и пусть все идет своим чередом. Пропустите меня, добрые люди. Мне нужно поспать. Элейн присмотрит за мной, пока я сплю, а проснувшись, я расскажу вам, почему вы перестали быть недолюдьми.

Джоан шагнула вперед…

Дикий, завывающий вопль пронесся по коридору.

Все оглянулись в поисках его источника.

Он был похож на крик хищной птицы, но раздался в рядах недолюдей.

Элейн увидела первой.

Кроули держала нож – и, как только вопль стих, бросилась на Джоан.

Девочка и женщина рухнули на пол, их одежды перепутались. Дважды поднялась большая рука с ножом – и во второй раз он был красным.

По внезапному жаркому жжению в боку Элейн поняла, что один из ударов задел ее. Она не знала, жива ли Джоан.

Недолюди оттащили Кроули от девочки.

Кроули была белой от ярости.

– Слова, слова, слова! Она прикончит всех нас своими словами!

Крупный, толстый мужчина с медвежьей мордой, но головой и телом человека обошел того, кто держал Кроули, и отвесил ей могучую пощечину. Кроули рухнула на пол без сознания. Окровавленный нож упал на старый, истертый ковер. (Элейн машинально подумала: позже дать ей тонизирующее; проверить шейные позвонки; кровотечения нет.)

Впервые в жизни Элейн действовала как квалифицированная ведьма. Она помогла раздеть маленькую Джоан. Крошечное тельце с раной под грудной клеткой, из которой толчками изливалась темно-пурпурная кровь, выглядело искалеченным и хрупким. Элейн залезла в свою левую сумку. Достала хирургическую ручку-радар. Поднесла к глазу и сквозь нее осмотрела плоть вокруг раны. Брюшина была повреждена, печень порезана, верхние складки толстого кишечника – проколоты в двух местах. Увидев все это, Элейн поняла, что нужно делать. Она отогнала зевак и взялась за работу.

Сперва она заклеила порезы изнутри, начав с печени. Каждому мазку органического клея предшествовала крошечная щепотка перекодирующего порошка, предназначенного для усиления восстановительных способностей поврежденного органа. Ощупывание, придавливание и сжимание заняло одиннадцать минут. К этому моменту Джоан очнулась и прошептала:

– Я умираю?

– Вовсе нет, – ответила Элейн, – если только эти человеческие лекарства не отравят твою собачью кровь.

– Кто это сделал?

– Кроули.

– Почему? – спросила девочка. – Зачем? Ей тоже больно? Где она?

– И будет еще больнее, – сказал человек-козел, Мой-милый-Чарли. – Если она выживет, мы ее подлечим, осудим и казним.

– Вы этого не сделаете, – возразила Джоан. – Вы ее полюбите. Вы должны.

Человек-козел выглядел ошеломленным.

Он выместил свою растерянность на Элейн.

– Пойди проверь Кроули, – сказал он. – Может, Орсон прикончил ее той пощечиной. Он, знаешь ли, медведь.

– Я заметила, – сухо откликнулась Элейн. На кого, по его мнению, было похоже то чудище? На колибри?

Она подошла к телу Кроули. Прикоснулась к плечам женщины – и поняла, что будут проблемы. Снаружи Кроули выглядела как человек – но ее мускулатура не была человеческой. Элейн полагала, что лаборатории оставили Кроули колоссальную мощь, сохранив бизоньи силу и упрямство по некой загадочной промышленной причине. Элейн достала мозгоцепь – устройство для телепатической связи малой дальности, работавшее недолго и плохо, – чтобы посмотреть, функционирует ли разум. Когда она потянулась к голове Кроули, чтобы подключить аппарат, девушка внезапно пришла в себя, вскочила и крикнула:

– Ты этого не сделаешь! Ты в меня не заглянешь, грязная человечишка!

– Кроули, не двигайся.

– Не приказывай мне, чудовище!

– Кроули, так говорить нехорошо. – Было странно слышать столь повелительный голос, исходивший из горла маленького ребенка. Пусть и крошечная, Джоан управляла ситуацией.

– Мне плевать. Вы все меня ненавидите.

– Это неправда, Кроули.

– Ты была собакой – а теперь человек. Ты родилась предательницей. Собаки всегда объединялись с людьми. Ты ненавидела меня еще до того, как вошла в тот зал и превратилась в нечто иное. И теперь ты убьешь нас всех.

– Мы можем умереть, Кроули, но не от моих рук.

– Все равно ты меня ненавидишь. И всегда ненавидела.

– Ты можешь мне не верить, но я всегда любила тебя, – сказала Джоан. – Ты была самой красивой женщиной во всем нашем коридоре.

Кроули рассмеялась. От этого звука у Элейн по коже побежали мурашки.

– Предположим, я поверила. Как бы я смогла жить, если бы считала, что меня любят? Если бы я верила тебе, я бы разорвала себя в клочья, размозжила бы себе голову об стену, я бы… – Смех перешел в рыдания, но Кроули продолжила говорить: – Вы настолько тупые твари, что даже не понимаете, что вы чудовища. Вы не люди. И никогда не станете людьми. Я сама одна из вас. Мне хватает честности признать, что я такое. Мы грязь, мы ничто, мы даже ниже машин. Мы прячемся в земле, как слякоть, и люди не плачут, убивая нас. До сих пор мы хотя бы прятались. Но явилась ты, ты и твоя ручная человеческая женщина, – Кроули бросила гневный взгляд на Элейн, – и пытаешься изменить даже это. Я убью тебя еще раз, если смогу, ты, ничтожество, шлюха, собака! Что ты делаешь с телом этого ребенка? Мы даже не знаем, кто ты теперь такая. Ты можешь объяснить?

Человек-медведь незаметно подобрался к Кроули, готовый снова ударить ее, если она бросится на маленькую Джоан.

Джоан посмотрела прямо на него и легким движением глаз приказала не трогать Кроули

– Я устала, – сказала девочка. – Устала, Кроули. Мне тысяча лет – и еще не исполнилось пяти. Теперь я Элейн, и Охотник, и госпожа Панк Ашаш, и знаю намного больше, чем предполагала знать. Меня ждет работа, Кроули, потому что я люблю тебя, и, думаю, я скоро умру. Но прошу вас, добрые люди, сперва дайте мне отдохнуть.

Человек-медведь стоял справа от Кроули. Слева к ней приблизилась женщина-змея. Ее лицо было симпатичным и человеческим, за исключением тонкого раздвоенного языка, который выскакивал изо рта и прятался обратно, подобно гаснущему пламени. У нее были крепкие плечи и бедра, но груди отсутствовали. На плоской грудной клетке болтались пустые золотые чашки бюстгальтера. На вид ее руки казались крепче стали. Кроули шагнула к Джоан, и женщина-змея зашипела.

Это было змеиное шипение Старой Земли.

На мгновение все люди-животные в коридоре перестали дышать и уставились на женщину-змею. Та зашипела снова, глядя прямо на Кроули. В тесном коридоре этот звук вызывал омерзение. Элейн увидела, что Джоан сжалась, словно маленькая собачка, Мой-милый-Чарли выглядел так, будто готов отпрыгнуть метров на двадцать, а самой Элейн захотелось ударить, убить, уничтожить. Шипение бросало вызов им всем.

Женщина-змея спокойно огляделась, прекрасно осознавая, какое внимание привлекла.

– Не тревожьтесь, милые люди. Видите, я называю нас так, как называет Джоан. Я не причиню вреда Кроули – если только она не причинит вреда Джоан. Но если она причинит Джоан вред – если кто-либо причинит вред Джоан, – им придется иметь дело со мной. Вы знаете, кто я такая. Мы, з-люди, обладаем большой силой и высоким интеллектом – и полностью лишены страха. Вам известно, что мы не размножаемся. Людям приходится создавать нас по одному из обычных змей. Не ссорьтесь со мной, милые люди. Я хочу узнать про эту новую любовь, которую принесет Джоан, и никто не причинит ей вреда, пока я здесь. Слышите меня, люди? Никто. Попробуйте – и умрете. Думаю, я смогу убить почти всех вас, прежде чем умру, даже если вы нападете на меня одновременно. Слышите, люди? Оставьте Джоан в покое. Это относится и к тебе, слабая человеческая женщина. Тебя я тоже не боюсь. Эй, ты, – обратилась она к человеку-медведю, – подними маленькую Джоан и отнеси в тихое место. Она должна отдохнуть. Должна побыть в тишине. И вы тоже сидите тихо, люди, или будете иметь дело со мной. Со мной. – Ее черные глаза оглядели их лица. Женщина-змея шагнула вперед, и они расступились перед ней, словно она была единственным живым человеком в толпе призраков.

На мгновение ее взгляд остановился на Элейн. Та выдержала его, но это было неприятно. Казалось, черные глаза без бровей и ресниц полны разума и лишены эмоций. Орсон, человек-медведь, покорно шел за женщиной-змеей. Он нес маленькую Джоан.

Когда он проходил мимо Элейн, девочка попыталась проснуться. Она пробормотала:

– Сделай меня больше. Пожалуйста, сделай меня больше. Прямо сейчас.

– Я не знаю как… – ответила Элейн.

Девочка стряхнула с себя сон.

– Меня ждет работа. Работа… и, возможно, смерть. Все это будет впустую, если я останусь такой маленькой. Сделай меня больше.

– Но… – снова возразила Элейн.

– Если не знаешь сама, спроси госпожу.

– Какую госпожу?

З-женщина остановилась, прислушиваясь к разговору.

– Госпожу Панк Ашаш, разумеется, – вмешалась она. – Которая мертва. Думаешь, живая госпожа Инструментария сделает хоть что-нибудь, кроме того, чтобы убить нас всех?

Женщина-змея и Орсон унесли Джоан. Мой-милый-Чарли подошел к Элейн и спросил:

– Хочешь туда пойти?

– Куда?

– К госпоже Панк Ашаш, куда же еще.

– Я? – спросила Элейн. – Сейчас? – спросила Элейн еще выразительней. – Конечно, нет, – сказала Элейн, изрекая каждое слово, будто закон. – За кого ты меня принимаешь? Несколько часов назад я даже не подозревала о вашем существовании. И не знала о «смерти». Я думала, что в четыреста лет все просто заканчивается, как и положено. Эти часы были полны опасностей, все только и делали, что угрожали друг другу. Я устала и хочу спать, я грязная и должна позаботиться о себе, а кроме того….

Она умолкла и прикусила губу. Она собиралась сказать: «Кроме того, мое тело измотано фантастическим любовным актом, который был у нас с Охотником». Но Моего-милого-Чарли это не касалось; он и так был в достаточной степени козлом. Его козлиный разум не увидел бы в этом величия.

Человек-козел очень мягко произнес:

– Ты творишь историю, Элейн, а когда творишь историю, не всегда удается заботиться о мелочах. Ты чувствуешь себя счастливей и значимей, чем прежде? Да? Неужели ты ничем не отличаешься от того человека, который встретил Балтазара всего несколько часов назад?

Его серьезность захватила Элейн врасплох. Она кивнула.

– Побудь голодной и усталой. Побудь грязной. Еще чуть-чуть. Нельзя терять время. Ты можешь поговорить с госпожой Панк Ашаш. Узнай, что мы должны сделать для маленькой Джоан. Когда вернешься с указаниями, я сам о тебе позабочусь. Этот туннель – не такой плохой город, каким кажется. Все, что тебе нужно, найдется в Комнате Энглока. Ее построил сам Энглок много лет назад. Поработай еще немного, а потом сможешь поесть и отдохнуть. У нас здесь имеется все. «Я гражданин небезызвестного города»[5]. Но сперва ты должна помочь Джоан. Ты ведь любишь Джоан?

– Да, люблю, – ответила она.

– Тогда помоги нам еще немного.

Смертью? – подумала она. Убийством? Нарушением закона? Но… но все это было ради Джоан.

Так Элейн оказалась у замаскированной двери, снова вышла под открытое небо, увидела огромное блюдце Верхней Калмы, нависшее над старым нижним городом. Побеседовала с голосом госпожи Панк Ашаш и получила некие инструкции, вместе с другими сообщениями. Позже она смогла их повторить, но слишком устала, чтобы постичь их смысл.

Спотыкаясь, она побрела к тому месту в стене, где, по ее мнению, находилась дверь, и прислонилась к нему, но ничего не произошло.

– Дальше, Элейн, дальше. Поторопись! Когда я была собой, я тоже уставала, – раздался громкий шепот госпожи Панк Ашаш. – Но поторопись!

Элейн отошла от стены, глядя на нее.

Луч света озарил Элейн.

Инструментарий нашел ее.

Обезумев, она кинулась на стену.

Дверь на мгновение открылась. Сильная рука Моего-милого-Чарли стиснула руку Элейн и помогла ей войти.

– Свет! Свет! – крикнула Элейн. – Я нас всех погубила. Они меня видели.

– Еще нет. – Человек-козел улыбнулся своей быстрой, кривой, умной улыбкой. – Может, я и необразованный, но весьма сообразительный.

Он потянулся к внутренней двери, кинул на Элейн оценивающий взгляд, а затем вытолкнул за дверь робота размером с человека.

– Ну вот, чистильщик примерно твоих габаритов. Без банка памяти. Мозг изношен. Простейшие мотивации. Если они спустятся проверить, что заметили, то увидят его. Мы держим несколько штук возле двери. Мы редко выбираемся наружу, но когда выходим, удобно иметь их под рукой в качестве прикрытия.

Он взял ее за руку.

– Можешь рассказать мне за едой. Нам удастся сделать ее больше?..

– Кого?

– Джоан, разумеется. Нашу Джоан. За этим ты выходила наружу.

Элейн пришлось покопаться в своем сознании, чтобы вспомнить, что именно сказала об этом госпожа Панк Ашаш. Секунду спустя она вспомнила.

– Понадобится кокон. И желейная ванна. И снотворное, потому что будет больно. Четыре часа.

– Чудесно, – сказал Мой-милый-Чарли, уводя Элейн вглубь туннеля.

– Но какой в этом смысл, если я нас уничтожила? – спросила Элейн. – Инструментарий видел, как я вошла. Они последуют за мной. И убьют нас всех, даже Джоан. Где Охотник? Может, мне сначала поспать? – Ее губы онемели от усталости; она не спала и не ела с тех пор, как рискнула открыть странную маленькую дверцу между Дорогой Уотеррока и Торговой полосой.

– Ты в безопасности, Элейн, в безопасности, – искренним, убедительным голосом ответил Мой-милый-Чарли с теплой, лукавой улыбкой. Сам он в это не верил. Он считал, что им всем грозит опасность, но пугать Элейн не было смысла. Она была единственным настоящим человеком на их стороне, если не считать Охотника, который был странным и сам напоминал животное, и госпожи Панк Ашаш, которая была очень доброй, но мертвой женщиной. Мой-милый-Чарли сам был напуган, однако боялся страха. Возможно, они все были обречены.

В некотором смысле он был прав.

VII

Госпожа Арабелла Андервуд связалась с госпожой Гороке.

«Что-то влезло в мой разум».

Госпожа Гороке была потрясена. Прозондируй это, бросила она в ответ.

«Уже. Ничего».

Ничего?

Очередное потрясение для госпожи Гороке.

Тогда дай сигнал тревоги.

«О нет. Нет, нет, нет. Это было дружеское, милое вмешательство». – Госпожа Арабелла Андервуд была из Старой Северной Австралии и соблюдала формальности: она всегда общалась с друзьями полными словами, даже при телепатическом контакте. И никогда не использовала сырые образы.

Но это противозаконно. Ты часть Инструментария. Это преступление! – подумала госпожа Гороке.

В ответ она получила смешок.

Ты смеешься?.. спросила госпожа Гороке.

«Я подумала, что здесь может находиться новый лорд. Из Инструментария. Изучать меня».

Ошеломить госпожу Гороке было очень легко. Мы бы так не поступили!

Только не с тобой, моя дорогая. Ты у нас изумительная ханжа, подумала госпожа Арабелла, но не стала отправлять эту мысль. Вместо этого отправила: В таком случае – забудь.

Озадаченная и встревоженная, госпожа Гороке подумала: Ладно. Конец связи?

«Именно. Конец связи».

Госпожа Гороке нахмурилась. Хлопнула по стене и подумала: Планетарный центр.

За столом сидел обычный человек.

– Я госпожа Гороке, – сообщила она.

– Разумеется, моя госпожа, – ответил он.

– Полицейская лихорадка, один градус. Только один. До отмены. Ясно?

– Ясно, моя госпожа. По всей планете?

– Да, – ответила она.

– Желаете указать причину? – Его голос был уважительным и обыденным.

– А это необходимо?

– Разумеется, нет, моя госпожа.

– В таком случае без указания причины. Конец связи.

Он отдал честь, и его изображение на стене погасло.

Она подняла разум до уровня четкого информационного вызова. Только Инструментарию, только Инструментарию. Я приказала запустить полицейскую лихорадку, на один градус. Причина – личная тревога. Вы знаете мой голос. Вы знаете меня. Гороке.

Далеко на том конце города полицейский орнитоптер медленно летел над улицей.

Полицейский робот фотографировал чистильщика, самого неисправного из всех, что когда-либо встречал.

Чистильщик пронесся по улице на противозаконной скорости, приближавшейся к тремстам километрам в час, остановился с шипением пластмассы о камень и начал собирать пылинки с тротуара.

Когда орнитоптер приблизился к нему, чистильщик вновь сорвался с места, на бешеной скорости обогнул два или три угла и опять принялся за свою идиотскую работу.

Когда это произошло в третий раз, робот в орнитоптере выстрелил в него блокирующим зарядом, спустился и подобрал чистильщика когтями своей машины.

Робот-полицейский внимательно изучил чистильщика.

– Птичьи мозги. Старая модель. Птичьи мозги. Хорошо, что они больше их не делают. Эта штука могла причинить вред Человеку. Вот я, например, создан из мыши, настоящей мыши с кучей мозгов.

Он полетел с изношенным чистильщиком к центральной свалке. Чистильщик, искалеченный, но в сознании, пытался счистить пылинки с державших его железных когтей.

Старый город с его странными геометрическими огнями скрылся внизу. Новый город, окутанный вечным мягким сиянием, светился на фоне фомальгаутской ночи. За ним кипел своими личными бурями бесконечный океан.

На сцене актеры не могут в полной мере представить интерлюдию, когда Джоан за одну ночь из пятилетнего ребенка выросла в девицу лет пятнадцати-шестнадцати. Биологическая машина хорошо выполнила свою работу, хотя и с риском для жизни девочки. Аппарат превратил ее в энергичную, крепкую юную особу, никак не повлияв на ее разум. Мало кому из актрис по силам сыграть такое. У боксов-сказителей есть преимущество. Они могут использовать всевозможные средства, дабы изобразить машину: мигающие огни, вспышки молний, загадочные лучи. На самом деле машина выглядела как ванна с бурлящим коричневым желе, в которое полностью погрузилась Джоан.

Элейн тем временем жадно поглощала пищу в роскошной комнате самого Энглока. Пища была очень, очень старой, и Элейн как ведьма сомневалась в ее питательности, однако голод еда притупила. Жители Города глупцов объявили эту комнату «запретной» для самих себя, по причинам, которых Мой-милый-Чарли не смог объяснить. Он стоял в дверном проеме и говорил Элейн, как отыскать пищу, выдвинуть из пола кровать, открыть ванную. Все было крайне старомодным и не реагировало на обычную мысль или хлопок.

Произошла любопытная вещь.

Элейн вымыла руки, поела и готовилась принять ванну. Она сняла почти всю одежду, считая, что Мой-милый-Чарли – животное, а значит, это неважно.

Внезапно она поняла, что это важно.

Он мог быть недочеловеком – но для нее он был мужчиной. Залившись румянцем, она кинулась в ванную и крикнула ему:

– Уходи. Я вымоюсь и посплю. Разбуди меня, когда понадобится, но не раньше.

– Хорошо, Элейн.

– И… и…

– Да?

– Спасибо, – сказала она. – Большое спасибо. Ты знаешь, я никогда прежде не говорила «спасибо» недочеловеку.

– Ничего страшного, – с улыбкой ответил Мой-милый-Чарли. – Большинство настоящих людей этого не делает. Спи спокойно, моя дорогая Элейн. И проснись готовой к великим свершениям. Мы достанем звезду с небес и разожжем пожар в тысяче миров…

– Что это значит? – спросила Элейн, выглянув из ванной.

– Просто фигура речи, – улыбнулся он. – Которая означает, что времени у тебя немного. Отдыхай. И не забудь положить одежду в машину-горничную. Те, что стоят в Городе глупцов, вышли из строя. Но поскольку этой комнатой мы не пользовались, твоя должна работать.

– Как она выглядит?

– Красная крышка с золотой ручкой. Просто подними ее. – И на этой домашней ноте он оставил Элейн отдыхать, а сам отправился творить судьбу для ста миллиардов жизней.

Когда Элейн вышла из комнаты Энглока, ей сказали, что сейчас середина утра. Откуда ей было знать? Желто-коричневый коридор со старыми, тусклыми желтыми фонарями был таким же темным и зловонным, как и прежде.

Но все люди словно изменились.

Крошка-крошка из мышиной карги превратилась в женщину, сильную и нежную. Кроули была опасным врагом человека, она смотрела на Элейн, и ее прекрасное лицо казалось мягким от скрытой ненависти. Мой-милый-Чарли был веселым, приветливым и убедительным. Элейн подумала, что может прочесть выражения на странных лицах Орсона и женщины-змеи.

После необычайно вежливых приветствий она спросила:

– Что происходит?

Ей ответил новый голос – знакомый и незнакомый одновременно.

Элейн посмотрела на нишу в стене.

Госпожа Панк Ашаш! А кто это вместе с ней?

Не успев задать себе вопрос, Элейн уже знала ответ. Это была Джоан, повзрослевшая, всего на полголовы ниже госпожи Панк Ашаш или самой Элейн. Это была новая Джоан, могущественная, счастливая и спокойная – но также и милая прежняя маленькая С’джоан.

– Добро пожаловать в нашу революцию, – сказала госпожа Панк Ашаш.

– Что такое революция? – спросила Элейн. – И я думала, вы не можете войти сюда, со всей этой мыслезащитой.

Госпожа Панк Ашаш подняла провод, тянувшийся от ее искусственного тела.

– Я соорудила это, чтобы иметь возможность использовать тело. В предосторожностях больше нет смысла. Теперь соблюдать осторожность следует другой стороне. Революция – это способ изменить систему и людей. Это она. Ты пойдешь первой, Элейн. Сюда.

– На смерть? Вы это имеете в виду?

Госпожа Панк Ашаш тепло рассмеялась.

– Ты уже знаешь меня. Знаешь моих друзей. Знаешь, какой была твоя жизнь прежде – жизнь бесполезной ведьмы в мире, который в тебе не нуждается. Мы можем умереть, но значение имеет то, что мы сделаем, прежде чем умрем. Джоан идет навстречу своей судьбе. Ты будешь проводником до Верхнего города. Затем проводником станет Джоан. А дальше будет видно.

– Хотите сказать, все эти люди пойдут с нами? – Элейн посмотрела на ряды недолюдей, которые начали выстраиваться по коридору в две колонны. То тут, то там колонны вспучивались – это матери вели детей за руку или несли на руках. Кое-где над собравшимися возвышались недолюди-гиганты.

Они были ничем, подумала Элейн, и я тоже была ничем. Теперь все мы собираемся сделать что-то, даже если из-за этого наша жизнь закончится. Не «если», а «хотя». Но это того стоит, если Джоан сможет изменить миры, хотя бы чуть-чуть, хотя бы для других людей.

Джоан заговорила. Ее голос вырос вместе с телом, но остался прежним милым голоском, какой был у девочки-собаки шестнадцать часов (Больше похоже на шестнадцать лет, подумала Элейн) назад, когда они впервые встретились у двери в туннель Энглока.

– Любовь – это не что-то особенное, предназначенное только для людей, – сказала Джоан. – Любовь не знает гордости. У любви нет имени. Любовь предназначена для жизни, а жизнь у нас есть. Мы не сможем победить, сражаясь. Людей больше нас, у них больше оружия, они лучше бегают и дерутся. Но люди нас не создавали. Нас создало то же, что создало их. Вам всем это известно, однако станем ли мы называть имя?

Нет и никогда, прошелестела толпа.

– Вы ждали меня. Я тоже ждала. Быть может, пришло время умереть, но мы умрем так, как люди умирали в самом начале, прежде чем их мир стал простым и жестоким. Они живут в оцепенении и умирают во сне. Это скверный сон, и, проснувшись, они поймут, что мы тоже люди. Вы со мной? – Да, прошелестели они. – Вы любите меня? – Снова утвердительный шепот. – Не пора ли нам выйти наружу, на дневной свет? – Крики согласия.

Джоан повернулась к госпоже Панк Ашаш.

– Все как ты желала и приказывала?

– Да, – ответила милая мертвая женщина в теле робота. – Сперва Джоан, чтобы вести вас. Перед ней – Элейн, чтобы отгонять роботов и обычных недолюдей. Встретив настоящих людей, вы их полюбите. Вот и все. Вы их полюбите. Если они вас убьют, вы будете их любить. Джоан покажет вам как. На меня больше не обращайте внимания. Готовы?

Джоан подняла правую руку и что-то сказала самой себе. Люди склонили перед ней головы – лица, и морды, и рыла всех размеров и мастей. В задних рядах пискляво мяукнул какой-то младенец.

Прежде чем возглавить процессию, Джоан повернулась к людям и спросила:

– Кроули, где ты?

– Здесь, в середине, – донесся из дальних рядов чистый, спокойный голос.

– Ты любишь меня, Кроули?

– Нет, С’джоан. Маленькой собачкой ты мне больше нравилась. Но это и мои люди, не только твои. Я смелая. Я могу идти. Со мной не будет проблем.

– Кроули, – сказала Джоан, – ты полюбишь людей, если мы их встретим?

Все головы повернулись к прекрасной девушке-бизону. Элейн едва различала ее в глубине мрачного коридора. Лицо Кроули мертвенно побелело от эмоций. Ярости или страха – Элейн не знала.

Наконец Кроули ответила:

– Нет, я не полюблю людей. И не полюблю тебя. У меня есть гордость.

Очень мягко, подобно самой смерти у безмолвной постели, Джоан произнесла:

– Ты можешь остаться, Кроули. Можешь остаться здесь. Шанс невеликий – но все же шанс.

Кроули посмотрела на нее.

– Чтоб ты провалилась, женщина-собака, ты и гнилая человечишка, что стоит с тобой рядом.

Элейн поднялась на цыпочки, чтобы увидеть происходящее. Внезапно лицо Кроули исчезло, скрылось внизу.

Женщина-змея протолкалась вперед, встала недалеко от Джоан, где другие могли ее видеть, и пропела чистым, словно металл, голосом:

– Пойте «бедная, бедная Кроули», милые люди. Пойте «я люблю Кроули», милые люди. Она мертва. Я только что убила ее, чтобы мы все преисполнились любви. Я тоже люблю тебя, – сказала з-женщина, чьи рептилоидные черты не выдавали ни любви, ни ненависти.

Джоан произнесла, очевидно, с подачи госпожи Панк Ашаш:

– Мы действительно любим Кроули, милые люди. Подумайте о ней – и двинемся в путь.

Мой-милый-Чарли легонько подтолкнул Элейн.

– Ты ведешь.

Словно во сне, ошеломленная Элейн повела их.

Она испытала тепло, счастье и отвагу, когда прошла рядом со странной Джоан, такой высокой и такой знакомой. Джоан широко ей улыбнулась и прошептала:

– Скажи, что у меня хорошо получается, женщина-человек. Я собака, а собаки миллионы лет жили ради людской по– хвалы.

– Ты права, Джоан, ты совершенно права! Я с тобой. Идем? – откликнулась Элейн.

Джоан кивнула, в ее глазах стояли слезы.

Элейн пошла вперед.

Джоан и госпожа Панк Ашаш последовали за ней, собака и покойница во главе процессии.

Остальные недолюди потянулись за ними двумя колоннами.

Когда они открыли тайную дверь, солнечный свет хлынул в коридор. Элейн почти чувствовала, как затхлый, зловонный воздух изливается наружу вместе с ними. В последний раз оглянувшись, она увидела одинокое тело Кроули на полу.

Элейн направилась к ступеням и начала подниматься.

Пока процессию никто не заметил.

Элейн слышала, как провод госпожи Панк Ашаш волочится по камню и металлу ступеней.

Когда Элейн добралась до двери наверху, ее на мгновение охватили сомнения и паника. Это моя жизнь, моя, подумала она. Другой у меня нет. Что я натворила? Охотник, Охотник, где же ты? Неужели ты меня предал?

– Иди, иди! – тихо произнесла Джоан за ее спиной. – Это война любви. Не останавливайся.

Элейн открыла дверь на верхнюю улицу. Там кишели люди. Над головой медленно хлопали крыльями три полицейских орнитоптера. Обычно их было меньше. Элейн снова остановилась.

– Иди дальше, – сказала Джоан, – и отгоняй роботов.

Элейн шагнула вперед, и революция началась.

VIII

Она продлилась шесть минут и охватила сто двенадцать квадратных метров.

Полиция подлетела сразу, как только недолюди начали появляться из двери.

Первый орнитоптер скользнул по воздуху, словно большая птица, и произнес:

– Назовите себя! Кто вы?

– Уходите, – ответила Элейн. – Это приказ.

– Назовитесь, – повторила птицеподобная машина, делая крутой вираж, засевший в ее середине линзоглазый робот таращился на Элейн.

– Уходите, – повторила Элейн. – Я настоящий человек, и я приказываю.

Очевидно, первый орнитоптер связался по радио с другими. Вместе они улетели по коридору между высокими зданиями.

Многие люди остановились. Лица большинства ничего не выражали, на некоторых виднелось оживление, или веселье, или ужас при виде такого количества недолюдей, собравшихся в одном месте.

Голос Джоан пропел с чистейшим произношением на Старом общем языке:

– Милые люди, мы люди. Мы вас любим. Мы вас любим.

Недолюди принялись скандировать: «Любим, любим, любим», – странным григорианским напевом, полным диезов и полутонов. Настоящие люди отпрянули. Джоан подала пример, первой обняв молодую женщину примерно одного с ней роста. Мой-милый-Чарли схватил за плечи мужчину-человека и крикнул ему в лицо:

– Я люблю тебя, мой дорогой друг! Поверь, я действительно люблю тебя! Как чудесно с тобой познакомиться.

Мужчина-человек был потрясен прикосновением и еще сильнее потрясен пылкой теплотой в голосе человека-козла. Он стоял, открыв рот и обмякнув, в полном, абсолютном и покорном изумлении.

Где-то сзади кто-то вскрикнул.

Полицейский орнитоптер вернулся. Элейн не знала, был ли это один из трех, что она отослала прочь, или новый. Она ждала, пока он окажется в зоне слышимости, чтобы снова его прогнать. Впервые она задумалась о реальной, физической природе опасности. Может ли полицейская машина ее застрелить? Или сжечь? Или поднять ее визжащее тело в воздух, унести в своих железных когтях туда, где она станет милой и опрятной – и больше никогда не будет самой собой? Охотник, Охотник, где же ты? Неужели ты забыл меня? Неужели предал?

Недолюди по-прежнему рвались вперед и смешивались с настоящими людьми, хватали их за руки или одежду и повторяли странным попурри голосов:

– Я люблю тебя. Пожалуйста, я люблю тебя! Мы люди. Мы ваши сестры и братья…

Женщина-змея справлялась не слишком хорошо. Она схватила мужчину-человека своей железной рукой. Элейн не заметила, чтобы она что-то говорила, но мужчина сразу упал в обморок. Женщина-змея перекинула его через руку, словно пальто, и высматривала новую жертву для любви.

– Он скоро придет, – произнес тихий голос позади Элейн.

– Кто? – спросила Элейн госпожу Панк Ашаш, прекрасно зная, кого та имела в виду, но не желая этого признавать и не спуская глаз с кружащего орнитоптера.

– Охотник, разумеется, – ответил робот голосом милой мертвой дамы. – Он придет за тобой. У тебя все будет хорошо. Мой провод закончился. Отвернись, моя дорогая. Меня сейчас снова убьют, и я боюсь, что это зрелище тебя огорчит.

Четырнадцать роботов-пехотинцев с армейской целеустремленностью промаршировали в толпу. Настоящие люди приободрились, некоторые начали украдкой скрываться в дверных проемах. Но большинство по-прежнему не могли пошевелиться от изумления, а недолюди трогали их и бормотали признания в любви, снова и снова, выдавая голосом свое животное происхождение.

Робота-сержанта это не заинтересовало. Он приблизился к госпоже Панк Ашаш – и обнаружил у себя на пути Элейн.

– Я приказываю тебе, – произнесла она со всей страстью практикующей ведьмы, – приказываю покинуть это место.

Глаза-линзы робота напоминали темно-синие стеклянные шарики в молоке. Он осмотрел Элейн с ног до головы, и его взгляд казался плывущим и расфокусированным. Не ответив, он обошел ее, быстрее, чем могло отреагировать тело Элейн, и направился к милой покойной госпоже Панк Ашаш.

Ошеломленная Элейн поняла, что механическое тело госпожи кажется еще более человеческим, чем прежде. Робот-сержант встал перед ней.

Мы все помним эту сцену, первую подлинную видеозапись тех событий.

Черно-золотой сержант таращится мутными глазами на госпожу Панк Ашаш.

Госпожа в красивом старом механическом теле властно поднимает руку.

Смятенная Элейн в пол-оборота, словно собирается схватить робота за правую руку. Ее голова движется так быстро, что волосы взметнулись облаком.

Мой-милый-Чарли кричит: «Я люблю, люблю, люблю!» – невысокому симпатичному мужчине с мышастыми волосами. Мужчина сглатывает и молчит.

Все это мы знаем.

А затем происходит невероятное, то, во что мы сейчас верим, событие, к которому звезды и миры оказались не готовы.

Восстание.

Восстание роботов.

Неповиновение среди бела дня.

На пленке трудно различить слова, но мы можем их понять. Записывающее устройство полицейского орнитоптера сфокусировалось на лице госпожи Панк Ашаш. Умеющие читать по губам легко могут разобрать фразы; не умеющие этого могут разобрать слова после третьего или четвертого просмотра пленки в зрительном боксе.

– Аннулировано, – произносит госпожа.

– Нет, ты робот, – произносит сержант.

– Проверь сам. Прочти мой мозг. Я робот. А еще я женщина. Ты не можешь не подчиняться людям. Я человек. Я тебя люблю. Более того, ты тоже человек. Ты мыслишь. Мы любим друг друга. Попробуй. Попробуй напасть.

– Я… я не могу, – произносит робот-сержант, его мутные глаза словно вращаются от возбуждения. – Ты меня любишь? Ты хочешь сказать, что я живой? Что я существую?

– С любовью – существуешь, – отвечает госпожа Панк Ашаш. – Посмотри на нее, – говорит госпожа, показывая на Джоан, – ведь это она принесла тебе любовь.

Робот посмотрел – и нарушил закон. Его отряд посмотрел вместе с ним.

Сержант вновь повернулся к госпоже и поклонился ей.

– В таком случае вы знаете, что мы должны сделать, если не можем подчиниться вам и не можем не подчиниться другим.

– Делайте, – печально произнесла она, – но осознавайте, что творите. Вы не уклоняетесь от двух человеческих приказов. Вы делаете выбор. Вы. А значит, вы люди.

Сержант повернулся к своему отряду человекообразных роботов.

– Слышали? Она говорит, что мы люди. Я ей верю. А вы?

– Верим! – почти в унисон крикнули они.

На этом запись обрывается, но нетрудно представить, чем закончилась сцена. Элейн остановилась прямо за спиной робота-сержанта. Другие роботы выстроились за ней. Мой-милый-Чарли умолк. Джоан поднимала руку в благословении, ее теплые, собачьи карие глаза расширились от жалости и понимания.

Люди записали то, чего мы не можем видеть.

Очевидно, робот-сержант произнес:

– Примите нашу любовь, милые люди, и прощайте. Мы не повинуемся и умираем. – Он помахал рукой Джоан. Неясно, действительно ли он сказал: «Прощай, наша госпожа и освободитель». Быть может, поэты сочинили вторую фразу; но насчет первой мы уверены. И уверены насчет следующего слова – здесь историки и поэты единодушны. Сержант повернулся к своим людям и произнес:

– Уничтожить.

Четырнадцать роботов – черно-золотой сержант и тринадцать его серебристо-синих пехотинцев – внезапно вспыхнули белым пламенем на улице Калмы. Они нажали свои суицидальные кнопки, взорвали термитные капсюли в собственных головах. Они сделали это без человеческой команды, по приказу другого робота, тела госпожи Панк Ашаш, у которой, в свою очередь, не было человеческой власти, лишь слово маленькой девочки-собаки Джоан, что за одну ночь стала взрослой.

Четырнадцать белых факелов заставили людей и недолюдей отвернуться. В сияние нырнул особый полицейский орнитоптер. Из него вышли две госпожи – Арабелла Андервуд и Гороке. Они вскинули руки, чтобы защитить глаза от пылающих гибнущих роботов. И не заметили Охотника, который таинственным образом возник в распахнутом окне над улицей, закрыл глаза ладонями и следил за сценой через щелочки между пальцами. По-прежнему ослепленные люди испытали мощный телепатический шок: разум госпожи Гороке взял контроль над ситуацией. Она обладала этим правом как глава Инструментария. Некоторые – но не все – ощутили странный ответный шок, когда разум Джоан потянулся навстречу госпоже Гороке.

«Я приказываю», – подумала госпожа Гороке, открыв сознание для всех.

«Верно, но я люблю, люблю тебя», – подумала Джоан.

Главнейшие силы сошлись.

И вступили в схватку.

Революция завершилась. В действительности ничего не произошло, но Джоан заставила людей встретиться с ней. Это ничуть не походило на поэму, в которой люди и недолюди смешались. Смешивание произошло намного позже, после К’мелл. Поэма красива, но полностью ошибочна, в чем вы сами можете убедиться:

Кстати, на Фомальгауте III нет Восточного побережья; кризис людей/недолюдей наступил намного позже. Революция провалилась, но история достигла новой кульминации – ссоры двух владычиц. От изумления они не закрыли свои разумы. Роботы-самоубийцы и возлюбившие мир собаки были неслыханным делом. Хватило бы и любвеобильных противозаконных недолюдей, но тут… такое!

Уничтожить всех, сказала госпожа Гороке.

«Зачем?» – подумала госпожа Арабелла Андервуд.

Сбой в работе, ответила Гороке.

«Но они не машины!»

Значит, они животные. Недолюди. Уничтожить! Уничтожить!

Следующие слова сотворили нашу эпоху. Они принадлежали госпоже Арабелле Андервуд, и вся Калма слышала их:

«Быть может, они люди. Их надо судить».

Девочка-собака Джоан рухнула на колени.

– У меня получилось. Получилось! Вы можете убить меня, милые люди, но я люблю вас, люблю!

Госпожа Панк Ашаш тихо сказала Элейн:

– Я думала, что к этому моменту буду уже мертва. Наконец-то по-настоящему мертва. Но это не так. Я видела, как изменились миры, Элейн. И ты видела это вместе со мной.

Услышав громкую телепатическую перепалку между двумя великими госпожами, недолюди умолкли.

Настоящие солдаты рухнули с неба под шелест орнитоптеров, подбежали к недолюдям и принялись связывать их веревкой.

Один солдат посмотрел на механическое тело госпожи Панк Ашаш, коснулся его своим посохом – и посох стал вишнево-алым от жара. Лишившись тепла, механическое тело рухнуло на землю грудой кристаллов льда.

Элейн прошла между ледяным мусором и раскаленным посохом. Она увидела Охотника.

Она не заметила солдата, который подошел к Джоан и начал было связывать ее, а потом отшатнулся с рыданиями, всхлипывая:

– Она любит меня! Она любит меня!

Лорд Фемтиосекс, командовавший летучим отрядом, связал Джоан, не обращая внимания на ее слова.

– Конечно, ты любишь меня, – мрачно ответил он. – Ты хорошая собачка. Ты скоро умрешь, псинка, а пока будешь слушаться.

– Я слушаюсь, – сказала Джоан, – но я собака – и человек. Открой свой разум, мужчина, и увидишь.

Судя по всему, он открыл свой разум – и ощутил, как в него хлынул океан любви. Лорд был потрясен. Его рука метнулась вверх и вниз в древнем смертоносном жесте, нацеленная краем ладони в шею Джоан.

«Ты этого не сделаешь, – подумала госпожа Арабелла Андервуд. – Это дитя предстанет перед настоящим судом».

Нахмурившись, Фемтиосекс посмотрел на нее. Главы не бьют друг друга, моя госпожа. Отпусти мою руку.

«В таком случае, суд», – подумала госпожа Арабелла открыто, перед всеми.

Он гневно кивнул. Он не собирался обмениваться с ней мыслями или говорить с ней в присутствии всех этих людей.

Солдат привел к нему Элейн и Охотника.

– Господин и повелитель, это настоящие люди. Но в головах у них – собачьи мысли, кошачьи мысли, козлиные мысли и фантазии роботов. Хотите взглянуть?

– Зачем? – спросил лорд Фемтиосекс, который обладал светлыми волосами, как Бальдр[6] на древних изображениях, а порой и его заносчивостью. – Скоро прибудет лорд Лимаоно. То есть мы все соберемся здесь. И сможем сразу устроить суд.

Элейн чувствовала, как веревки впиваются в ее запястья; она слышала, как Охотник бормочет ей слова утешения – слова, которых она не понимала.

– Они нас не убьют, – шептал он, – хотя еще до исхода дня мы об этом пожалеем. Все происходит так, как она сказала, и…

– Кто эта она? – перебила Элейн.

– Она? Разумеется, госпожа. Милая мертвая госпожа Панк Ашаш, которая сотворила чудеса после собственной смерти, одним отпечатком своей личности в машине. Как, по-твоему, от кого я узнал, что делать? Почему мы ждали, пока ты наделишь Джоан могуществом? Почему жители Города глупцов растили одну С’джоан за другой в надежде на великое чудо?

– Ты знал? – спросила Элейн. – Знал… до того, как это случилось?

– Конечно, – ответил Охотник. – Не в деталях, но в общих чертах. Она провела сотни лет после смерти в том компьютере. У нее было время на миллиарды мыслей. Она поняла, что будет, если это произойдет, и я…

– Замолчите, люди! – рявкнул лорд Фемтиосекс. – Вы тревожите животных своей болтовней. Замолчите, или я вас оглушу!

Элейн умолкла.

Лорд Фемтиосекс покосился на нее, стыдясь того, что продемонстрировал свой гнев другому человеку. И тихо добавил:

– Вот-вот начнется суд. Который созвала высокая госпожа.

IX

Про суд вы все знаете, и нет смысла задерживаться на нем. Есть еще одна картина Сана Шигонанды из его традиционного периода, на которой все изображено очень четко.

Улицу заполнили настоящие люди, теснившиеся ради зрелища, которое разгонит скуку совершенства и времени. У всех них вместо имен были числа или числовые коды. Они были привлекательными, здоровыми, вяло счастливыми. Они даже выглядели почти одинаково, схожие своей привлекательностью, здоровьем и крывшейся под всем этим скукой. Каждому из них предстояло прожить четыреста лет. Никто из них не знал настоящей войны, хотя предельная готовность солдат выдавала столетия тщетной муштры. Люди были красивы – но чувствовали себя бесполезными, они молчаливо предавались отчаянию, сами об этом не догадываясь. Все это передает картина, на которой Сан Шигонанда изумительным образом выстроил их неровными шеренгами и озарил мирным голубым светом дня красивые, отчаявшиеся лица.

С недолюдьми художник сотворил настоящие чудеса.

Саму Джоан омывает свет. Ее светло-каштановые волосы и карие собачьи глаза излучают мягкость и нежность. Сану Шигонанде даже удалось продемонстрировать, что у нее совсем новое, сильное тело, что она девственна и готова умереть, что она всего лишь девочка – но совершенно лишена страха. Осанка любви видна в ее ногах: она стоит легко. Любовь видна в ее ладонях: они обращены к судьям. Любовь видна в ее улыбке: она лишена сомнений.

А судьи!

С ними художник тоже справился. Лорд Фемтиосекс, вновь спокойный, его узкие, четкие губы выражают вечный гнев на вселенную, которая стала ему мала. Лорд Лимаоно, мудрый, дважды рожденный, медлительный, но настороженный, словно змея, за сонными глазами и ленивой улыбкой. Госпожа Арабелла Андервуд, самая высокая из присутствующих истинных людей, с ее севстралийской гордостью и заносчивостью колоссального богатства, а также капризной нежностью колоссального богатства, проявляющихся в том, как она сидит, оценивая своих соратников судей, а не пленников. Госпожа Гороке, наконец потрясенная, хмурится прихотям судьбы, которых не понимает. Художник передал все это.

И есть настоящие видеозаписи, если вы готовы посетить музей. Реальность не столь драматична, как знаменитая картина, но обладает собственной ценностью. Голос Джоан, скончавшейся много веков назад, по-прежнему звучит странным образом трогательно. Это голос собаки-из-которой-сделали-человека – но также голос великой госпожи. Должно быть, ее научил этому образ госпожи Панк Ашаш, а также то, что она узнала от Элейн и Охотника в вестибюле над Желто-коричневым коридором Энглока.

Слова суда тоже дошли до нас. Многие из них стали знаменитыми во всех мирах.

На допросе Джоан сказала: «Но долг жизни заключается в том, чтобы найти нечто большее, чем жизнь, и отдать себя за эту высшую добродетель».

Приговор она прокомментировала так: «Вам принадлежит мое тело, но не моя любовь. Моя любовь принадлежит только мне – и я буду неистово любить вас, пока вы меня убиваете».

Когда солдаты убили Моего-милого-Чарли и тщетно пытались отрубить голову женщины-змеи, пока один из них не додумался заморозить ее до кристаллического состояния, Джоан произнесла: «Неужели мы чужие вам, мы, животные с Земли, которых вы принесли к звездам? Мы делили с вами одно солнце, одно небо, одни океаны. Мы все – с Родины человечества. Откуда вам знать, что мы не сравнялись бы с вами, если бы мы все остались дома? Моим народом были собаки. Они любили вас прежде, чем вы сделали из моей матери существо в форме женщины. Не следует ли мне по-прежнему любить вас? Чудо не в том, что вы сделали из нас людей. Чудо в том, что нам понадобилось столько времени, чтобы это понять. Теперь мы люди, как и вы. Вы раскаетесь в том, как поступите со мной, но помните, что я буду любить и вашу печаль, потому что из нее произрастут великие и хорошие вещи».

«Что такое чудо?» – коварно спросил лорд Лимаоно.

И ее ответ был: «Есть земное знание, которого вы еще не обрели вновь. Есть имя безымянного. Есть тайны, скрытые от вас во времени. Сейчас они известны лишь мертвым и нерожденным; я принадлежу и к тем и к другим».

Мы знаем эту сцену – но никогда ее не поймем.

Мы знаем, что думали лорды Фемтиосекс и Лимаоно о своих поступках. Они поддерживали установившийся порядок и записывали эти деяния. Умы людей могут существовать вместе только при условии передачи основных идей. До сих пор никто не нашел способа напрямую записывать телепатию. Можно получить куски, и обрывки, и страшную неразбериху – но ни одной удовлетворительной записи того, что один из великих отправлял другому. Два лорда пытались задокументировать все детали случившегося, чтобы научить беззаботных людей не играть с жизнями недолюдей. Они даже пытались объяснить недолюдям правила и схемы, посредством которых те из животных превратились в старших слуг человека. С учетом шокирующих событий последних часов один глава Инструментария вряд ли справился бы с подобной задачей по отношению к другому; с широкой публикой это было почти невыполнимо. Исход из Желто-коричневого коридора стал полной неожиданностью, хотя госпожа Гороке и застала С’джоан врасплох; мятеж полицейских роботов создал проблемы, которые будут обсуждать по всей галактике. Более того, девочка-собака излагала мысли, имевшие некоторую словесную силу. Если оставить их в форме простых слов без подобающего контекста, они могли повлиять на безрассудные или впечатлительные умы. Плохая идея может распространиться, подобно мутировавшей бактерии. Если она представляет хоть какой-то интерес, то может, перескакивая из ума в ум, охватить полвселенной, прежде чем ее удастся обуздать. Взгляните на разрушительные фантазии и глупые моды, досаждавшие человечеству даже в эпохи высочайшей упорядоченности. Сейчас мы знаем, что разнообразие, гибкость, опасность и щепотка ненависти заставляют любовь и жизнь расцвести, как никогда прежде; мы знаем, что лучше жить с трудностями тринадцати тысяч старых языков, возрожденных из мертвого, древнего прошлого, чем с ледяным, безнадежным совершенством Старого общего языка. Мы знаем много вещей, которых не знали лорды Фемтиосекс и Лимаоно, и прежде чем счесть их глупыми или жестокими, следует вспомнить, что прошли века, прежде чем человечество наконец-то решило проблему недолюдей и определилось с тем, что такое «жизнь» в рамках человеческого общества.

Наконец, у нас есть свидетельства самих лордов. Оба дожили до очень преклонного возраста и к концу жизни испытывали тревогу и раздражение оттого, что эпизод с С’джоан затмил все плохое, не случившееся за время их долгой карьеры – все то, чего им удалось избежать, чтобы защитить планету Фомальгаут III, – и переживали, что их изображают небрежными, жестокими людьми, когда в действительности они такими не были. Если бы они узнали, что история Джоан на Фомальгауте III станет тем, чем является сейчас – одной из величайших романтических историй человечества, наряду с историей К’мелл и госпожи, которая правила «Душой», – они бы ощутили не только разочарование, но и оправданный гнев на непостоянство человечества. Их роли ясны, поскольку они их такими сделали. Лорд Фемтиосекс берет на себя ответственность за идею огня; лорд Лимаоно соглашается, что поддержал это решение. Оба лорда много лет спустя пересмотрели запись сцены и сошлись во мнении, что некие слова или мысли госпожи Арабеллы Андервуд…

Что-то заставило их так поступить.

Но даже освежив память просмотром записей, они не смогли понять, что именно.

Мы пытались при помощи компьютеров каталогизировать каждое слово и интонацию всего суда, но компьютеры тоже не смогли отыскать критический момент.

А госпожа Арабелла… ее никто не допрашивал. Никто не осмелился. Она вернулась на свою родную планету, Старую Северную Австралию, к огромной сокровищнице лекарства сантаклара, и ни одна планета не готова платить по два миллиарда кредитов в день за право прислать следователя для беседы с упрямыми, незамысловатыми, богатыми севстралийскими крестьянами, которые в любом случае не разговаривают с инопланетными чужаками. Севстралийцы берут эту сумму с каждого гостя, прибывшего без их приглашения; и потому мы никогда не узнаем, что сказала или сделала госпожа Арабелла Андервуд после того, как отправилась домой. Севстралийцы заявили, что не желают обсуждать этот вопрос, и если только мы не хотим снова жить по семьдесят лет, нам лучше не злить единственную планету, производящую струн.

Что до госпожи Гороке… бедняжка сошла с ума.

На некоторое время.

Об этом стало известно не сразу, но от нее нельзя было добиться ни слова. Она совершала странные действия, которые, как мы теперь знаем, были частью плана династии лордов Жестокость, что благодаря своему усердию и достоинствам правили Инструментарием более двухсот лет. Но по поводу Джоан ей сказать было нечего.

Таким образом, суд – это сцена, о которой мы знаем все – и не знаем ничего.

Мы думаем, что знаем физические факты жизни С’джоан, которая стала Джоан. Мы знаем о госпоже Панк Ашаш, которая непрерывно нашептывала недолюдям о грядущей справедливости. Нам известна вся жизнь несчастливой Элейн и ее участие в случившемся. Нам известно, что за столетия, прошедшие после первого появления недолюдей, существовало множество укрытий, где нелегальные недолюди использовали свой почти человеческий ум, свою животную хитрость и дар речи, чтобы выжить, даже когда человечество объявляло их ненужными. Желто-коричневый коридор отнюдь не был единственным в своем роде. Нам даже известно, что случилось с Охотником.

Что касается остальных недолюдей – Моего-милого-Чарли, Крошки-крошки, женщины-змеи, Орсона и всех прочих, – у нас есть записи самого суда. Их никто не судил. Солдаты казнили их на месте, как только стало ясно, что их показания не понадобятся. Как свидетели они могли прожить несколько минут или час; как животные они уже были вне закона.

Теперь мы знаем все это – и по-прежнему не знаем ничего. Умирать легко, пусть мы и стремимся это скрыть. Способ смерти не представляет особого интереса; время смерти – вот проблема для каждого из нас, живет ли он на старомодной четырехсотлетней планете или на радикальной новой, где вернули свободу болезней и несчастных случаев; причина смерти шокирует нас не меньше, чем доатомных людей, которые засевали фермерские угодья ящиками с телами своих умерших. Эти недолюди умерли так, как прежде не умирало ни одно животное. С радостью.

Одна мать протянула своих детей солдату, чтобы тот их убил.

Должно быть, она была крысой по происхождению, потому что детенышей было семеро, и все были очень похожи.

Запись показывает солдата, который готовится стрелять.

Женщина-крыса улыбается ему и поднимает семерых малышей. Они светленькие, в розовых и голубых чепчиках, щечки разрумянились, глазки сияют.

– Положи их на землю, – говорит солдат. – Я убью вас всех. – На записи мы слышим нервную, властную резкость в его голосе. Он добавляет одно слово, будто ему уже кажется, что нужно оправдаться перед этими недолюдьми: – Приказ.

– Не будет иметь значения, если я буду их держать, солдат. Я их мать. Им будет лучше, если они умрут легко рядом со своей матерью. Я люблю тебя, солдат. Я люблю всех людей. Ты мой брат, хоть во мне течет крысиная кровь, а в тебе – человеческая. Давай, убей их, солдат. Я даже не могу навредить тебе. Неужели ты не понимаешь? Я люблю тебя, солдат. У нас один язык, одни надежды, одни страхи и одна смерть. Вот чему нас научила Джоан. Смерть – это не так уж плохо, солдат. Просто иногда она бывает скверной, но ты будешь помнить меня после того, как убьешь нас. Будешь помнить, что я люблю тебя…

Солдат, как мы видим на записи, больше не может этого выносить. Он хватает оружие и сбивает женщину с ног; младенцы падают на землю. Мы видим, как его сапог поднимается и опускается на их головы. Слышим влажные хлопки, с которыми раскалываются маленькие черепа, плач, который резко обрывается. Мы в последний раз видим женщину-крысу. К моменту гибели последнего младенца она снова стоит. Она протягивает ладонь солдату для рукопожатия. Ее лицо покрыто синяками и грязью, по левой щеке сбегает струйка крови. Даже сейчас мы знаем, что она крыса, недочеловек, модифицированное животное, ничто. И даже сейчас, через века, мы чувствуем, что она каким-то образом обогнала нас, что она умирает человеком, исполнившим свое предназначение. Мы знаем, что она победила смерть – в отличие от нас.

Мы видим, как солдат смотрит на нее со странным ужасом, будто ее простая любовь – непостижимое, чужеродное устройство.

Мы слышим ее следующие слова на записи:

– Солдат, я люблю всех вас…

Его оружие могло бы убить ее за долю секунды – при правильном использовании. Но он бьет ее, словно его теплосъемник – это обычная деревянная дубинка, а он сам – пещерный человек, а не часть элитной гвардии Калмы.

Мы знаем, что произойдет дальше.

Она падает под его ударами. Показывает рукой. Показывает прямо на Джоан, окутанную дымом и пламенем.

Женщина-крыса кричит в последний раз, кричит в объектив автоматической камеры, словно обращается не к солдату, а ко всему человечеству:

– Вы не можете убить ее. Вы не можете убить любовь. Я люблю тебя, солдат, люблю. Этого тебе не убить. Запомни…

Последний удар попадает ей в лицо.

Она падает на мостовую. На записи мы видим, как он выбрасывает вперед ногу, прямо ей в горло. Прыгает, исполняя нелепую джигу, приземляясь всем весом на ее хрупкую шею. Топая, поворачивается, и мы видим его обращенное к камере лицо.

Это лицо рыдающего ребенка, потрясенного болью и ошеломленного тем, что будет еще больнее.

Он начал исполнять свой долг – а долг оказался неправильным, совершенно неправильным.

Бедный человек. Должно быть, он был одним из первых людей нового мира, попытавшихся применить оружие против любви. Любовь – горький, мощный ингредиент в пылу битвы.

Все недолюди погибли подобным образом. Большинство умерло с улыбкой и словом «любовь» или именем «Джоан» на губах.

Человек-медведь Орсон продержался до самого конца.

Он умер очень странно. Он умер, смеясь.

Солдат поднял свой дробострел и нацелил прямо Орсону в лоб. Дробины диаметром двадцать два миллиметра имели начальную скорость всего сто двадцать пять метров в секунду. Так они могли остановить мятежных роботов или злобных недолюдей без риска проникнуть в здания и причинить вред настоящим людям, возможно, скрывавшимся внутри.

На записи, сделанной роботами, Орсон выглядит так, словно прекрасно знает, что такое оружие. (Возможно, так оно и было. Недолюди жили под угрозой жестокой смерти с появления на свет до уничтожения.) На кадрах, которые у нас есть, он не выказывает страха; он смеется. Смех у него теплый, раскатистый, непринужденный – будто дружеский смех счастливого приемного отца, который обнаружил виноватого, растерянного ребенка и прекрасно знает, что ребенок ждет наказания, но не будет наказан.

– Стреляй, человек. Ты не можешь меня убить, человек. Я в твоем сознании. Я люблю тебя. Джоан нас научила. Послушай, человек. Смерти нет. Только не для любви. Хо-хо-хо, бедняга, не бойся меня. Стреляй! Не повезло тебе. Ты будешь жить. И помнить. Помнить. Помнить. Я сделал из тебя человека, приятель.

– Что ты сказал? – хрипит солдат.

– Я спасаю тебя, парень. Делаю из тебя настоящего человека. Благодаря силе Джоан. Силе любви. Бедняга! Давай, пристрели меня, если тебе неприятно ждать. Ты все равно так и поступишь.

На этот раз лица солдата нам не видно, однако напряженные спина и шея выдают его внутренние переживания.

Мы видим, как крупная, широкая медвежья морда расцветает огромным алым всплеском, когда мягкие, тяжелые дробины вгрызаются в нее.

Затем камера показывает кое-что иное.

Маленького мальчика, возможно, лисенка, но очень похожего на человека.

Уже не младенец, но недостаточно взрослый, чтобы, как старшие недодети, понять бессмертную важность учения Джоан.

Лишь он из всей группы повел себя как обычный недочеловек. Он кинулся бежать.

Он был умен – он смешался с толпой зрителей, чтобы солдат не смог применить к нему дробины или теплосъемник, не причинив вреда настоящим людям. Он бежал, и прыгал, и уворачивался, пассивно, но отчаянно сражаясь за свою жизнь.

В конце концов, один из зрителей – высокий человек в серебристой шляпе – подставил ему подножку. Мальчик-лисенок упал на мостовую, ободрав ладони и колени. Когда он поднял глаза, чтобы взглянуть на обидчика, пуля попала ему прямо в голову. Он рухнул чуть дальше, мертвый.

Люди умирают. Мы знаем, как они умирают. Мы видели, как одни стыдливо, тихо умирают в Домах смерти. Как другие входят в четырехсотлетние комнаты, на дверях которых нет ручек, а внутри – камер. Мы видели снимки многочисленных погибших от природных катастроф, когда команды роботов делали видеозаписи для официального отчета и дальнейшего расследования. Смерть – не редкость, и она отвратительна.

Однако на этот раз смерть была иной. Недолюди – за исключением одного маленького мальчика-лисенка, слишком юного, чтобы понять, и слишком взрослого, чтобы ждать гибели на руках матери – лишились страха смерти. Они встречали смерть радостно, с любовью и спокойствием в голосах, манерах, телах. Для них не имело значения, узнают ли они, что стало с самой Джоан; они верили в нее.

Это поистине было новым оружием: любовь и хорошая смерть.

Кроули с ее гордостью лишилась всего этого.

Позже следователи нашли тело Кроули в коридоре. Им удалось установить, кем она была и что с ней случилось. Компьютер, в котором бестелесный образ госпожи Панк Ашаш просуществовал несколько дней после суда, разумеется, нашли и разобрали. Тогда никто не подумал выслушать ее суждения и последние слова. Из-за этого многие историки рвали на себе волосы.

Таким образом, детали ясны. В архивах даже сохранились долгий допрос и ответы, касавшиеся Элейн, которая предстала перед судом и позже была отпущена. Но мы не знаем, откуда взялась идея «огня».

Должно быть, где-то за пределами обзора видеосканера четверо глав Инструментария, проводившие суд, переговорили друг с другом. Имеется протест главы птиц (роботов), или начальника полиции Калмы, заместителя главы по имени Физи.

Он появляется на записях. Входит в кадр справа, уважительно кланяется главам и поднимает правую руку в традиционном жесте «разрешите прервать», который представляет собой причудливый изгиб вскинутой ладони, что с таким трудом давался актерам, попытавшимся изложить всю историю Джоан и Элейн в одной драме. (На самом деле он, как и прочие, не догадывался, что в грядущие эпохи его случайное появление будет тщательно изучаться. Весь этот эпизод пронизан поспешностью и стремительностью, в свете того, что мы теперь знаем.) Лорд Лимаоно произносит:

– Отказано. Мы выносим решение.

Глава птиц все равно заговорил:

– Мои слова имеют значение для вашего решения, лорды и госпожи.

– В таком случае говори, но будь краток, – приказала госпожа Гороке.

– Выключите камеры. Уничтожьте это животное. Сотрите память зрителям. Примените амнезию к себе на этот час. Вся эта сцена опасна. Я всего лишь надзираю за орнитоптерами, поддерживаю идеальный порядок, но я…

– Достаточно, – прервал его лорд Фемтиосекс. – Ты занимайся своими птицами, а мы займемся управлением мирами. Как ты посмел думать «подобно главе»? На нас лежит ответственность, о какой ты даже помыслить не можешь. Прочь.

На кадрах Физи отходит с мрачным лицом. На этих записях видно, что некоторые зрители удаляются. Пришло время обеда, и они проголодались; им невдомек, что они пропустят величайшее злодеяние в истории, которому посвятят более тысячи гранд-опер.

Затем Фемтиосекс переходит к кульминации.

– Больше знания, а не меньше – вот ключ к этой проблеме. Я слышал о наказании, которое приятней планеты Шайол, однако неплохо послужит в качестве урока цивилизованному миру. Эй, ты, – сказал он Физи, главе птиц, – принеси масло и пульверизатор. Сейчас же.

Джоан посмотрела на него с состраданием и тоской, но ничего не сказала. Она догадывалась, что он задумал. Как девушка и как собака она это ненавидела; как революционер – приветствовала в качестве завершения своей миссии.

Лорд Фемтиосекс поднял правую руку. Согнул безымянный палец и мизинец, прижав их большим пальцем, так, что указательный и средний палец торчали вперед. Тогда это был знак одного главы другому, означавший: «личные каналы, телепатические, немедленно». С тех пор недолюди используют этот жест в качестве своего символа политического единства.

Четыре главы вошли в состояние, подобное трансу, и разделили приговор.

Джоан принялась напевать мягким, протестующим, напоминающим собачий вой голосом, используя тот же фальшивый григорианский напев, к которому прибегли недолюди, прежде чем приняли решение и покинули Желто-коричневый коридор. Слова не представляли из себя ничего особенного, она лишь повторяла: «Люди, милые люди, я люблю вас», – чем занималась с самого выхода на поверхность Калмы. Но то, как она это делала, за все минувшие века воспроизвести не удалось. Есть тысячи поэм и мелодий под названием «Песнь Джоан», однако ни одна из них не передает душераздирающей печали оригинала. Песня, как и личность Джоан, была уникальной.

Призыв был мощным. Даже настоящие люди попытались прислушаться, переведя взгляд с четырех застывших глав Инструментария на поющую кареглазую девушку. Некоторые не смогли этого вынести. Очень по-человечески они забыли, почему здесь находятся, и рассеянно отправились домой обедать.

Внезапно Джоан умолкла.

Чистым, разнесшимся над толпой голосом она крикнула:

– Конец близок, милые люди. Конец близок.

Все глаза обратились к двум лордам и двум госпожам Инструментария. Госпожа Арабелла Андервуд казалась мрачной после телепатического совещания. Госпожа Гороке осунулась от невыразимой скорби. Лорды выглядели суровыми и решительными.

Заговорил лорд Фемтиосекс:

– Мы судили тебя, животное. Твое преступление велико. Ты жила противоправно. Наказание за это – смерть. Ты непонятным нам образом испортила роботов. За это доселе неведомое преступление смерть – слишком легкая кара, и я рекомендовал применить наказание, которое использовали на планете Фиолетовой звезды. Ты также произнесла множество противозаконных и неподобающих вещей, нарушив тем самым счастье и безопасность человечества. Наказание за это – повторное обучение, но поскольку тебе уже вынесено два смертных приговора, это значения не имеет. Тебе есть что сказать, прежде чем я провозглашу приговор?

– Если ты сегодня зажжешь огонь, мой лорд, он вечно будет пылать в сердцах людей. Ты можешь уничтожить меня. Можешь отвергнуть мою любовь. Но ты не можешь уничтожить доброту в вас самих, какой бы гнев у тебя эта доброта ни вызывала…

– Замолчи! – взревел он. – Я имел в виду оправдание, а не речь. Ты умрешь от огня здесь и сейчас. Что ты на это скажешь?

– Я люблю вас, милые люди.

Фемтиосекс кивнул подчиненным главы птиц, которые выволокли на улицу бочку и пульверизатор и поставили перед Джоан.

– Привяжите ее к столбу, – приказал лорд. – Опрыскайте. И подожгите. Камеры сфокусированы? Мы желаем, чтобы это было записано и известно. Если недолюди вновь попробуют нечто подобное, они увидят, что человечество правит мирами. – Он посмотрел на Джоан, и его взгляд словно затуманился. Странным голосом он произнес: – Я не плохой человек, маленькая девочка-собачка, но ты – плохое животное, и мы должны сделать из тебя урок. Ты это понимаешь?

– Фемтиосекс, – крикнула она, забыв про его титул, – мне тебя очень жаль. Тебя я тоже люблю.

После этих слов его лицо вновь помрачнело и посуровело. Он опустил правую руку рубящим жестом.

Физи повторил жест, и люди с бочкой и пульверизатором принялись поливать Джоан шипящей струей масла. Два стражника приковали ее к фонарному столбу, использовав импровизированную цепь из наручников, чтобы Джоан стояла прямо и была на виду у толпы.

– Огонь, – произнес Фемтиосекс.

Элейн почувствовало, как тело Охотника рядом с ней свела судорога. Он словно с силой напрягся. Сама она ощущала себя так же, как в тот день, когда ее разморозили и вытащили из адиабатического кокона, в котором она прибыла с Земли: живот свело, разум помутился, эмоции скачут туда-сюда.

Охотник прошептал:

– Я попытался дотянуться до ее сознания, чтобы облегчить смерть. Кто-то проник туда раньше меня. Я… не знаю, кто это.

Элейн смотрела.

Принесли огонь. Внезапно он коснулся масла, и Джоан вспыхнула, будто живой факел.

X

Сожжение С’джоан на Фомальгауте заняло совсем немного времени, но сохранилось в веках.

Фемтиосекс совершил чрезвычайную жестокость.

Он телепатически вторгся в ее разум и подавил его человеческую часть, оставив лишь примитивную собачью.

Джоан не стояла спокойно, как королева-мученица.

Она билась в языках пламени, которые лизали ее и карабкались по ней. Она выла и визжала от боли, как собака, как животное, чей мозг, каким бы изощренным он ни был, не в состоянии постичь бессмысленность человеческой жестокости.

Результат оказался прямо противоположным тому, на что рассчитывал лорд Фемтиосекс.

Толпа людей подалась вперед – не от любопытства, а от сострадания. Они избегали участков улицы, на которых лежали убитые недолюди: одни – в лужах собственной крови, другие – изломанные руками роботов, третьи – обратившиеся в груды ледяных кристаллов. Они обходили мертвецов, чтобы увидеть смерть, но не с глупой скукой людей, которые никогда не видели подобного зрелища; это было движение живых существ, инстинктивное и глубокое, к другому живому существу, страдающему и гибнущему.

Даже стражник, который удерживал Элейн и Охотника, стиснув Охотнику предплечье, – даже он машинально сделал несколько шагов вперед. Элейн оказалась в первом ряду зрителей, от непривычного, едкого запаха горящего масла ее нос дергался, завывания умирающей девушки-собаки прорывались сквозь барабанные перепонки прямо в мозг. Теперь Джоан извивалась и вращалась в огне, пытаясь увернуться от языков пламени, облегавших ее плотнее одежды. Тошнотворный, странный запах проник в толпу. Мало кто прежде ощущал вонь горящей плоти.

Джоан ахнула.

В последовавшие мгновения тишины Элейн услышала то, чего никак не ожидала услышать: плач взрослых людей. Мужчины и женщины всхлипывали, сами не зная почему.

Фемтиосекс возвышался над толпой, терзаемый провалом своего урока. Он не догадывался, что Охотник, убивший тысячи существ, совершал немыслимое преступление, подглядывая за разумом главы Инструментария.

Охотник шепнул Элейн:

– Через минуту я попробую. Она заслуживает лучшего, чем это…

Элейн не спросила, чем что. Она тоже плакала.

Толпа осознала, что какой-то солдат кричит. Им потребовалось несколько секунд, чтобы отвести взгляд от пылающей, гибнущей Джоан.

Это был самый обычный солдат. Быть может, именно он не смог связать Джоан, когда лорды приказали взять ее под стражу.

Теперь он кричал, неистово и безумно, грозя кулаком лорду Фемтиосексу:

– Ты лжец, ты трус, ты дурак, и я бросаю тебе вызов…

Лорд Фемтиосекс заметил солдата и услышал его слова. Очнувшись от глубокой задумчивости, он на удивление мягко спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Это сумасшедшее шоу! Нет никакой девчонки! И нет огня! Ничего нет! Ты вызвал галлюцинации у всех нас по какой-то личной жуткой причине, и за это я бросаю тебе вызов, ты, животное, дурак и трус.

В обычное время даже лорду пришлось бы принять вызов или решить дело рассудительными словами.

Но время было необычным.

Лорд Фемтиосекс произнес:

– Все это правда. Я никого не обманываю.

– Если это правда, Джоан, то я с тобой! – крикнул молодой солдат. Он выскочил перед струей масла, прежде чем другие солдаты успели ее выключить, а затем сиганул в огонь рядом с Джоан.

Ее волосы сгорели, но черты лица еще были различимы. Она перестала визжать по-собачьи. Фемтиосекс отвлекся. Она одарила солдата, который вспыхнул, добровольно встав рядом с ней, нежнейшей и женственнейшей из улыбок. Потом нахмурилась, словно должна была что-то вспомнить, несмотря на окружавшие ее боль и ужас.

– Сейчас! – прошептал Охотник. И внезапно атаковал лорда Фемтиосекса, как атаковал чужие, туземные разумы Фомальгаута III.

Толпа не понимала, что случилось с лордом Фемтиосексом. Он струсил? Или сошел с ума? (На самом деле Охотник, используя всю силу своего сознания без остатка, сошелся с Фемтиосексом в небесной схватке; они оба были крылатыми тварями-самцами, отчаянно певшими прекрасной самке, которая пряталась на земле далеко, далеко внизу.)

Джоан была свободна – и знала это.

Она отправила свое послание. Оно ворвалось в разумы Охотника и Фемтиосекса, захлестнуло Элейн, заставило даже Физи, главу птиц, тихо выдохнуть. Она крикнула так громко, что час спустя Калму наводнили сообщения из других городов, жители которых спрашивали, что случилось. Ее послание было цельным, не разбитым на слова. Но словами его можно было выразить так:

– Возлюбленные мои, вы меня убиваете. Такова моя судьба. Я несу любовь – а любовь должна умереть, чтобы жить. Любовь ничего не требует, ничего не совершает. Любовь ни о чем не думает. Любить – это знать самого себя и всех других людей и существ. Знать – и радоваться. Мои дорогие, я умираю за всех вас…

Она в последний раз открыла глаза, открыла рот, вдохнула голое пламя и обмякла. Солдат, державшийся, пока горели его одежда и плоть, выбежал из огня, пылая, к своему отряду. Выстрел остановил его, и он рухнул на землю.

Людской плач слышался на улицах. Недолюди, ручные и лицензированные, беззастенчиво стояли среди людей и тоже плакали.

Лорд Фемтиосекс устало повернулся к своим коллегам.

Лицо госпожи Гороке застыло в гротескной маске скорби.

Он обратился к госпоже Арабелле Андервуд:

– Судя по всему, я где-то ошибся, моя госпожа. Прошу вас, возьмите командование на себя.

Госпожа Арабелла поднялась и приказала Физи:

– Погасите огонь.

Она оглядела толпу. Ее жесткие, искренние севстралийские черты ничего не выдавали. Элейн поежилась, представив целую планету таких людей: сильных, упрямых и умных.

– Все кончено, – произнесла госпожа Арабелла. – Люди, расходитесь. Роботы, приберите здесь. Недолюди, за работу.

Она посмотрела на Элейн и Охотника.

– Я знаю, кто вы такие, и догадываюсь, что вы сделали. Солдаты, уведите их.

Тело Джоан почернело от огня. Лицо больше не походило на человеческое; последний выброс пламени поразил нос и глаза. Ее юные, девичьи груди с душераздирающим бесстыдством свидетельствовали о том, что когда-то она была молодой девушкой. Теперь она была мертвой, просто мертвой.

Будь она недочеловеком, солдаты бросили бы ее в ящик. Вместо этого они отдали ей воинские почести, как одному из своих товарищей или важному гражданскому лицу во время катастрофы. Они достали носилки, положили на них обугленное тельце и накрыли его своим флагом. Никто не приказывал им так поступить.

Один из них повел отряд по дороге к Уотерроку, где располагались армейские службы и казармы. Элейн увидела, что он тоже плакал.

Она хотела было спросить солдата, что он об этом думает, но Охотник качнул головой, останавливая ее. Позже он сказал ей, что солдата могли наказать за разговор с ними.

Когда они добрались до канцелярии, госпожа Гороке уже была там.

Госпожа Гороке уже там…В последовавшие недели это стало кошмаром. Она справилась со своей скорбью и занялась расследованием дела Элейн и С’Джоан.

Госпожа Гороке уже там… Она ждала, пока они спали. Ее образ – а может, она сама – присутствовал на всех бесконечных допросах. Особенно ее интересовала случайная встреча покойной госпожи Панк Ашаш, неуместной ведьмы Элейн и неприспособленного человека Охотника.

Госпожа Гороке уже там… Она спрашивала обо всем, но сама не говорила ничего.

За исключением одного случая.

Однажды она взорвалась, это был яростный всплеск после бесконечных часов формальной, официальной работы.

– Все равно ваши сознания очистят, когда мы закончим, так что не имеет значения, сколько вы знаете. Вам известно, что это потрясло меня – меня! – до самых основ всего, во что я верю?

Они покачали головами.

– У меня будет ребенок, и я возвращаюсь на Родину человечества, чтобы родить его. И генетическое кодирование я осуществлю сама. Я назову его Жестокость, чтобы он помнил, откуда взялся и почему. И он – или его сын, или сын его сына – вернет в мир справедливость и раскроет тайну недолюдей. Что вы об этом думаете? Хотя не думайте. Вас это не касается, и я все равно так поступлю.

Они сочувственно посмотрели на нее – но были слишком поглощены проблемой собственного выживания, чтобы одарить ее должным состраданием или советом. Тело Джоан измельчили и развеяли по ветру, потому что госпожа Гороке опасалась: вдруг недолюди сделают из него объект поклонения? Ей самой хотелось так поступить, и она понимала, что если подобный соблазн возник у нее, то у недолюдей возникнет и подавно.

Элейн так и не узнала, что произошло с телами всех прочих, кто под предводительством Джоан из животного стал человеком и принял участие в безумном, глупом походе из Туннеля Энглока в Верхнюю Калму. Был ли этот поход действительно безумным? Или глупым? Оставшись внизу, они, быть может, прожили бы еще несколько дней, или месяцев, или лет, но рано или поздно роботы отыскали бы их и уничтожили, как вредителей, которыми они по сути и являлись. Быть может, выбранная ими смерть была лучше. Ведь сказала же Джоан: «Миссия жизни в том, чтобы постоянно искать нечто лучшее, а потом пытаться обменять саму себя на этот смысл».

Наконец госпожа Гороке вызвала их обоих и сказала:

– Прощайте, вы оба. Глупо прощаться, ведь час спустя вы не вспомните ни меня, ни Джоан. Ваша работа здесь окончена. Я подыскала для вас милое занятие. Вам не придется жить в городе. Вы будете следить за погодой, бродить по холмам и наблюдать за едва заметными изменениями, которые машины не успевают обработать достаточно быстро. Всю свою жизнь вы проведете в совместных прогулках, пикниках и походах. Я велела лаборантам быть крайне осторожными, поскольку вы сильно влюблены друг в друга. Я хочу, чтобы после изменения ваших синапсов эта любовь осталась с вами.

Они опустились на колени и поцеловали ей руку. Больше они никогда сознательно с ней не встречались. В последовавшие годы они иногда видели светский орнитоптер, мягко паривший над их лагерем; из машины выглядывала элегантная женщина. У них не сохранилось воспоминаний, чтобы понять: это госпожа Гороке, исцелившаяся от безумия, наблюдает за ними.

Их новая жизнь стала последней.

От Джоан и Желто-коричневого коридора не осталось ничего.

Оба очень сочувствовали животным, но для этого не требовалось участвовать в безумной политической игре милой мертвой госпожи Панк Ашаш.

Имело место одно странное событие. Недочеловек-слон работал в небольшой долине, создавая изысканный сад камней для какого-то важного чиновника из Инструментария, который впоследствии мог пожелать навещать этот сад пару раз в год. Элейн была занята погодой, а Охотник забыл, что когда-то охотился, и потому никто из них не попытался заглянуть в разум недочеловека. Он был настоящим гигантом, на грани максимально допустимого размера – в пять раз крупнее человека. Иногда он дружелюбно им улыбался.

Как-то вечером он принес им фрукты. И какие! Редкие инопланетные виды, которых простые люди вроде них не добились бы и за год прошений. Он улыбнулся широкой, застенчивой слоновьей улыбкой, опустил фрукты на землю и собрался уходить.

– Подожди! – воскликнула Элейн. – Почему ты принес нам это? Почему нам?

– Из-за Джоан, – ответил человек-слон.

– Кто такая Джоан? – спросил Охотник.

Человек-слон сочувственно посмотрел на них.

– Ничего страшного. Вы ее не помните, но я помню.

– Но что сделала Джоан? – спросила Элейн.

– Она любила вас. Она любила нас всех, – ответил человек-слон и быстро развернулся, чтобы больше ничего не говорить. С ловкостью, невероятной для столь массивного существа, он стремительно вскарабкался на красивые суровые скалы и скрылся из виду.

– Хотела бы я ее знать, – сказала Элейн. – Похоже, она была очень милой.

В том году родился человек, которому предстояло стать первым лордом Жестокость.